Из жизни бабочек

      — Это охота?! — посол выплюнул слово столь презрительно, будто оно было склизкой и гадкой жабой. Его прекрасный лик даже перекосило, а пальцы сжали рукоять даги до побеления. Марк насупил брови и сделал осторожный шаг чуть в сторону — теперь все участники «благородного развлечения», именно так и было написано в приглашениях, оказались на виду. Придворные девицы недоуменно захлопали кукольными ресницами, кавалеры зашептались, но длинных тонкий копий ни одна из холёных ручек не выпустила — приказа прекращать забаву не было.       Лишь младшая принцесса, будто не заметив недовольства почётного гостя, продолжала мило щебетать и вглядываться с безумной улыбкой в стекающую из ран алую кровь, пачкающую серебристый мех и истоптанный снег.       Бесчестно пленённое крепкими путами животное рвалось из последних сил, не сдаваясь под натиском боли и страха. Оно билось диким неукротимым сердцем, огрызалось, яростно рыча, хватало оскаленной пастью древки в попытке перегрызть их — кровь яркими сочными брызгами орошала снег, клетку, мех, сверкала рубинами под тусклыми лучами бледного солнца, пьянила воздух и затмевала разум.       Волк, вернее, совсем ещё волчонок — единственное благородное существо на этой поляне — не скулил и не прятался, встречал острые копья и громкий смех яростным взглядом и гордой осанкой, лишь изредка шипя от боли и пошатываясь от нарастающей слабости.       Натаниэль чувствовал, как лёгкая дрожь стремительно нарастает, грозясь перевести пока ещё расслабленное тело в заученную веками атакующую стойку, как опасно хрустит и разбегается трещинами привычная маска пренебрежительной невозмутимости, как осыпается острым крошевом, казалось накрепко прилипшая, снисходительная улыбка.       Нет, эльфы, вопреки досужим россказням, совсем не являлись травоядными. Они убивали и птиц — меткой стрелой, — и животных — выходя один на один, противопоставляя клыкам и когтям лишь короткий нож. Честно добытая пища или отыгранная собственная жизнь — вот цель истинной охоты, которой эльфы беспрекословно следовали многие тысячелетия. А вот лишать кого-то драгоценной жизни ради красивого меха или тем более потехи — такое ни одному эльфу даже в бреду не могло прийти в голову.       — Неужели все люди охотятся так? — посол едва шевелил онемевшими губами, возмущение почти перевалило хребет хладнокровия, таких издевательств над зверем, лишённым всех шансов выжить, он не мог стерпеть — люди стремительно падали в его глазах на самое дно, желание развязать кровавую бойню нарастало в той же прогрессии.       Марк шумно задышал, кулаки уже давно хрустели, но пускать их в ход было глупейшей ошибкой, он и сам это прекрасно знал. Воин сгорал от стыда, ему хотелось кричать, опровергать, доказывать, но что за смысл кидаться пустыми высокопарными тирадами, если они все равно лживы. То, что в его краях охотились и, правда, лишь ради пропитания или спасения, совсем не было заслугой самих людей. Просто слишком длинна и сурова зима в его диком краю, слишком многочисленны и жестоки орочьи отряды, не дающие продуху, слишком мало времени у мужчин его клана даже чтобы просто вытянуть ноги в относительно мягкой тёплой постели.       Ему не оправдаться перед эльфом, взирающим в праведном гневе на глупых, изнеженных, не признающих проблемы детишек. Не взглянуть без стыда в глаза гордого дикого зверя, едва дышащего от потери крови и боли, но всё так же рьяно кидающегося на прутья несокрушимой клетки. Ведь он и сам такой же, как все — напыщенный, трусливый дурак.       — Да, кьярр вас всех дери!       Натаниэль настороженно вскинулся, его глаза расширялись с каждым вдохом посвежевшего вдруг воздуха, силясь впитать, впечатать все происходящее. Марк же ухнул в плотный туман дурмана и, с трудом фиксируя взгляд, в очередной раз повел себя ненадлежащим образом — абсолютно по-варварски.       Скрежет гнущихся железных прутов, возмущенный командный крик, женский визг. Схватка разъяренных, ослеплённых инстинктами зверей. Вертикальные зрачки против расширенных, до исчезновения радужки. Клацающие острые клыки, вырывающие клок из плаща. Грязные от земли, собственной и чужой крови когти, прочерчивающие глубокую царапину в опасной близости от глаза. Клок серебристой, резко пахнущей шерсти в судорожно сжатом кулаке. Вкус железа во рту. Рык — гортанный, злой — и вторящий ему победный вой.       — Ты всё испортил! Тупой солдафон!        Звон пощёчины, неожиданно сильной для узкой женской ладошки. Холод снега под распростёртым разгоряченным телом, хрустальный искренний смех и осторожное касание горячих, едва подрагивающих пальцев, стирающее кровь с лица.       — Спасибо… — словно дуновение невесомого ветра, будто во сне, но жар, растекающийся по всему телу, слишком ощутимый, чтобы пригрезиться. Но Марк, на всякий случай, сжал веки сильнее — стыдно. От слов благодарности невыносимо стыдно. И так же приятно.       — Да, не утруждайтесь, господин посол! Барон Рудэ и без ваших прекрасных глаз выкинул бы подобную дурость, ему не впервой. Это ж надо, волчонка дикого выпустить из клетки! А если б он принцессу укусил? — старик-камердинер, приставленный приглядывать за забавами младшего двора всё бурчал и ворчал, краснеющий с каждым словом Марк жмурил глаза ещё сильнее, словно от ударов.       — Как будто какой зверь в своем уме кинется на такую ядовитую жабу, — телохранитель выцедил, наконец, сквозь сжатые зубы свое отношение к жизни вообще и произошедшему конкретно и решился взглянуть суровой реальности в глаза. К счастью, рассерженная принцесса с прихвостнями уже успела отбыть во дворец и громкие истерики откладывались на неопределенный срок.Марк даже почти улыбнулся, но, увидев эльфа, одернул себя в привычную мину. Лишь саднящая свежая царапина отчего-то вгоняла в жар.       Натаниэль спешно отвернулся, будто бы проверить, скрылся ли зверь за опушкой, на деле же пытаясь утаить дрожащие пальцы, до сих пор ощущающие чужое тепло, разрывающее сердце странной тоской.       Пожалуй, охота выдалась на редкость удачной.