Из жизни бабочек

      Зла уже не хватало.       А они всё лезли и лезли, словно мыши в обоз с зерном. Уж кого только Марк не вылавливал за минувшие две недели: и полураздетых горничных, и не менее оголённых придворных дам, и безусых юнцов при полном параде, и даже, однажды, саму младшую принцессу в столь непристойной позе, что сомнений в её намерениях больше не осталось. Теперь воин понял, зачем его наняли — эльфы просто брезговали сами прикасаться к людям, а тех из спальни, а то и кровати господина посла приходилось буквально за космы вытаскивать.       Допекло. До зудящей обугленной корки, до шального желания — содрать, расцарапать, разорвать болью душащую пелену раздражения.       Но он привычно отдёрнул пальцы — нельзя, недопустимо. На кону слишком дорогое, чтобы оступиться — отступить.       В странно тяжёлой голове вновь засвербело, навязчиво-бесцеремонно, нелепыми мыслями: и что только все нашли в этом тощем наглом мальчишке? Ведь тот смеётся, смеётся презрительно, с высоты своего опыта и могущества над жалкими попытками заинтересовать или увлечь. Но мир вокруг, лишившись рассудка, бросился в едином порыве на осаду блистательно-неприступного эльфа, не оставляя ему, Марку, ни выбора, ни передышки.       И что в нём такого — притягательного? Безупречные черты лица, эффектная улыбка, шёлк длинных волос и тонкое сложение? — при дворе подобным каждый второй может похвалиться или купить. Тогда, может, заострённость ушей и прозрачность кожи? Витиеватость высокопарной речи? Нечеловеческое изящество движений? Ну, не на твёрдость же в кажущихся холёными руках или щемящую пустоту за яркой радужкой насмешливых глаз повелась эта пресыщенная толпа?       Кьярр их всех дери! А ведь и сам туда же — смотрит, не отрываясь на сочные лепестки губ, аж в горле сводит, как хочется…       Пить! Пить ему хочется, устал весь, замаялся дородную супругу герцога Маринета выдворять из-под кровати — подумать только, до чего докатился! — пустыми ножнами, а потом и самого герцога — уже пинками, — притаившегося в шкафу.       Тьфу. На всех! Кьярр! — до чего слепит! Хоть глаза закрывай.       — Прошу! — раздалось неожиданно вкрадчиво над самым ухом, и телохранитель, вздрогнув, подскочил с мягкого сиденья, на котором только-только уютно устроился.       Тут же рухнул обратно в скрипнувшее негодующе кресло и неохотно открыл глаза — «что ещё там в голову дурную эльфью пришло?» Посол стоял совсем рядом — как только умудрился незаметно подобраться — и с ласковой улыбкой, вгоняющей в дрожь, протягивал высокий бокал с вином. Эльфийское — это Марк, даже не пробуя, по одному запаху мог сказать. Он нахмурился и осторожно взял приятно прохладный фужер — странная щедрость пугала.       — Ну же, попробуйте! Неужели опасаетесь яда? Думаете, мёртвым окажитесь более полезны?! — в голосе Натаниэля, вместо привычной колкости, тень волнения — Марка бросило в холодный пот. В груди тревожно замерло, мозг заметался в поисках достойной причины отказа и путей к отступлению.       Эльф же, словно читая мысли, придвинулся совсем близко, длинные волосы мазнули по рукам трепещущим крылом, одуряющий цветочный запах пропитал сам воздух, во рту Марка мгновенно набралось вязкой горчащей слюны, будто одуванчиков наелся с какой-то дури.       Дальнейшее показалось дивным сном: чужие губы коснулись тонкого стекла в его собственных руках и тут же отпрянули, орошённые искрящимися капельками вина. Невыносимо захотелось сглотнуть, смочить иссушенное вмиг горло, и Марк понял, что стоит, открыв рот, что явно не прибавило ему ума в глазах посла.       — Пейте! — Натаниэль, потеряв терпение, вернулся к обычному приказному тону.       Марк помотал головой, прогоняя наваждение, и торопливо глотнул из бокала, кажется, в том же месте — губы приятно защипало, от вина, конечно, да и в жар бросило от того же.       Весенней свежестью растеклась пузырящаяся жидкость во рту, бурными ручьями зажурчала по венам, бойкой капелью забился пульс, звонко отзываясь в опустевшей от всех тревог голове. Перед глазами зашумел новорождённой листвой, умиротворяя, дремучий лес. Сладкий воздух колким ветром ворвался в грудь, распирая до острой боли и такого же наслаждения.       Магия.       Кьяррова магия!       Марк понимал это ясно, как никогда раньше, но противиться не мог — не хотел. И вдыхал, ведомый ритмом чужого сердца, оглушающе бьющегося между вековыми стволами, всё глубже и реже. Он чувствовал, даже видел, как стекают грязными мутными струйками злоба, раздражение, ненависть, зависть, похоть — и его собственные, и чужие, прилипшие от дурных слов, поступков и взглядов обитателей дворца, — всасываются в тёмную, пышущую жизнью землю, пробиваясь тут же острыми нестерпимо зелёными ростками.       Постепенно взор мутнел, лес расплывался, растворялся в сизом тумане; расслаблялись, скрученные беспрерывным напряжением в плотные узлы, мышцы — того и гляди, ноги подкосятся — до приятной истомы и полного удовлетворения, как после доброй драки с верным другом до честной ничьей.       Больше не раздирало на части от назойливых мыслей, не взводило тугой тетивой в преддверии опасности, не стесняло грудь в ожидании едких слов и уязвляющих гордость приказаний.       Легко!       Так легко, что можно свернуть с выбранного кем-то другим пути. Даже насмешливый взгляд эльфа уже не удержит, да тот и не держит, и, кажется, никогда не держал — цепь, сдавливающая шею, ведёт совсем не к его изящным пальцам, лихорадочно теребящим пуговицы-жемчужины.       Теперь Марк шагнёт, точно шагнёт — по собственной воле приблизится к зияющей наяву пропасти в чужих глазах!       — Не далее как после обеда нас посетила блестящая мысль, как оградить нашу персону от нежелательных посягательств. Изволите узнать? — словно холодной водой окатило — Марк мгновенно отрезвел, взъерошился, подобрался. От наваждения остались лишь взрывающиеся на языке талой водой пузырьки.       — Изволю, — неохотно протянул воин. Идея, пришедшая в светлую голову эльфа, заметно попахивала жареным, а то и палёным, но отказаться — себе дороже. Марка едва не потряхивало при воспоминании о неумолимой настойчивости господина посла в исполнении своих «блестящих мыслей».       — Вам стоит устроить засаду.       Столь здравое предложение удивило и неожиданно вызвало внутреннее согласие, но Марк не спешил с ответом — лёгкая победа портила настроение эльфа даже сильнее чем стойкое сопротивление, уж кому как не телохранителю, проверившему на собственной шкуре и то, и другое, помнить об этом.       Он жадно глотнул прозрачной жидкости — ухнуло терпким теплом до самой утробы. Пригубил вновь, медленно, смакуя каждую каплю — тщетно. Лишь едва уловимая горчинка сквозь фруктовую сладость.       А ведь он так и знал — неурочная весна не в вине. Запершило, раздирая натужным кашлем иссохшее нутро, до самого сердца.       Марк допил залпом прохладный напиток. Не отпустило — не отступило.       Неутолимая жажда злила, сводила с ума, и скоро от едва обретённых безмятежности и уверенности не осталось и следа. Всё выжгло жаром непонятного гнева то ли на эльфийскую магию, то ли на себя самого. Марк резко отставил бокал, тот обиженно задребезжал, вторя ржавому обломку, засевшему где-то в груди. Спросил в лоб, надеясь на ссору:       — И где же?       — Там, — эльф невозмутимо кивнул в сторону роскошного ложа и совершенно серьёзно уставился в лицо багровеющего телохранителя, — только сапоги снимите.       От звона хрусталя и неразборчивой, несмотря на громкость брани стража за дверьми вздрогнула, а от последующего мелодичного смеха боязливо сжалась, лишь секретарь, занимавший смежные покои, укоризненно покачал головой и добавил в дневник путешествия новую запись:       «Люди отличаются непроходимой тупостью, излишним упрямством и безусловной слепотой к подлинной красоте!»