Из жизни бабочек

      Сумрачно, грязно и мерзко. Посол в очередной раз задумался, как же эти людишки умудряются сами выживать в своих неудобных городах. Улочки — узкие, кривые, ведущие непонятно куда — практически не освещались, под ногами чавкала земля вперемешку с помоями, из-за каждого угла недобро горели жадные взгляды затаившихся грабителей.       Марк, казалось, не замечал всех этих преград и продвигался довольно быстро к известной лишь ему цели. Натаниэлю не составляло большого труда незаметно идти следом, хотя мрачный каменный город и давил на него своей безжизненностью. Он не испытывал страха — это чувство было ему и вовсе не ведомо — мало кто в этом мире мог убить даже самого захудалого эльфа, что уж говорить о представителе одного из древнейших кланов, вошедшего в самую пору своей силы, да ещё и окружённого верными охранниками, скользящими бесплотными тенями чуть поодаль.       Он просто морщил изящный нос от слишком резких запахов, отдёргивал брезгливо руку, нечаянно коснувшись чего-нибудь склизкого, и едва слышно фыркал при виде нелепого оружия и хилого вида местных разбойников. Посол уже трижды был намерен повернуть в обратную сторону, но жгучее любопытство пополам с горькой обидой перевешивали даже гордость и гнали упорно вслед за своенравной зверушкой. Хотя, почему своенравной? Телохранитель же честно попросил выходной накануне и он, Натаниэль, сам же дал своё высочайшее дозволение. Проворочавшись в постели до самого утра, эльф так и не заснул, потом злился весь оставшийся день, а теперь предпочитал гнать все недостойные мысли о причине столь глупой незапланированной прогулки по мерзкому городу.       Марк продвигался по улицам и площадям уже полчаса, останавливаясь иногда под редкими фонарями, и сверялся с какой-то бумажкой. Наконец, он замер возле какого-то здания — судя по доносившемуся шуму питейному заведению. Натаниель облегчённо выдохнул — не дом терпимости и не особняк какой-нибудь беспутной аристократки. В последние дни — после памятной порки младшей принцессы — посол стал с негодованием замечать многочисленные знаки внимания своему телохранителю от замужних и вдовых придворных дам. К счастью, сам Марк был настолько бестолков, что не замечал ни призывных улыбок, ни кокетливых вопросов, ни откровенных поглаживаний бугрящегося мышцами тела. Натаниэля вся эта возня отчего-то раздражала, что неминуемо выливалось в едкие издёвки и нелепые капризы.       Воин, помедлив лишь несколько минут, нырнул в дверной проём и эльф с досадой услышал вырвавшийся гул безудержного веселья: шум разговоров, женский смех, звон монет, стук кружек и даже какая-то простенькая мелодия неизвестного инструмента. Он бестолково затоптался на месте: разум велел возвращаться в светлый дворец, любопытство — юркнуть следом в пристанище пороков.       В лицо ударило душным смрадным теплом. В нём смешался приятный аромат жареного мяса, кислый душок грошового вина, резкий запах потных тел и тот не передаваемый словами флёр, что неизменно окружает существ близко знакомых с обеими властительницами этого мира — Удачей и Смертью. Взору всякого посетителя открывалось обычное вроде для любой таверны зрелище: полутёмный зал с грубо сколоченными массивными столами и скамьями, дрожащие огоньки свечей и яркий жаркий зев камина, замызганная, залитая пивом и вином стойка, непременные рога тура на самом видном месте. Те же девицы с недурными формами, едва скрываемыми платьем, тот же массивный хозяин с масляными глазками на непроницаемом лице и крепкими руками, протирающими кружки, привычные гнусные морды завсегдатаев — посол не раз ночевал в придорожных заведениях подобного плана во время путешествия по имперским землям.       Вот только Натаниэль и сам был любимцем госпожи Удачи. Хрупкий и бесстрастный на вид он был опасным и беспощадным противником. Орочьи кланы не зря нарекли его «кровавым мотыльком» — сам Натаниэль предпочёл бы что-нибудь наподобие «порхающего в предзакатных лучах клинка, сотканного из лунного серебра», но, что взять с тупых, лишённых изящества и вкуса существ — и до сих времён стращали им своих детей. Люди просто не знали насколько далеко продвинулись эльфийские отряды вглубь орочьих владений в пору минувшей коалиции и бесстыдно приписывали победу себе, а сами лесные жители многозначительно помалкивали. И сейчас зоркий взор посла привычно выхватывал выбивающиеся из обыденности мелочи: обломанный нож, свисающий с правого рога; перекаты мышц под рубахой заплывшего жиром хозяина; чрезмерно звучные и бойкие хлопки подавальщиц по особо нахальным рукам; простое, но добротное оружие у каждого посетителя; уверенность и твёрдость в любом движении хмельных вроде бы тел.       Да, это была не простая таверна. Здесь не было оборванцев, плутов, ворюг, да даже простых горожан. Всякий в этом помещении был воином — наёмники, охранники, охотники за головами, бывшие гвардейцы — а, значит, ход сюда случайному посетителю заказан. В чём сразу же и убедился Натаниэль, сначала почувствовав, а потом и увидев парочку громил с любезными улыбками на обезображенных шрамами лицах — вышибалы оказались под стать самому кабаку.       — Ты, верно, не туда угодила, милочка?! — лицо эльфа под капюшоном исказило от гнева — он осознал причину широты ухмылок. — Нынче у нас дружеская встреча и чужих пускать не велено.       — Али нанять кого хочешь? Для охраны там или ещё чего? Так, завтра подходи, красавица! — увесистая рука опустилась на хрупкое плечо, бережно поглаживая, двинулась вниз по спине — Нат покраснел и затрясся от едва сдерживаемого раздражения. — Али боишься одна идти? Могу проводить!       Оглушающий гогот впился острыми шипами в уязвлённую гордость и неизвестно смогли бы выжить братья Кучпа — прославленные на весь город задиры и драчуны — после атаки файерболом, теплящимся в левой ладони эльфа, если не случай. Да-да, тот самый великий и ужасный господин Случай — возлюбленный ветреной Удачи.       Дверь резко распахнулась и в зал влетело нечто, снёсшее с ног и самого эльфа и опешивших вышибал. Звонкий девичий голосок пробился в правое ухо и велел двигаться вперёд, нога в грязном — Натаниэль был в этом уверен — сапоге подпихнула в нужную сторону. И с чего он вдруг последовал чужой указке было непостижимо и самому, но эльф прошмыгнул между ногами — людей и стола — и бодро пополз в сторону стойки, скрываясь в темноте — а также смраде, пыли и объедках, как непроизвольно подметила его брезгливая сущность. Сзади раздавалось восторженное пыхтение, в задницу периодически упиралась чья-то голова, отчего Натаниэля мерзко передёргивало. А от успокаивающего шёпота — «Не робей малышка — пробьёмся! А этим блудникам я попозже все загребущие лапы оборву»! — и вовсе хотелось провалиться или разнести всю округу хорошим файерболом.       Вскоре уже большая часть посетителей с улюлюканьем и хохотом наблюдала за попытками грузных, неповоротливых вышибал поймать двух невеликих, сноровистых девчонок. Первые с отборными ругательствами наперевес топали между столами, хватали ручищами воздух, переворачивали кружки и плошки, вступая попутно в перебранку с недовольными, лишившимися пищи и выпивки наёмниками. Вторые ползали между ногами, небрежно перепрыгивали через встречающиеся преграды, с лёгкостью уворачивались от тянущихся к ним рук, отбивались добытыми вилками от особо настойчивых помощников, пинались и ловко метали кости и черепки — достопочтенный Кузьма Длинноус лишился в ту ночь почти половины посуды.       Когда их зажали у самого камина Натаниэль всё же разглядел свою — вернее, братьев Кучпа — спасительницу: низенькая, крепенькая, рыжая. А ещё болтливая, наглая и грубая — жуть как хороша. И если сначала эльфа бесило только то, что его принимают за девчонку — задница вся в синяках от ощупывающих рук и лицо пылает от похотливых предложений, — то позднее его лихорадило от сочувствующих сюсюканий вздорной девицы. Между прочим, в мужских портах и рубахе вместо платья пристойной длины и покроя.       — Леди не сдаются живыми! — прошипела и взъерошилась — не хуже разъярённой кошки — рыжая, прижимая запыхавшегося эльфа к стене — закрывая своим телом от блудливых рук и жадных взглядов.       — Леди не скачут, будто белки по столам, — загремело над ухом, и огромные ручища вздёрнули обеих беглянок кверху — это хозяин Кузьма Длинноус перестал сокрушаться учинённому ущербу и взялся за проблему лично. — И не заявляются без приглашения на сторонний праздник.       — Да мы, может, и не чужие, а вовсе свои! — девчонка даже в таком положении не сдавалась: сучила ногами в попытке пнуть хоть кого-нибудь, размахивала руками, ощеренными погнутыми вилками, сплёвывала бесстрашно в ближайшие лица кровавую слюну. Натаниэль же, напротив, выжидающе обмер, боясь неосторожным движением скинуть капюшон — совсем рядом за богато накрытым столом сидел его телохранитель, разговаривая с каким-то седым воякой.       — Эй, Длинноус! — поднялся со своего места и предводитель ватаги — эльф заметил на его груди массивный крест с багряными краями, отличавший того от простых наёмников, носивших одноцветные знаки. — Кого ещё кьярры принесли мне в дар!       Толпа зашлась неровным захлёбывающимся смехом, перемежающимся здравницами и шутками — батьку своего здесь явно уважали и любили. Натаниэль расслышал в общем гуле и голос своего телохранителя — сердце остро кольнуло от незваной обиды. Он замотал головой, отгоняя глупые назойливые мысли — из-под капюшона выскользнул длинный льняной локон.       Восторженный многоголосый вздох прервался истошным визгом и не менее душераздирающим воплем боли. Нат шлёпнулся на многострадальную часть тела и осторожно выглянул из-под края капюшона — любопытство не только кошек губит. Рыжая, победно скалясь, застыла в оборонительной стойке, рядом с ней заливался бранью Длинноус, баюкая прокушенную руку. Озлобленные ухмылки раскрывались вокруг чуть медленнее, чем обнажались клинки — Нат, предвкушая удовлетворение, встал рядом с девчонкой и принялся растить новый файербол в левой ладони.       Безмолвие упало гнетущим пологом. Напряжение затрещало в огоньках свечей, взвинчивая нервы и мышцы до предела — довольно и одного неосторожного слова, чтобы вспыхнула даже не драка — настоящая битва.       — Буде! Ну, ладно дитятки потешились! А ты, Хьярти Бессмертный — сорок зим в обед, а туда же! — седовласый воин подошёл неслышно, от его слов предводитель зарделся, как невинная девица, и вдруг рассмеявшись, кинулся к рыжей воительнице.       Натаниэль едва не раскрыл рот от удивления, — и именно это замешательство спасло таверну от пожара, а Хьярти остался при своём прозвище ещё некоторое время — когда, казалось бы, непримиримые противники вдруг принялись обниматься и целоваться. Ватага взорвалась одобрительными криками, злобное напряжение растаяло и даже укушенный Кузьма казался счастливым.       — Ты не боись, малышка! Это дочка его, Сольвейг Прекрасная. Испытание то было для неё перед первым походом! — разъяснил Длинноус, перекрывая своим шёпотом возобновившиеся здравницы. — А ты-то чья будешь, красотка?       — А это, похоже, моя! — свирепая усмешка рассекла лицо Марка, от его едкого тона эльфа кинуло в холод. А тот, демонстративно забряцав ремнём, уже выдернул закутанное в плащ существо в середину зала на всеобщее обозрение.       — Не смей! — по широкой спине телохранителя заколотили маленькие, но твёрдые кулачки — это Сольвейг бросилась спасать новообретённую подружку, мгновенно выдумав в своём добром сердце слёзную историю несчастной любви. — Не смей её обижать! Она такая нежная, хрупкая, ранимая! Она ради тебя в ночь бросилась, а ты?! Тупой солдафон! Её же любить нужно… и защищать!       — Ага, нужно. Защищать. Только от неё! — Марк, окончательно разозлившись, скинул рыжую с себя и сорвал капюшон. В тусклом свете свечей и пламени камина прекрасный лик эльфа оказался ещё более притягательным. Даже надменный взгляд и презрительно поджатые губы не могли испортить его.       «Эльф! Эльф… Настоящий эльф!» — пронеслось по залу волной восхищения и даже в самых чёрствых сердцах забилось желание хотя бы любоваться его великолепием, а то и припасть к грязным сапогам или оборванному подолу плаща. Счастливчики, успевшие облапать эльфа во время погони, с глупыми улыбками уставились на свои руки. Братья Кучпа замерли в благоговейном ужасе, вспомнив все сказы о невероятной магии перворождённых, и громко вознесли молитвы госпоже Удаче, что не повернула к ним сегодня свою филейную часть.       — Эльф… — едва слышно прошептала маленькая воительница и свалилась недвижным телом под ноги, вернувшегося в обыкновенное величие Натаниэля.       — Ну вот! А ещё на орков просится. А сама от вида одного-единственного эльфа в бесчувствие падает! — Хьярти поднял своё дитя и бережно уложил на скамью.       Марк присел рядом, бессильно сжимая кулаки и хмуря брови — ему казалось, что он испортил всей ватаге праздник, приведя пусть и случайно сюда эльфа — высокомерного и холодного чужака.       — Эх! Какая бы девка из него вышла! — горестно стеная рядом опустился один из бывалых воинов. — Браги! Да побольше!       Загромыхали скамьи, застучали нетерпеливо тяжёлые кулаки, забегали тут же весёлые подавальщицы, наполняя зал смехом, теплом и каким-то особым уютом — наёмнику-то что, где выпивка да женщина, там и дом.       — Слушай, а чем ты волосы моешь? Я уже и пивом пробовал, и мёдом, но такой шелковистости никак не добьюсь… — рядом с Натаниэлем остался лишь совсем молодой парнишка и с жаром стал выпытывать секреты эльфийской пригожести. От глухой обиды — этак его даже орки не игнорировали, а уж на что к красоте существа невосприимчивые — у посла на лбу даже морщинки залегли, губы сжались в едва заметную линию, левая ладонь нестерпимо зачесалась, видимо, от нерастраченных файерболов.       — Ну, не обижайся, Ваша Перворождённость, или как там к эльфам положено обращаться, Марк? — руки предводителя легли на плечи и мягко развернули в сторону главного стола. — Парни в моей ватаге простые — варвары — что с них возьмёшь? Давай, присаживайся! Это ничего, что ты без подарка! Ешь! Пей! Не в мою ведь славу — подумаешь сорок зим — эка невидаль! Саму госпожу Удачу благодарим да милости её в новом походе просим! Да и владычицу Смерть не забываем — молим лишь отсрочки, да не навсегда, до следующего боя!       Так, уговорами и втиснули обиженного эльфа между нахмуренным Марком и очнувшейся Сольвейг. Вложили в изящные длани кубок деревянный с вином получше да и принялась дальше за пирушку разудалую. Взрывы хохота в разных концах зала перемежались степенными разговорами о житье-бытье, обстановке на границах, предстоящем походе в неизведанные доселе земли. Звучали и здравницы во славу именинника, хозяина таверны — изрядно разорённой, но для своих Кузьме Длинноусу и сломанного ножа не жалко — и женщин, сопровождающих воинов всю их сознательную жизнь.       Словно наяву увидел эльф и Удачу, и Смерть — двух сестёр, что рука об руку следуют по пятам настоящего мужа. В глаза обеих заглядывают наёмники каждый день: в синие — с радостью, в пустые — с опаской. И для любого из них нет большего счастья, чем уйти в честном бою без страха, с надеждой, что закрыл брата-друга собой — с благодарностью принять костлявую руку помощи — отпустить ветреную красавицу туда, где ещё не сложили в отчаянии оружие.       Встрепенулось в груди Натаниэля позабытое под слоем скуки чувство небывалой свободы, охватывающее в битве с достойным упорным противником. Задрожала рука, потянувшись к даге, разлилось по мышцам приятное напряжение — тонкий, едва уловимый запах крови пьянил не хуже вина. Тяжёлая рука Марка легла на плечо — тёмные глаза с пляшущими огоньками дикой ярости оказались совсем близко. Нат сглотнул вязкую слюну — стало странно — тревожно и радостно одновременно.       — Остыньте, господин посол! В этой таверне желание прирезать вас возникает только у меня! — Нат осторожно выдохнул, чтобы не выдать волнение и смущение — воинственный дух, витавший над этими людьми, захватил его полностью — и убрал ладонь с рукояти даги.       Рядом рассмеялась Сольвейг и бесстыдно положила свою горячую — во всех смыслах — голову ему на плечо. Эльф безуспешно подёргался, пытаясь скинуть назойливую девицу, но та лишь крепче ухватилась сильными пальцами. Вино и пиво лились рекой, песни — походные и похабные — бурным потоком, колкие и тёплые слова обрушились на остроухую голову дождём, тычки, хлопки и объятия накрыли лавиной. Эльф сдался и, перестав вздрагивать от прикосновений чужих рук, попытался получить удовольствие — в конце концов, здесь он всего лишь незваный гость. Незнакомая незатейливая мелодия растеклась по залу тёплым ручейком, затем подхваченная голосами воинов захлестнула неистовой волною и эльф не заметил, как стал подпевать.

Выше кубки за друзей, Пьём по-честному, до дна, Жизнь у всех, у нас одна.

      Даже Марк расслабился после пятой кружки отборного гномьего пива, а увидев, как панибратски обращаются вояки с надменным послом позволил себе улыбнуться. С шумной ватагой Хьярти, имевшего тогда кличку Косматый, Марк познакомился ещё желторотым юнцом, осиротев после очередного прорыва. Тогда он потерял не только отца, и прочих родственников мужского пола, но и две пограничные цитадели и почти всё войско, призванное непоколебимо охранять северо-восточную границу империи, а на деле едва отбивающееся от многочисленных орочьих отрядов. Оставшись буквально голым во главе горстки таких же безусых юнцов, он умудрился продержаться почти три недели в последнем оплоте, преграждавшим оркам путь в богатые внутренние земли.       А Хьярти просто пробегал мимо, возвращаясь домой из очередного похода… Да так и остался на целых три года за жалкие гроши, став новоявленному барону Рудэ и наставником, и советником, и отцом. Имперская подмога — две сотни спешно собранного по темницам ворья — явилась лишь спустя месяц и, наделив Марка всеми полномочиями, спешно убралась восвояси, забрав почти все ценности в качестве оплаты каких-то просроченных пошлин.       Марк снова расплылся в довольной улыбке, с радостью подставляя опустевший кубок под струю пива. Рядом кто-то засмеялся, хлопнул по плечу — Хьярти завёл новый разговор о былых временах, пеняя на все те поступки, за которые барону Рудэ было стыдно до сих пор. А ведь он и Сольвейг помнит ещё совсем крошкой — неугомонной, вздорной и упрямой — ликом и норовом та пошла в мать. Тогда нашествие Северных бестий — жён, сестёр, дочерей и матерей — не дождавшихся своих мужчин из похода и нашедших их в чужих постелях да с пустыми кошелями, едва не стоило только отстроенной цитадели. Ватага Хьярти увела своих женщин домой, оставив юному барону вымуштрованное войско, остатки добычи из последнего похода и чувство горького одиночества, тесно перевитое с уверенностью, что теперь он один из них — доблестный муж двух владычиц: Удачи и Смерти.       Теперь, глядя на лихо отплясывающую рыжеволосую девчушку, он чувствовал разгорающиеся внутри гордость и тревогу, словно и, правда, стала она сестрой — не по крови, так по духу. А та веселилась во всю прыть — кружила в танце и отца, и Кузьму и даже эльфа. Натаниэль раскрасневшийся, но не потерявший от этого и толики своей красоты и вовсе вёл себя как глупый мальчишка. Вместе с другими юнцами он танцевал, кричал похабные песенки, прыгал через столы, состязался в искусстве пития крепкой браги, хвастливо рассказывал байки и даже учил кого-то эльфийскому. Телохранитель лишь успевал кивать в ответ, ведь после каждого выигрыша эльф с горящими от радости глазами непременно докладывался и без похвалы не отставал.       А вот как тот умудрился проиграть Сольвейг желание в очередном дурацком состязании Марк проворонил. Обернувшись на громкие восторженные вопли, он побагровел — от стыда и гнева. Рядом, небрежно опрокидывая стол, поднялся сам Хьярти.       Их губы, казалось, прилипли друг к другу, а ручки девицы крепко вцепились в эльфа до синяков, не позволяя отстраниться и выдавая зачинщика. Красные от прилива крови и духоты лица отпрянули друг от друга — Натаниэль выглядел смущённым, Сольвейг довольной — оба возмущенно заорали, оказавшись вздёрнутыми за шкирку вверх. Хьярти тряхнул легонько брыкающуюся дочь и приложился — не больно, но обидно — к напросившейся заднице. Марк пообещал подопечному длительные и медленные пытки по возвращении во дворец и, забросив на плечо, решительно двинулся к выходу.       — Отпустить нас… немедленно! — эльф вяло попытался выбраться из медвежьих лап телохранителя, но в итоге лишь устроился удобнее. — Мы это… петь изволим! — Петь? На эльфийском? Ой, батя, дозволь! Дозволишь ведь? А я слушаться буду! Правда-правда! — Сольвейг вырвалась из объятий отца и уже прыгала вокруг него — оправдывая своё детское прозвище — упрашивая сменить гнев на милость. Хьярти Бессмертный грозно сдвинул брови и рассержено махнув рукой, уселся обратно за стол. Он мог сколько угодно ругаться и грозиться, даже шлёпать провинившееся чадо, но отказать этому бельчонку, заглядывающему чистым взором прямо в душу, никогда не мог. Даже в поход с собой взял, наплевав на все обычаи и приметы.       — Мы ещё не настолько на… наклюкались, чтобы в этом мерзком рассаднике кровососов зазвучали эльфийские баллады! — Натаниэль, шатаясь, подошёл к ошарашенному таким неблагозвучным описанием любимого трактира Кузьме, и едко ухмыляясь, забрал у того грубое подобие музыкального инструмента.       Взобравшись на стойку, эльф небрежно провёл по струнам, мгновенно отозвавшимся мелодичными звуками. Лица людей разгладились, они расселись кто куда и, кажется, даже перестали дышать. Весь вечер среди этой шумной непосредственной ватаги Натаниэль чувствовал себя безумно одиноким. Он видел незримые крепкие узы, связывающие всех этих людей в один тесный тёплый клубок — семью, хотя, скорее, стаю. И ему невыносимо захотелось тоже стать диким зверем, — на один лишь вдох, не более — одним из них. И эльф запел — слова, переплетаясь с чувствами, вырвались на свободу, ожили перед взорами наёмников, захватили в плен, подчинили себе сердца, вывернули наизнанку души.

Древние камни в сердце веру словам хранят Средь веков так бесславно забытым… С ними шли на врага, и эхом вторили в такт сердца. И упавших друзей от копья закрывали крылом перебитым.

      Эльф замолчал. Сердце билось раненой птицей о прутья-рёбра и ему вторили десятки таких же гордых и неистовых существ. Когда его стащили со стойки и зажали в крепких объятиях, обливая соплями и слезами, он окончательно убедился в животной сущности всех людей, но милостиво решил делить их отныне на своих и прочих. Когда шмыгая носом, сам Хьярти Бессмертный хлопнул от души по плечу — едва не уронив носом в грязный пол — и неловко прошептал: «Я бы доверил тебе даже спину», — Натаниэль понял, что принят в стаю. Он бросил победный взгляд на Марка, прячущего улыбку за полной кружкой браги, и вновь взялся за струны — ночь только началась.

Там, где сойдутся семь дорог, Где в песнь сольются семь ветров, Остановись и обернись, и вспомни дом родной. Всего лишь несколько шагов… Тепло, и свет, и отчий кров… Тебя так ждут домой…

      Эти счастливые воспоминания стали самыми дорогими сокровищами Марка. Не раз в тяжелые времена они спасали воина от отчаянияния и тоски, приглушали боль, заставляли двигаться вперёд. Ведь тогда он и представить не мог, что его стая больше не вернётся домой — сгинет где-то на той стороне Ухары. Он не будет оплакивать соратников, лишь попросит у смерти отсрочки — до следующей битвы, а у её сёстры хоть кривой ухмылки. Встретив уже после войны сгорбленного иссохшего старика, не признаёт в нем здоровяка Кузьму и даже россказням о том, что якобы спеленутую и опоенную зельем Сольвейг оставили перед походом у него, не поверит.       Ведь никто не расскажет барону Рудэ, что помчатся Северные бестии на поиски любимых своих, да встрянут прямо в ту войну проклятую; что пропустит один-единственный выпад надменный Кровавый мотылёк, но дрогнет рука Сольвейг Рыжей Белки, не в силах пронзить горячее сердце, бьющееся не для неё. Но всё это случится потом, а сейчас чарующий голос Натаниэля вселяет надежды в их души; дарует силу и твёрдость рукам, остроту — мечам; заставляет плакать и смеяться; велит — беспрекословно — жить и любить без оглядки и сожалений.