Колыбельная для монстра

Елена будто плыла в густой горячей реке, и сил сопротивляться течению почти не осталось. Жадным водоворотом притягивало к себе сооблазнительное беспамятство, но девушка твердо знала: стоит пасть в его губительные объятия, и спасения уже не будет. Последним отчаянным рывком покидавшего ее сознания, она выдернула себя на поверхность. Нужно было зацепиться за что-то устойчивое. За что-то незыблемое. За что-то надежное, как сама земля. Черный бархат родных глаз. Тихий голос, знакомый с рождения. Даже еще раньше - со времен уютного существования в качестве нерожденного эмбриона. Мама Ты проснешься от этого сна, Как и раньше светом полна. От клыка и от когтя спасет Только живая душа... Незатейливые слова старой колыбельной песенки, под которую так сладко было засыпать. И мамин голос, который баюкал и дарил покой. Разум предавал ее, мысли бежали прочь, и Елена сдалась, отпуская этот свет. Но прежде чем окончательно лишиться чувств, она внезапно поняла, что это не мамин голос поет колыбельную, а её собственный. Голова болела как проклятая. Нестерпимо ныло всё тело. Казалось, что её организм выпотрошен до основания. Шею жгло, словно раскалённым железом. Черт тебя побери, Дэймон... - Как я жива? - Я дал тебе своей крови. - Ублюдок. Елена открыла глаза и посмотрела на своего сокамерника. Выглядел он паршиво - как наркоман во время ломки. Глаза безумные, руки трясутся, губы белые. Зато рана на плече отлично затянулась. Ублюдок. - Никогда больше даже не приближайся ко мне со своей паршивой кровью, - сказала она, как плюнула. И получила странное наслаждение, глядя как он вздрогнул от ее слов, - и не смей извиняться. Не смей. Он потянулся к ней, и она непроизволно дернулась прочь. От этого движения обоим стало больно, как от удара. - Отнеси меня под душ, - взяла себя в руки Елена. - У меня нет сил самой... Он держал ее бережно, как китайский фарфор. Но они оба понимали, что это ничего не изменит. - Откуда ты знаешь эту дурацкую колыбельную? Вода хлестала сверху, смывая кровь с их одежды и кожи. Они стояли, не раздеваясь, и Дэймон крепко держал ее. Даже спиной она чувствовала всю тяжесть его раскаяния, но не находила в себе сил простить этот кошмар. А лицемерить не хотелось. - Все мамочки Мистик-Фолс имеют маниакальную страсть к этой дурацкой колыбельной, - ответила она. - Моя мама говорила, что ей пела ее мама, а ей ее мама... - Охотно верю. Я слышал эту колыбельную. В детстве. Её пели негры-рабы, когда оставались ночевать в поле. Они ложились прямо на хлопковые облака и пели эту странную песню. А я слышал их в открытое окно. - Как трогательно. - Елена. Эта колыбельная остановила меня. Понимаешь? Она как пощечина, как холодная вода... Когда я услышал эти слова, я отрезвел. Я смог остановится. - Ты просто вспомнил себя ребенком, когда у тебя еще была душа, а в ней наверняка находилось хоть что-то хорошее... Ты остановился в память о том ребенке, кто слушал негритянскую колыбельную из распахнутого окна. - Может быть, - пробормотал Дэймон, и сомнение ясно звучало в его голосе.