Из жизни бабочек

      Красные обветренные губы раскрывались навстречу редкому снегу, мокро проблёскивали в свете тусклых фонарей и плавили выпестованную веками маску презрительной невозмутимости. Элинэля почти трясло — его господин смотрел на эти толстые нелепые губы так голодно, будто хотел их коснуться. Это было не просто странно — страшно.       — В горах всё занесло уже месяц назад. Ко дню новогодия мы всегда строили снежную крепость, — уставший голос, расслабленная поза, расстёгнутый мундир, растрёпанная грива чёрных волос, даже меч и тот брошен небрежно рядом — таким, домашним, своего телохранителя посол раньше не видел.       Было ли дело в недосягаемых звёздах, сверкавших этим вечером нестерпимо ярко, или в странной — для огромного, гудящего обычно до глубокой ночи дворца — тишине, или в завораживающем танце нежных снежинок, таких редких и тем невероятно дорогих гостей в этих краях, но Марк стоял вот так, на балконе, уже больше часа. Натаниэль долго не решался выйти следом, боясь спугнуть дивный вид расслабленного зверя, пока не заявился секретарь с кипой бумаг и твёрдым намерением заставить господина прочесть всю эту человеческую чепуху.       — День новогодия? — голос чуть дрогнул, исключительно от холода, но разве это повод возвращаться в тёплую комнату?       — День, вернее, ночь, когда сменяются года, — пальцы воина сжались в привычный кулак, затем резко разжались, чтобы опуститься на перила. Совсем рядом. Настолько, что у Ната перехватило дыхание.       — Люди устраивают праздник? — он спросил, не отрывая взгляда от своей руки медленно, но верно скользящей по холодной балке.       — Да. Даже самые нищие крестьяне достают лучшую одежду и припасают подарки для детей. Солдаты получают увольнения и прибавку к жалованию, богатеи закатывают роскошные ужины с танцами и одаривают, хоть мелочью, всех работников. А здесь завтра состоится самый грандиозный бал на этой стороне Ухары. Всё, как обычно. Только ещё больше блеска, лоска, вина и дурацких традиций, — слова вылетали вместе с облачками пара, большие ручищи выделывали бессмысленные кульбиты в воздухе, тяжело обрушиваясь на перила в самых непредсказуемых местах. Отрешённость и спокойствие воина таяли быстрее снега на его одежде — к концу невероятно длинной речи тот практически шипел, испаряясь с разгорячённой кожи.       Натаниэль же был уязвлён собственным упорством — коснуться чужих рук не удалось ни разу, а очень хотелось.       — Каких традиций? — новый вопрос вызвал некоторое замешательство в стане противника, и последняя попытка увенчалась успехом — ледяные пальцы опалило жаром. Марк тут же отпрянул, будто от боли, глаза расширились на мгновение и тут же резко сузились. Эльфу осталось лишь проглотить вздох сожаления, едва не выдавший заинтересованность.       — А вот это не ко мне, господин посол. Я тут неотёсанный варвар с границ! — раздражение выплёскивалось через край, от сдержанности не осталось и дымки — Марк нервно дёрнул ворот мундира, привычно вцепился в меч, будто в руку надёжного друга.       Натаниэль изящно небрежно отмахнулся от секретаря, протиснувшегося, наконец, на маленький балкон, и невозмутимо бросил побагровевшему телохранителю:       — Так, извольте изучить к предстоящему торжеству. Мы не желаем краснеть за ваше недостойное поведение вновь.       Посол удовлетворённо отметил несдержанный рычащий выдох воина и одним мановением тонких пальцев отпустил того прочь. Ему и самому следовало подготовиться: выбрать соответствующий наряд, ознакомиться с традициями и придумать достойный подарок для императорской семьи.       Базар встретил беспрерывным мельтешением, громким гомоном и праздной суетой — вроде всё, как обычно, но что-то неуловимо радостное скользило в движениях и разговорах людей, даже товары казались ярче, привлекательнее, а раздражавшие раньше запахи — аппетитными.       Натаниэль и сам не понял, как оказался в этом шумном месте, а вопрос зачем и вовсе отгонял, словно назойливую муху. Он медленно шёл мимо прилавков, привычно огибая людей, вглядывался в разноцветные кучи ненужного барахла, изредка морща нос от обилия резких запахов. За спиной неслышно, практически бесплотными тенями, двигались охранники из числа свиты, и громко топал секретарь — подарки для императорской семьи давно достали из дорожных сумок, но посол категорически объявил побег из заполненного разряженными кавалерами и истеричными дамами замка послеобеденной прогулкой.       Он ничего не искал, взгляд вяло скользил сквозь мельтешащую толпу, не находя причины зацепиться. Но эта праздничная суета вместе с холодным воздухом потихоньку заполняла и его. Что-то непонятное толкалось в груди, не позволяя уйти. Что-то жгло в предвкушении — до улыбки настолько близкой к настоящей, что секретарь едва не вздрагивал.       Подобное торжество было для эльфов новым — они сами встречали приход весны, размышляя о судьбах мира в тишине, и оттуда вели счёт годам. А люди — шумно и восторженно — готовились к выдуманному ими же самими рубежу времён как к встрече близкого сердцу гостя. Это казалось странным, но отнюдь не глупым. А ещё невероятно увлекательным, настолько, что посол не стал избегать возможности хотя бы взглянуть на развесёлую кутерьму.       Он ходил по галдящим рядам ещё час, ослепительно улыбаясь чумазым детишкам, просящим монетки, раскрасневшимся от мороза тёткам, норовящих угостить разносолами лесных красавцев и даже степенным лавочникам, скрывающим ответную ухмылку в пышных усах. В этой разномастной толпе Натаниэлю дышалось легко, почти как в собственном лесу. Поэтому, заприметив у лавки с нехитрыми украшениями форму со знакомым гербом — рычащим медведем, попирающим обломок скалы, — невозмутимо направился к ним, поздороваться. Открытый рот захлопнулся неприлично быстро — сам медведь оказался там же, вертел с задумчивым видом яркие бусы в огромных ручищах.       Внутри неприятно сжало, словно ледяной рукой, праздничное настроение стремительно покатилось мимо.       Подарок.       Точно не ему.       Незаметно посол протиснулся к интересующей лавке и замер за спинами оживлённо болтающих воинов. По ушам ударил царапающий непосредственностью и простотой говор, но любопытство — Натаниэль был уверен, что чувство гнетущее сейчас разум, зовётся среди людей именно так — принуждало затаивать дыхание и ловить каждое слово.       — Во, глядите, господин, какая цепь! Моя бы за такую и мать свою подколодную удавила!       — Да не! На такую цепь только твою, Серый, жёнку и сажать. А то ведь баронесса целая. Да норову вздорному, ей чего покрасивше надо.       — А чем это баронесса не баба? Всем им одно надо — шоб блестело поярче да шею сдавливало потяжелее! Ты, вон, своей-то молодухе нашто таку удавку выбрал? Шоб тебя, дурака, ею и отходила?       — Да моя меня знаешь, как боится! Слова лишнего не пикнет, пока я дома!       — Ага! Молча бьёт паскуда…       Словесная потасовка быстро переросла в настоящую — эльфу и тому досталось пару раз локтями в спину. Он совсем уже собрался рассердиться, но, взглянув на необычайно задумчивого Марка, перебирающего бусы, лишь натянул поглубже капюшон — горькая слюна разъедала губы, растянутые в привычной улыбке, но Натаниэль и сам понимал её убогость. Обидно. Обидно признавать, что его, главу эльфийского клана, высокопоставленного посла, да просто великолепного и лучезарного, волнует, кому выбирает дешёвый подарок этот неотёсанный вояка.       — Господин, взгляните: это ожерелье я привёз из Синих гор. Сам мастер Трор изготовил. Чистое золото и каменья агрисса. Высшая проба! Ваша избранница будет довольна!       — Трор? Почтенный торговец, видимо, оговорился, ведь семейство Трор уже пятое столетие известно своими острыми клинками? — Нат не выдержал, знакомое имя нестерпимо резануло по ушам, и влез в разговор. Почему-то радости от очередного конфуза Марка не чувствовалось, скорее негодование и желание просветить этого болвана насчёт выбора украшений для женщины близкой сердцу — не тот был у телохранителя склад натуры, чтобы одаривать первую попавшуюся кокетку.       — А вы то, что здесь забыли? — Марк казался искренне удивлённым и даже смущённым, тут же выпустил колье из рук и даже вытер их о полы мундира, будто испачкался в чём-то липком или грязном.       — Милостивый господин эльф, конечно, прав, я немного перепутал, — забормотал торговец, дрожащей рукой утирая пот с бледного лица. Его масленые глазки забегали в поисках укрытия — «видимо, обманывает не в первый раз» — Натаниэль презрительно улыбнулся и невозмутимо подцепил остриём даги малоприметный кулон.       — Если ваша дама изысканных манер и тонкого вкуса, — эльф не удержался от насмешки, — то ей придётся по нраву вот эта безделица. Драконий глаз прекрасной обработки, оплетённый серебряной нитью в духе ранних работ мастера Двалина. Подражание, конечно, но с претензией на оригинальность, — Натаниэль вошёл в привычный снисходительный тон, озаряя окружающую действительность собственным сиянием. — Вы ведь не откажитесь от моей помощи в выборе достойного подарка лишь из упрямства?       Вспыхнувшее краской лицо и хруст кулаков послужили ответом. Но не успел посол насладиться заслуженной победой, как его бесцеремонно дёрнули за рукав.       — А моей жёнке чего понравится? Она того, толстого вкуса, в ширину руками не обхватишь, но на блестящее падка, как сорока лесная.       — А я невесте колечко присмотрел, вот это с камешком. Они тоже врали, что с Синих гор. Правда?       — А моей бабке чего присоветуете, господин эльф? Она меня без богатого гостинца и на порог не пустит. А хозяин наш, верно сказываете, ничего-то в этой женской дребедени не смыслит!       Уши у Натаниэля покраснели, но вместо обычного раздражения внутрь просочилось странное тепло. Он многообещающе улыбнулся и зарылся подрагивающими от возбуждения пальцами в груду бус, колечек, браслетов и прочих вещиц, придающих человеческим женщинам ещё большую шумность и назойливость.       Добрый он сегодня. До возмущённого молчания секретаря.       — Уважаемый, — от ласкового журчащего тона эльфа, подобравшего, наконец, всем желающим подарки, хозяин лавки вздрогнул и мелко затрясся. — Сколько просите за свой товар?       — Десять тысяч золотых за всё про всё, — пискнул обрадованный лавочник — расправа явно откладывалась.       Воины вокруг эльфа одобрительно зашумели — цена оказалась в пять раз меньше, а украшения выглядели значительно дороже, выбранных ранее.       — Элинель! Извольте уплатить! — посол изящно махнул тонкой рукой в сторону кошелька и пояснил ошарашенному такой щедростью секретарю:       — Из уважения к человеческим традициям!       Жалобный стон утонул в громких здравницах самому прекрасному и заботливому — «а также умному и тонко чувствующему красоту даже в самых простых вещах» — господину эльфу.       Обратный путь пролёг через трактиры, в каждом из которых покупки обмыли трижды пенным пивом, и лишь необходимость присутствовать на императорском балу заставила Натаниэля покинуть столь тёплую компанию засветло. Шальное веселье подгоняло, и он сдерживал ноги, норовящие пуститься в бег, лишь вспоминая вновь и вновь немногочисленные рассказы о былой жизни Марка, умело выспрошенные у подпивших воинов.       Отстал ли сам Марк в одном из питейных заведений или ещё на рынке, эльф, опьянённый предвкушением праздника и дешёвым хмелем, так и не понял, но, увидев его громоздкую фигуру возле своих покоев, неожиданно сильно обрадовался. Туман в голове сгустился, сужая обзор до одного-единственного объекта, странно отводящего взгляд и нервно хрустящего кулаками.       Натаниэль помотал головой, отгоняя наваждение, но нестерпимое желание тоже получить подарок от этого человека не отпускало. Кажется, он принял бы и пуговицу с мундира — подобные кощунственные мысли обычно отрезвляли, но только не сейчас. Ему нужно — немедленно — удостовериться, что занимает мысли и желания этого зверя, все до одной.       Эльфы не зря славились особым мастерством — получать желаемое, не опускаясь до просьб, а главы кланов, и тем более послы, достигали в подобном невиданных для людишек высот.       Натаниэль облизнул подсохшие от ветра губы и неспешно направился к дверям — Марк был обречён. Они оба об этом знали.

***

      «Путь-дорога, господин эльф, из нашего баронства в империю одна — через ущелье Гирэ. Замок там стоит одноимённый — последняя оборона. Дрянь, конечно, замок — лучшие времена минули безвозвратно. По осени хозяйке тутошней перемена лет. Мать у неё давно сгинула, а отца вот нынешним летом орки порубали — под самыми воротами поймали и к ним же приколотили для развлечения — вот до чего твари обнаглели. Нет нам с ними сладу — не хватает ни оружия, ни людей. Тут хозяин наш совсем осерчал, заткнул за пояс гордость, — а в нас северных горняках она вон какая, не поднять — да и подался на поклон к императору. Одна теперь на хозяйстве баронесса Гирэ осталось — девять годков минуло только. Куклу не подаришь — осерчает, а кулон вы, господин эльф, прямо под неё подобрали. Такая она — солнышко северное — холодная да жгучая. Спасибо тебе до самой земли, что подсказал, чем девчушку вместо завистницы судьбы порадовать!»       Возможно, именно эти слова седоусого вояки, сказанные спьяну, и помогли юной баронессе Гирэ не сгинуть в ту кровавую пору. Получила она на четырнадцатый день рождения особый подарок: эльфийскую дагу и собственную жизнь в придачу. В её честь громыхали орочьи барабаны, и лилась реками тёплая кровь подданных, но перекрыли их роги Северных бестий и свист эльфийских стрел. Сдвинулись в тот день, стоящие до того несколько месяцев двойным кордоном против друг друга, Лесные кланы и Северные отряды и отбили, держащийся на кучке издыхающих от голода защитников, замок.       Второй раз эльфийская сталь спасла жизнь Ивори Гирэ в брачную ночь, когда навязанный императорским указом муж вздумал поучить юную супругу должному почтению кулаками. Без малейшего сомнения острое лезвие, хранимое будто реликвия под подушкой, вспороло толстый живот, намотало кишки под визгливые мольбы о помиловании. Да только сталь глуха, а рука баронессы непоколебима — что ей, убившей первого орка в девять, ожиревший неповоротливый хряк в человечьей шкуре в шестнадцать?       Только Марк об этом никогда не узнает. В его памяти баронесса Гирэ так и останется маленькой девчонкой с блестящими глазами в цвет драконьего камня на тощей шее и подрагивающими уголками сжатых до синевы губ. Слёз в тех глазах он предпочитал не помнить.