Как приручить дракона

Санни уезжала в Барселону. Мы стояли в аэропорту, среди блестящей, суетящейся толпы, обтекающей нас, как ласковая речная волна, мерцающая в солнечном свете, полирующая прибрежные камушки, среди людей, перемешивающихся между собой, как перетасованные карты, сменяющих лица, страны, паспорта, стояли вокруг сумок и чемоданов - я, Фрэнки, Джулия, Пенни, Кетлин, Майкл, Джуно, близнецы, Старина Джо, - быстро тараторили, желали ей счастливого пути и всяких глупостей, снимали на видеокамеру, брали с нее слово писать нам каждую неделю и позвать нас всех на свою первую выставку и первую свадьбу, смеялись и плакали. - Главное - не вздумай себя беречь! - сказала я, крепко обнимая ее на прощание, - У тебя, слава Богу, кости не стеклянные. Бросайся в самую гущу, бейся о стены, сбивай людей с ног, сталкивайся с жизнью. Ну, не мне тебя учить, правда? Санни шмыгает носом и вздергивает подбородок повыше, чтобы заблестевшие в глазах слезы не скатились по щекам, размазывая вызывающе густую черную линию подводки. - Я так буду скучать! По всем вам буду! Вы - самые прекрасные психи на свете! И мы все вдруг отчетливо осознаем, что навсегда останемся в памяти Санни такими, какие мы сейчас - разношерстая, цветноголовая орава азартных придурков в косухах, жадных до жизни и ощущений, веселых и беспечных, не задумывающихся о завтрашнем дне, не имеющих за душой ничего, кроме отличных воспоминаний, за которые любому порядочному человеку было бы стыдно. И мы понимаем, что вот оно - подлинное бессмертие. Санни тащит сумки к трапу - одна, ей не нравятся долгие прощания, она попросила нас остаться. На полпути она оборачивается, машет нам рукой. Мы отвечаем ей в двадцать ладошек, взметнувшихся, всплеснувшихся над залом ожидания, как прощальный фейерверк. - Главное - будь счастлива, кошка ты драная! - кричу я ей вслед, - Обязательно будь счастлива! Санни смеется, поднимает вверх два больших пальца - она обещает. Когда трап отъезжает, мы бежим провожать взглядами серебристый авиалайнер, шуметь и махать охапками увядших хризантем. Я запрокидываю голову, защищаю глаза от солнца козырьком-ладонью и смотрю на крошечную точку да воздушный хвост, прочерченный в небе - все, что осталось от моей дорогой девочки, которая почти пять лет была мне лучше, чем подруга, роднее, чем сестра, ближе, чем кровь к стенкам кровеносных сосудов, кроссовки к ногам, джинсы к жеребячьим коленкам. Копти сигаретами испанское небо, Санта-Мария. *** - Мисс Аня передает тебе привет, - жизнерадостно сообщил автоответчик голосом мистера Нойза, - Как выпадет свободная минутка - зайди в университет, чайку попьем. Все равно ты так редко сюда заходишь, что никто не осудит меня за короткость со студентами, - мы смеемся одновременно, я - здесь, он - за динамиком, - Надеюсь, этот сумасшедший тебя не достает. Удачи! Я печально улыбнулась. Не достает, не достает... Мне его недостает. Партии из "Пер Гюнта" насвистывались легко, точно писались при мне - я ходила по квартире летящим шагом танцующей фейри, перекладывая чудесные мелодии Грига на плебейское "тра-ля-ля" и "пум-пур-ум", но ни разу не сбившись с ритма. Мне, в нескольких поколениях американке, вдруг не стало ничего роднее этих норвежских мотивов. - Хорошо выходит, смертная. Я повернулась вокруг своей оси, приподнявшись на носочек, и обрушила на блудную голову Лафейсона сияющую, как горные снега на солнце, улыбку. - Привет, Локи. И был долгий-долгий взгляд, серебряной ниточкой соединивший души, протянувшийся, повисший между нами, и одним этим взглядом я рассказала ему все - про Санни, которая уехала, про мистера Нойза, который боится за меня, про то, что осенью хочется в город на реке. И я увидела, что он близок к своей цели, что ему остается совсем немного до триумфа, реванша, злорадного хохота - и знала, что готова пойти за ним по первому слову, несмотря ни на что, как знала, что дети рождаются от матерей, что зимой холодно, а летом тепло и трава зеленая. Локи протянул ко мне руки - и я перелетела через коридор, как птица, стремящаяся к югу. Он сомкнул пальцы за моей спиной, как дверцу клетки притворил - и не было на земле места прекрасней, чем эта клетка, не было и не будет. Ладони Локи скользнули под мою футболку, жарко прильнули к теплой коже живота. Я успела подумать в сладостном, головокружительном упоении, что теперь Санни не сможет ему помешать; и, должно быть, она сейчас сидит в самолете, иронически желает мне удачи и хохочет. - Волнуешься? - тихо спросил Лафейсон, коснувшись скулой моего лица. - Да, - честно призналась я, находя странное удовольствие в том, чтобы смотреть на него снизу вверх. - Первый раз? - Да нет, я и раньше волновалась... Нет, ну вот вечно я ляпну что-нибудь не то. Локи поднял голову и серьезно посмотрел на мою переносицу. - Ты спала с кем-нибудь? - суровость его тона могла соперничать разве что со строгостью учительницы, экзаменующей нерадивого студента. Мне стало смешно. - О, с кем я только не спала! - похвасталась я, - Сначала со своей плюшевой медведицей Пегги, потом с нашей домашней кошкой Ксеной... Он вдруг рассмеялся, откинув назад красивую гордую голову; хриплый его смех, похожий на карканье ворона, с каждым переливом словно очищался, становился звонче, светлее, и, наконец, засиял, как молодое солнце. Я смотрела и любовалась, щуря глаза, как будто для того, чтобы не ослепнуть. - И ты хочешь, чтобы это был я? - Ты мог задать менее идиотский вопрос, Лафейсон? - вздохнула я и закусила губу, украдкой рассматривая его напряженную шею, - Тебя же можно использовать как лакмусовую бумажку для выявления лесбиянок! - Отвечай, - с трогательной настойчивостью потребовал Локи, накрыв ладонью руну на моей руке. Он вдруг показался таким юным... Я, не удержавшись, погладила его по щеке. - Да. Что-то совершенно непостижимое рождалось в тот вечер, что-то первозданное и могущественное, как новый мир, созданный Одином, Вили и Ве из тела первого ледяного великана Имира. Целуя его соленые губы, я вспоминала Аудумлу, что лизала солёные глыбы на границе Нифльхейма - от тепла её языка из глыбы льда появился Бури, прародитель асов. Вскриками чаек, реющих над фьордами, срывались стоны, жемчугом падали с губ, как у девочки из сказки, что была награждена за доброе сердце даром обращать слова в драгоценности. Если правдива легенда о древесных прообразах людей, если первую женщину звали Эмбля - "ива", то в тот вечер я зацвела, как сухое миндальное дерево из новеллы о Кентервильском привидении. В тот вечер он, должно быть, тоже любил меня. *** Локи не ушел, остался до самого утра. Я лежала в его объятиях, раскрасневшаяся, смущенная, наблюдая за нервным подрагиванием его ресниц, и было в его лице что-то электрически напряженное, тонкое до режущего, неспокойное и живое. Я осторожно высвободила руку и отвела волосы с его лица. - Последний раз мне было так хорошо, когда я вырвал глаз смертному в Штутгарте, - сонно пробормотал Локи, и неверная, нездоровая его улыбка, бродившая по лицу, как заблудившиеся дети, была похожа на туманы Дании, про которые говорят - "баба-болотница варит пиво". - Сив, - сказал он. Но я помнила о своей божественной тезке, супруге молниеносного Тора - я не была уверена в том, какую именно Сив он зовет, и не ответила. Локи открыл глаза - они казались малахитовыми, словно вся радость земли была собрана в них, - и назвал меня: - Sigr Vinr.