Между двух огней

       До осени 1496 года Кейтлин оставалась в Париже: роды, прошедшие удивительно легко, не принесли осложнений, так что вскоре она была в прежней форме. Мальчик, которому она дала имя Гай, появился на свет здоровым, однако возвращаться к супругу графиня де Готье пока не торопилась. Король Франции терпеливо ждал, когда же он сможет узнавать о ситуации в Ватикане из первых уст, но на Кейтлин не давил, поскольку в тот год у Папы Александра была одна забота: наладить отношения со Сфорца.       У Кейтлин был план по возвращению в семью Борджиа: разумеется, вернуться одна, самостоятельно, пусть даже и по собственной воле, она не могла — это нарушало все правила хорошего тона. Как только роды благополучно разрешились, графиня написала слёзное письмо «названной сестре» Лукреции, в котором сожалела о своём побеге и сообщала радостную весть. Основной текст состоял из слов любви к супругу, которого Кейтлин мечтает увидеть, только если он её простит. Написать Хуану напрямую она не решилась, хотя была уверена, что он тут же отправился бы за ней. Однако ответа не было, и девушка целый год находилась в неведении. Кейтлин такое положение вещей не устраивало, она нервничала и переживала, чувствуя, что подвела короля и Францию, но изменить положение она никак не могла. Оставалось только терпеливо ждать и надеяться, что чувства Хуана к ней по-прежнему сильны и он найдет в себе силы её простить.       Молчанию семьи Борджиа имелось простое объяснение: все их силы были брошены на установление отношений со Сфорца, а поэтому отпустить никого из своих детей понтифик не мог. Хуан хотел отправиться за супругой сразу после того, как она сбежала, но Александр был непреклонен: командующий армией нужен был ему в Ватикане, потому что дипломатическая поездка Чезаре могла в любой момент могла изменить дружелюбный характер, и тогда потребовалось бы вмешательство силы. Дела у Борджиа совсем не ладились, что выводило Родриго из себя: не все северные колонии были согласны объединиться под началом Ватикана, и потому сам понтифик и кардинал Чезаре были вынуждены прибегнуть к искусству политических интриг, направив все старания на расширение влияния. Что касается Сфорца, то они не желали идти на контакт с порочной семьёй: так, сорвалась свадьба Лукреции и Джованни Сфорца, чем юная красавица была опечалена, а Катерина Сфорца не приняла кардинала Чезаре, когда тот приехал к ней с визитом.        Хуан, мысли которого были рядом с супругой, без особого удовольствия повёл войско Папы к замку Катерины Сфорца. Суровая женщина, увидев у своих стен армию, сдаваться не захотела, и тогда Хуан похитил её единственного сына, сделав его своего рода приманкой: он подвергал юношу пыткам, чтобы склонить его мать на сотрудничество с понтификом, однако она и после этого не дала своего согласия. Неизвестно, что сделал бы ещё Хуан, если бы его не предал собственный военачальник, освободивший юного Сфорца и организовав нападение на старшего сына Папы Римского. Едва не погибнув, Хуан к концу осени 1496 года вернулся в Ватикан: он был ранен в ногу и больше не мог нормально передвигаться без трости, здоровье его сильно пошатнулось, как и психическое состояние. Слишком тяжело было осознавать Хуану свою неполноценность, а именно так, и никак иначе, он относился к тому, что вынужден теперь ходить с тростью. Кроме того, Хуану было стыдно за то, что его миссия провалилась, и он не оправдал возлагаемых на него ожиданий отца. Самоуверенность Хуана исчезла почти без следа, оставив после себя лишь язвительную желчь, да и мог ли он верить в себя после случившегося за этот год? Озлобленный на весь мир, что усугублялось насмешками Чезаре над неудачливым братом, Хуан стал закрытым и совершенно невыносимым. Мудрый понтифик, понимая, что его любимый сын скоро сойдёт с ума, наконец разрешил ему отправиться в Париж за супругой и сыном. Александр надеялся, что присутствие любимой жены и сына вернет Хуана в прежнее состояние, подарив сил для дальнейшей жизни.       Годовалый Гай рос на радость всей семье Готье: мальчик был очень красив и развивался не по летам — неплохо говорил отдельные слова и уже пытался ходить. Молодой граф Готье, сам того не ожидая, очень привязался к сыну своей сестры: Роланд проводил с Гаем больше времени, чем сама Кейтлин. Кейт мало интересовалась сыном, скорее воспринимая его в качестве возможности вернуться в семью Борджиа. Она не опасалась того, что у неё могут проснуться материнские чувства: уроки, которые она усвоила, видимо, намного лучше брата, сделали её сердце каменным даже по отношению к собственному сыну. К тому же, важную роль сыграло то, что Кейтлин совсем не любила своего супруга, брак с которым тяготил её: глядя на Гая, она вспоминала Хуана и то, что она должна воссоединиться с семьёй, которая успела ей осточертеть.        — Я слышал, что Хуан вернулся обратно в Ватикан, — сообщил Роланд своей сестре, укачивая на руках засыпавшего племянника в спальне Кейт. — Наверняка скоро он приедет за тобой.       — Давно пора, — равнодушно пожав плечами, Кейтлин задёрнула шторы, и комната погрузилась в полумрак.        Шумно втянув ноздрями воздух, Роланд посмотрел в лицо ребёнку и тихо сказал:       — Мне не хочется, чтобы вы уезжали… Я так привязался к Гаю, что мне будет тяжело его отпустить.       — Этот мальчик — Борджиа, ты не должен об этом забывать, — прошипела Кейт, забирая сына из рук брата. — Тебе вредно проводить с ним время: ты совсем размяк, Роланд. Неужели ты забыл обо всём, чему нас научили?        Граф неодобрительно покачал головой. Он всегда знал, что душа его сестры крепче, чем у него, а ему не чужды привязанности. Хотя до появления Гая единственной его слабостью была сестра, и было бы удивительно, если бы он не привязался к мальчику, ведь он был её сыном. Может, в нём и текла кровь Борджиа, но крови Готье в его венах было ровно столько же, но Кейтлин, кажется, не хотела об этом думать. И даже ненависть и отвращение, которые были в сердце Роланда по отношению ко всему семейству Борджиа, не могли изменить его трепетных чувств к Гаю. Любовь к Кейт, которая была в его сердце, поглощала всё. Графа поражало то безразличие, с которым сестра относилась к собственному ребенку, стараясь проводить с ним как можно меньше своего времени, но изменить этого он не мог.        — Как ты можешь так говорить, милая сестра, это же твой сын! Разве у тебя нет…        — Я, в отличие от тебя, ничего не забыла, — Кейтлин повернулась к брату спиной, укладывая маленького Гая в колыбель. — Иногда мне кажется, что наши души перепутали тела.        Она усмехнулась своим словам и подошла к Роланду вплотную. Мягкотелость брата выводила из себя и до крайности раздражала Кейтлин. Ей хотелось бы видеть Роланда равным, но это было невозможно, пока он не преодолеет свои слабости и не сможет порвать с привязанностями. И ей давно нужно было объяснить это брату.       — У тебя слишком много слабостей, мой возлюбленный брат. Ты должен преодолеть всё это, или они тебя погубят.       Граф Готье сжал плечи сестры. По лицу было видно, что её слова сильно задели его.        — Ты обычная женщина, Кейт. Неужели у тебя нет никаких слабостей? Вспомни, как ты год назад сбежала из Ватикана, не в силах находиться рядом с нелюбимым супругом?       Кейтлин поморщилась. Воспоминания о тех днях до сих пор были ей неприятны. Она не переставала корить себя за столь слабовольный и недостойный поступок. Она всегда ставила Францию превыше всего, выше своих чувств и желаний, а потом совершила такую ошибку...       — Я была не в себе. Тем более, я попыталась исправить ситуацию.       Роланд прищурился.        — А твои чувства к красавцу в рясе кардинала? Подозреваю, что без него дело не обошлось…       Граф дёрнулся от негромкой, но сильной пощёчины, которую влепила ему сестра.        — Прости, Кейт, я не хотел… — Он хотел удержать её, не позволив уйти, однако в кроватке заплакал маленький Гай Борджиа.

***

       Кейтлин хотела предстать перед супругом во всей своей красоте, и это у неё хорошо получилось. Она была хороша в новом платье, с завитыми каштановыми волосами и лёгким румянцем на щеках. Услышав, что ко двору подъехала карета, девушка поспешила выйти навстречу Хуану. Хмурый Роланд, прижимая к груди Гая, нехотя поплёлся вслед за сестрой.       Готовая к чему угодно, графиня едва удержалась, чтобы не вздрогнуть, когда увидела Хуана. В первый миг она даже засомневалась, что за ней приехал именно её супруг: так сильно он изменился с момента последней их встречи. Вместо всегда аккуратной причёски отросшие спутанные волосы, падающие на лоб, красивое лицо спрятано под усами и редкой бородой, а покрасневшие глаза смотрели с какой-то болью и общей обидой. Кроме этого, Хуан сильно хромал, опираясь при ходьбе на трость.       — Где же твоя очаровательная улыбка, милая Кейтлин? — Хрипло спросил он, поравнявшись с супругой. — Ты не рада меня видеть?       Опомнившись, Кейтлин поспешила придать своему лицу добродушное выражение.       — Я безмерно рада увидеть тебя снова, любимый, — она опустила ресницы, — я сожалею о твоём ранении…       — Я давно тебя за всё простил, — Хуан махнул рукой, дав понять, что не нуждается в дальнейших извинениях. — Любовь всё прощает. Я хотел бы поменьше разговоров и скорее отправиться в Рим.       Графиня сделала знак своему брату и тот, холодно кивнув Хуану, подошёл ближе, прижав племянника к себе ещё сильнее.       — С тобой кое-кто хочет познакомиться, — Кейтлин взяла Гая на руки и показала его супругу.       Она улыбнулась сыну и сказала ему:       — Помнишь, я рассказывала тебе о твоём отце?       Хуан тоже не смог удержаться от улыбки.        — Дай мне его.       Гай притих на руках у отца, но было заметно, что ребёнок его побаивается.       — Надо же, даже не плачет, — удивлённо произнёс старший сын понтифика. — Какой красивый ребёнок…       — Он словно твоё отражение, — Кейт подошла ближе и шепнула:       — Можно постараться подарить ему сестрёнку или…       — Нет, дорогая, — Хуан поморщился. — С этим теперь не получится.       Он бросил недобрый взгляд на Роланда и сообщил:       — Если всё готово к отъезду, мы можем отправиться прямо сейчас.       Кейтлин совсем растерялась:       — Ты даже не отдохнёшь с дороги?       — Отдыхать некогда, — Борджиа покачал головой.       Кейтлин поспешила в дом, чтобы отдать распоряжение слугам, по пути мимолётно схватив брата за рукав — мол, всё в порядке, я тебе потом обо всём сообщу.       В дороге Хуан вёл себя очень сдержанно: карета мерно покачивалась, Гай сопел в корзиночке, а старший сын понтифика внимательно смотрел на свою супругу, думая о чём-то своём. Кейтлин это немного беспокоило: зная горячий характер Хуана, она опасалась, что может стать жертвой морального или физического насилия. Пусть ей и приходилось сталкиваться с подобным, но всё же она оставалась женщиной, беззащитной перед супругом.       — Ты сказал, что не держишь на меня зла, — начала разговор графиня, опуская дрожащие длинные ресницы и выдыхая каждое слово, будто бы волнуясь.       — Не держу, — согласился Хуан, не отводя взгляда пристальных светлых глаз.       — Тогда о чём ты думаешь? — С напускной несмелостью спросила девушка. — Твоё молчание так красноречиво…       Боржиа дёрнул уголком рта, бросил короткий взгляд на спящего сына, затем снова посмотрел на Кейт. Он прикрыл глаза и вздохнул, поняв, что всё ещё доверяет ей. Ему казалось, что своим поступком эта женщина убила его доверие к себе, но нет. Может, любовь действительно делает людей глупыми и слепыми? Но Хуан всё равно продолжал верить своей жене, любить её и почувствовал, что нуждается в её поддержке. Последние события подкосили его, и ему было необходимо поделиться этим с ней. С той, которая ни на секунду не покидала его мыслей и его сердца. Той, которая подарила ему сына. Может, вместе с Кейт и Гаем в его жизнь вновь вернётся смысл...       — Ты ведь слышала историю со Сфорца?       В его лице было столько надрыва, что Кейтлин решила солгать:       — Роланд сказал только, что на твою армию напали, а ты сумел спастись.       Хуан усмехнулся, хлопнув тростью себя по коленке. Пусть лучше он думает, что Кейт не знает о том, как Катерина Сфорца, стоя на стене своего замка, задрала юбку и крикнула, что может родить ещё десять сыновей. «Ещё десять сыновей!» — Эта фраза преследовала Хуана устами всех злословцев.        — Пожалуй, больше тебе знать и не надо, — голос его потеплел, — я получил ранение, но волнует меня совсем не оно.        — Моё отношение к тебе не изменится из-за этого, — заверила его графиня, но супруг её в ответ лишь покачал головой:        — Я верю тебе, милая Кейтлин, но речь не об этом. В походе я получил… одну болезнь… Думаю, нам теперь будет сложно завести детей, хотя, возможно…        — Это не страшно, — произнесла Кейтлин, изо всех сил скрывая радость, и положила руку на бортик корзинки, где лежал Гай. — У тебя уже есть наследник, верно?       Прикрыв лицо руками, Хуан издал тихий нервный смешок.        — Лучшего ответа я и ожидать не мог.       — У нас всё будет хорошо, — Готье бросила скучающий взгляд в окно.       Борджиа встретили беглянку почти с равнодушием: мужчины были заняты политикой, Ваноцца держалась довольно отстранённо, а Лукреция была очень подавлена неудавшимся замужеством. Однако маленький Гай так очаровал их, что женщины быстро забыли обо всём, и барьеры постепенно стёрлись. Хуан тоже относился к сыну с теплом и старался общаться с ним как можно чаще. Кейтлин же была к своему отпрыску абсолютно равнодушна, лишь создавая видимость материнской любви. На самом деле, её волновало только то, как бы ей реабилитироваться в глазах своего короля и передать Роланду ценную и достоверную информацию. И несомненно то, что Гай растопил сердца всей семьи Борджиа, играло ей на руку. Заполучить обратно их доверие и любовь больше не казалось невыполнимой задачей.       Было ещё кое-что, в чём графиня де Готье с неудовольствием себе признавалась — это страх перед встречей со средним сыном понтифика. Когда Кейт вместе с Хуаном прибыли в Ватикан, Чезаре находился в отъезде. Это, с одной стороны, расстраивало девушку, поскольку через супруга она мало что могла узнать, а молодой кардинал был надёжным источником информации. С другой стороны, она понимала, что теперь стоит быть предельно осторожной, так как все наблюдают за ней с ещё большим вниманием из-за глупого побега, который она совершила тогда.        Кейтлин нервничала, стоя возле окна и делая вид, что наблюдает за чем-то там, вдалеке. Она искусала губы до крови, думая о том, что делать дальше. Супруг её сегодня вёл себя невежливо даже по отношению к ней: когда же Кейт мягко осведомилась, в чём дело, Хуан объяснил причину. Утром стало известно, что в Ватикан вернулся Чезаре, и он принёс хорошие вести для семьи Борджиа: теперь города Романьи были покорены. Успех Чезаре действовал на Хуана, как красная тряпка на быка. Он проиграл, опозорился, получил ранение, а его брат вернулся с успехом. Это выбивало почву из-под ног, сводило с ума, делая Хуана более подавленным, чем обычно.        — Он стал герцогом Романьи, — сквозь зубы прорычал Хуан, сжимая кулаки. — На его месте должен быть я, это же очевидно!        Теперь, когда в особняке Ваноццы ожидали визита кардинала Борджиа, графиня де Готье молча пыталась справиться с противоречивым чувством: ей бы радоваться, что появилась ценная для Карла информация, но сердце её трепетало от осознания того, что она вновь увидит Чезаре после почти двухгодовалой разлуки. «Может быть, Роланд прав?» — подумала она, стягивая ногтями кожу на своём запястье — с помощью боли она изгоняла из головы нежелательные мысли. Как можно держать разум в холоде, когда внутри тебя всё замирает?       Хуан ушёл, и Кейтлин надеялась побыть наедине со своими мыслями, но поразмышлять о том, что написать брату, ей не удалось: в комнате вошла Лукреция с маленьким Гаем на руках.        — Он проснулся, и я подумала, что ты захочешь его увидеть, — улыбнулась девушка, подходя к Кейт. Лукреция охотно возилась с племянником: он отвлекал её от случившихся в семье неудач, к тому же, мальчик был очаровательным.        — Наверное, у него что-то болит, — Лукреция с беспокойством вгляделась в заплаканное лицо ребёнка. — Когда я пришла, он так плакал…        — Он скучает по Роланду, — равнодушно ответила графиня, забирая сына у девушки. — Во Франции он с ним много времени проводил.        — Ты привыкнешь, Гай, — Лукреция улыбнулась, потрепав мальчика за пухленькую щёку. — Здесь тебя тоже любят.        — Что внизу происходит? — Как бы между делом осведомилась Кейт, вытирая платком глаза сыну.       — Отец приходил, — просияла юная Борджиа, прикасаясь рукой к своей румяной щеке. — Чезаре отдыхает с дороги, придёт позже. Хуан в бешенстве, успел уже поссориться с отцом…       — Мне тоже досталось, — мрачно проговорила Кейтлин. Хотя жаловаться ей было не на что: на фоне изменений в характере и психике её супруга он вёл себя по отношению к Кейт доброжелательно, сохранив чувства к ней. Его вспышки гнева графиня умело сглаживала, однако иногда старший сын понтифика мог обидеть её резким словом, только потом всё осознав.        — Без тебя он был совсем не выносимым, — покачала головой Лукреция. — Как-то Чезаре сказал ему, что ты сбежала от него, потому что с ним рядом невозможно находиться… Хуан тогда шпагу выхватил, такой был скандал…        — Чезаре, — пробормотала Кейт, тут же испугавшись того, что произнесла это имя вслух.        — Точно, нужно помочь матушке, — опомнилась Лукреция и покинула спальню Кейтлин и Хуана.       Гай, успокоившись на руках матери, смотрел на неё большими светлыми глазами и сопел.        — Смотрю на тебя и вижу Хуана, — нахмурилась графиня, сажая мальчика на кровать.        Было сложно сказать, кто из них более жесток: брат или сестра Готье. Роланд не признавал никаких ценностей, кроме патриотизма и семьи, был циничным, эгоистичным и лишал людей жизни по приказу короля с такой лёгкостью, что становилось страшно. Руки Кейтлин не были запачканы кровью, однако она, в отличие от молодого графа Готье, не питала слабости даже к собственному сыну. Теперь же её стена, возведённая вновь за время пребывания во Франции, могла снова разрушиться при встрече с Чезаре. Не думать о нём на расстоянии и то плохо получалось, что же будет сейчас, когда он вернулся в Ватикан.        — Что же в нём такого, что заставляет меня думать о нём беспрестанно? — Вздохнула Кейтлин, отнимая у Гая кисточку, свисавшую с занавесок балдахина, которую он теребил в руках.        — Горячий взгляд и обаяние, — послышалось возле двери.       Кейтлин вскрикнула, когда обернулась и увидела Чезаре.       Он, словно возникший из её мыслей, смотрел на неё и улыбался. В дорожной одежде, с растрёпанными ветром волосами, Чезаре выглядел так, будто только что слез с лошади: возможно, так оно и было. Молодой кардинал несильно изменился с момента их последней встречи: тот же страстный пытливый взгляд карих глаз, белозубая улыбка…        — Лукреция сказала, что ты придёшь вечером, — голос плохо слушался графиню Готье.        — Я прошёл через чёрный ход, пока меня никто не видел, — Чезаре наклонил голову. — Мне не терпелось увидеть тебя и познакомиться с племянником.        Кейт бросила взгляд на Гая, затем хотела подняться с кровати, но от волнения ноги её не слушались.        — Я так и не дождусь тёплого приветствия? — Кардинал подошёл к кровати и взял девушку за руки, чтобы поднять её, но она отстранилась:        — Хуан может войти, — проговорила Кейтлин, указав взглядом на дверь. — Я не хочу слушать его крики.       — Плевать я хотел на Хуана, — усмехнулся Борджиа, однако убрал руки с предплечий графини, — хотя бы племянника можно обнять?       Он осторожно поднял мальчика на руки, а затем прижал к себе.        — Прелестный малыш, — он смуглым пальцем потрогал его щёку, и Гай засмеялся из-за щекотки.        — Как я устала, — протянула Кейт, и откинулась назад, опираясь на прямые руки. Ей казалось, что она пребывает в непонятном сне. Нехотя поднявшись, она забрала сына из рук Чезаре и удалилась из комнаты, ничего не объясняя.       Как и ожидалось, приезду Чезаре в доме Ваноццы деи Катанеи обрадовались все, разумеется, за исключением его старшего брата: Хуан мрачнел, когда молодой кардинал брал на руки племянника, который, кажется, проникся всеобъемлющей детской симпатией к доселе незнакомым, но доброжелательным родственникам, и особенно - к дяде. Катализатором ненависти Хуана к брату стали успехи последнего в Романьи, а также то, что Чезаре, уже не сдерживаясь в выражениях и эмоциях, как раньше, нет-нет да отпускал колкости по поводу провала Хуана в истории со Сфорца. Страдающий от боли в ноге и воспаления мужского органа, некогда красивый и статный, старший сын понтифика не мог передвигаться без помощи трости, что сильно било по его самолюбию; но больнее его ранила близость красивого и успешного брата. Единственным, кто не давал Хуану опустить руки и уйти в алкогольное беспамятство, была его супруга Кейтлин. Графиня де Готье своим присутствием охлаждала гнев Хуана и разбавляла желчь в его душе той любовью, которую он к ней испытывал. Сломленный духом мужчина нуждался в нежности и участии любимой, как никогда раньше, и Кейтлин, отлично понимая это, отдавала ему то, что нужно, однако мысли её были совсем о другом.        Покинуть Францию во второй раз для графини Готье было тяжелее, чем в первый: но то, что король простил её за оплошность, словно подстегнуло Кейтлин и заставило действовать с новыми силами. Пока Роланд ждал информации, его сестра собирала сведения, черпая их из бесед с супругом, который, к её сожалению, многого сказать не мог. Чезаре был для графини главным источником, однако мысль о том, что она ждёт его возвращения, Кейтлин прогоняла, как назойливую муху. Теперь, когда не нужно было кормить грудью подросшего Гая, она держала свою душу в спокойствии с помощью «слёз мака», потому что в обстановке, царившей в доме Ваноццы, сложно было сохранить хладнокровие и ясность чувств.       Время поздней осенью тянулось раздражающе медленно, особенно вечерами: Кейтлин, которой после вступления в брак пришлось привыкать к размеренному жизненному укладу, порой не находила себе места в большом особняке своей свекрови. Дни были похожи один на другой: Хуан лечился от ран и болезни, маленький Гай подрастал, радуя родственников новыми произнесёнными словами, Лукреция и Ваноцца возились с ребёнком, и только Кейтлин мучилась от того, что не могла найти себе интересного занятия. Также её томила мысль о том, что в Париже Роланд ждёт новостей, а графиня Готье всё ещё не могла сообщить брату ничего существенного. Главным препятствием при осуществлении шпионажа был супруг Кейт: Хуан чуть ли не ежесекундно нуждался в присутствии любимой женщины и не желал отпускать её от себя. Словно прикованная цепью, Кейтлин не имела возможности пообщаться с кардиналом Борджиа, который обладал информацией о долгосрочной политике Ватикана, поскольку был правой рукой понтифика.       Сам же Чезаре проводил время либо в резиденции Александра VI, либо вместе со своим слугой Микеллетто вершил возмездие над соперниками папы на ночных улицах (об этом Кейтлин догадалась, заметив однажды на одежде слуги Чезаре плохо затёртую кровь). «Кардинал Чезаре опасен, — часто говорил Роланд, осознав, что его сестра испытывает к этому человеку запретные чувства, — он не так прост, как кажется на первый взгляд». Это графиня де Готье отлично понимала, ведь добрым и обаятельным второй сын понтифика был только в кругу близких людей: на самом же деле Чезаре хитёр, коварен и, как точно подметил Роланд, опасен. Как ни странно, двойственность в образе молодого кардинала, привлекала Кейт ещё больше; кроме того, не думать о нём вовсе не получалось, потому что Хуан то и дело говорил о своём брате много неприятного, а его супруге приходилось слушать.       Постепенно здоровье Хуана улучшилось, и к середине зимы он мог уже ходить без помощи трости — это вновь подарило ему уверенность в себе и позволило вернуть часть былой гордости, его отличительной черты в более юном возрасте. Старший сын чаще стал посещать резиденцию понтифика, время от времени намекая отцу, что готов полноценно управлять армией Ватикана, как и раньше. Несмотря на то, что Папа Александр VI любил Хуана больше других своих детей, он сомневался в его психическом здоровье и возможности принести Ватикану пользу после позора, связанного со Сфорца. Однако молодой человек был так назойлив, что понтифик в конце концов сдался и поручил ему несложное и необязательное дело: проверить дела в северных коммунах, напомнив своим визитом с частью армии о власти Борджиа, но без кровопролитий и насилия.       Спрятав руки в муфту, Кейтлин лениво смотрела на то, как её супруг, не без усилий оседлав лошадь, махнул рукой провожающим и направился за ворота Ватикана. За своим командиром потянулись конные воины, которых понтифик отправил вместе с сыном в качестве сопровождения. Кажется, любой солдат в этом небольшом отряде понимал, что миссия их далеко не важная и придумана Папой Римским для того, чтобы его старший сын наконец оправился от психологической травмы, вызванной свалившимся на его голову позором, а заодно излечился от безделья. Однако сам Хуан не понимал этого, вообразив себе, что слава и почёт, которые он так страстно желал, не заставят себя долго ждать, потому что отец снова почтил его своим доверием.        — Мне его даже жаль, — тихо сказала Лукреция, дрожащими руками перехватывая в своих объятиях Гая, который успел заметно подрасти.       Графиня де Готье бросила два быстрых взгляда по сторонам и, убедившись, что ни Ваноцца, стоявшая чуть дальше от Лукреции, ни понтифик и Чезаре, стоявшие слева на ступенях, не услышат её, наклонилась к уху своей названной сестры:        — Мне стыдно за свои слова, но эта разлука станет полезной для нас обоих, — рука Кейт, выскользнувшая из мехового плена, инстинктивно потянулась к медальону на шее и прикоснулась к нему через плотную ткань накидки: вчера вечером Хуан чуть не порвал на ней цепочку в порыве ревности, когда его супруга обмолвилась словом о своём брате.       Лукреция понимающе кивнула и устремила светлый взгляд к воротам, провожая всадников.        — Думаю, Гая пора уложить на дневной отдых, — промолвила золотоволосая девушка, посмотрев озабоченным взглядом на мальчика, а затем улыбнулась с лёгкой хитрецой:       — Отец и Чезаре сейчас пойдут в наш дом, мне так хочется поговорить с братом в спокойной обстановке, когда нет Хуана… Ты же понимаешь…        — Конечно, — губы Кейтлин дёрнулись в улыбке, и она хотела было забрать сына у Лукреции, но вдруг слова «Чезаре» и «наш дом» возбудили в её голове важную ассоциацию.        «Карл остерегается, — писал ей Роланд в зашифрованном послании, — что планы Борджиа не закончатся завоеванием северных коммун. Милая сестра, я понимаю, что ты рискуешь, но постарайся выяснить какую-нибудь информацию…»        «Чезаре и Александр проведут какое-то время вне резиденции, стало быть, кабинет кардинала…», — Кейтлин дёрнулась, обернувшись назад, чтобы убедиться, что опасный Микеллетто находится здесь, на страже безопасности кардинала Борджиа. Значит, никто ничего дурного не заподозрит…       — Кейт?       — Я… — графиня поспешила улыбнуться Лукреции, — я хочу проведать Джулию. Странно, что сегодня она не сопроводила святейшего отца… Должно быть, плохо себя чувствует…        — А я и забыла о ней от радости, что Хуан уезжает, — дочь понтифика смутилась и опустила глаза. — Передай ей добрых слов от меня, милая, я же позабочусь о дневном сне Гая.        — Как скажешь, — графиня осторожно кивнула, чтобы не выдать своего желания бежать в резиденцию со всех ног и, в последний раз бросив взгляд на Микеллетто, который, по счастью, внимательно смотрел в сторону Чезаре, отправилась туда.        Люди на площади уже начали расходиться, и поэтому Кейтлин де Готье в своей тёмной накидке с капюшоном слилась с толпой и, скользя между разномастными фигурами, пробиралась вглубь по улице. Сердце стучало от волнения, потому что любой шаг за спиной казался преследованием, но никто в общем приподнятом настроении не обращал внимания на молодую женщину, идущую по направлению к резиденции Папы Римского. «У Микеллетто взгляд убийцы», — внутренний голос до боли напомнил графине голос родного брата.        — Я не попадусь, — беззвучно прошипела Кейтлин, поднимаясь по ступенькам.        — Пришла навестить Джулию Фарнезе, с разрешения Его святейшества, — улыбнулась Кейтлин стражникам у входа и те, не заподозрив ничего, пропустили её. «Нужно обязательно потом зайти в комнату к Джулии…»       Не почувствовав под собой ступенек, а над головой — быстро мелькающих арочных проёмов, графиня де Готье застыла возле кабинета кардинала. Дверь была заперта, и Кейтлин немного замешкалась, вынимая из причёски проволочную шпильку. Замок был довольно замысловатый, но, когда графиня смогла унять дрожь, то он ей поддался. Оказавшись внутри кабинета, девушка захлопнула дверь, и затвор снова щёлкнул.        Однажды уже побывав здесь, Кейт уверенно направилась к столу и окинула его поверхность взглядом. Пустые листы, конверты, чернильница — Чезаре больше не разбрасывал на виду важных документов. Ничего интересного не нашлось и в ящиках, однако нижний был заперт на ключ. Такие замки открывались, в отличие от дверных, чуть легче, хотя научиться такому было крайне сложно. Роланд со своими сильными и грубоватыми пальцами всегда поручал такие дела сестре. Наверное, во Франции Кейтлин была одной из немногих, кто мог вскрыть почти любой европейский замок (однако, все эти люди были выпускниками всё той же секретной школы).       В ящике лежали письма из северных коммун, которые Кейт уже видела, несколько недостойных её внимания документов и лист, сложенный в несколько раз, оказавшийся картой.       Карта Италии оказалась некоей схемой, на которой кардинал что-то помечал понятными одному ему знаками, разбираться в значении которых у графини не было времени. Однако кое-что она поняла: Ватикан был отмечен крестом, от которого шли прямые линии в разные стороны. Некоторые коммуны, к которым вели линии, были уже закрашены: то были Умбрио, Эмилия… Прямые указывали также на другие северные области карты Италии. Это значило, что в планах понтифика было завоевание влияния над всем севером страны. От досады Кейт закусила губу. Об этом она догадывалась и без карты. Быть может, Чезаре хранит самые важные документы при себе?       Подумать об этом не хватило времени, потому что, как только Кейтлин закрыла ящик, на лестнице послышались шаги. Звон ключей. От неожиданности графиня несколько растерялась, и взгляд её заметался по комнате, остановившись на другой двери, которая соединяла кабинет со спальней кардинала, находившейся за стеной. К радости Кейт, она была не заперта. Одновременно с тем, как Чезаре повернул в замке ключ, девушка оказалась в спальне и замерла, прижавшись к двери. Было тихо. Едва дыша, она подошла ко входной двери и осторожно потянула её на себя — не заперта. Только бы…        — А я и не мечтал увидеть тебя в своих покоях, — бархатный голос с нотками удивления разрезал напряжённую тишину и заставил графиню вздрогнуть.       Жар пробежал по спине графини, отзываясь иголками на самых кончиках пальцев. Только услышав голос кардинала, она поняла, что находится в его покоях, и найти разумное объяснение этому вряд ли получится. Досада волной ударила в лицо, и взгляд Кейтлин затуманился от злых слёз. Как она могла это допустить? Всё может раскрыться в одну секунду, да и лгать, глядя в горячие глаза Чезаре, у неё не получится. Взгляд молодой женщины бессмысленно скользил по бархатным шторам, дорогому убранству покоев и, наконец, задержался на смуглом лице Чезаре. Он смотрел на неё с удивлением, приподняв одну бровь и улыбался так, словно ждал от неё важных слов. Но что тут можно было сказать?        — Я не знаю, зачем пришла, — пролепетала графиня, опуская ресницы. И тут, чувствуя, как горят её щёки, она догадалась, что всё может обернуться совсем иначе, потому как Чезаре, скорее всего, воспримет ситуацию в другом смысле. Кейт не могла понять, чего испугалась больше: того, что он может её заподозрить в шпионаже или того, что она находится в его покоях с ним наедине. Её сердце бешено колотилось, словно собиралось выпрыгнуть из груди.       Какое-то время Чезаре просто смотрел на неё, а затем подошёл ближе и положил ей руки на плечи.        — Не стоит обманывать себя, Кейтлин. Ты прекрасно знаешь, зачем пришла. С того дня, как ты появилась в нашем доме, я могу думать только о тебе. И я вижу, что моё чувство взаимно, — усмехнулся Чезаре, глядя в глаза графини.        — Ты обманываешься, Чезаре, — сказала Кейт, стараясь, чтобы её голос звучал твердо, но он всё-таки предательски дрогнул. Она понимала, что может обернуть произошедшее в свою пользу, но в голове билась назойливая мысль, что нельзя поддаваться наваждению, каким бы сильным и манящим оно ни было.       Прикосновение молодого кардинала не позволяло думать бесстрастно. Казалось, что кожа под пальцами Чезаре горит через ткань одежды, и от этого становилось невыносимо: хотелось то ли убежать, то ли сорвать сейчас же с себя всё и упасть в сильные объятия.        — Тогда оттолкни меня, Кейт, — с озорным огоньком, пылающим в его огромных карих глазах, Чезаре наклонился к губам графини.       Поцелуй пылающей волной прошёлся по всему телу Кейтлин. Она попыталась оттолкнуть Чезаре, упершись ладонями в его плечи, но у неё не хватило на это сил: она как будто стала слабее в тысячу раз, словно это не она выжила после глубокого колотого ранения и не она несколько дней скакала на лошади без седла в сторону Парижа с ребёнком под сердцем. Чувства к мужчине, которого она не могла убрать из своих мыслей, были сильнее её самой. И у неё просто не осталось сил сопротивляться, она обвила шею Чезаре руками и ответила на поцелуй.        — Мы не должны, — прошептала Кейт, когда Чезаре разорвал поцелуй, дыханием обжигая её лицо.        — Я не могу противиться своим желаниям Кейт. Я скучал по тебе, — шептал он, покрывая её шею поцелуями, — ты даже представить себе не можешь, насколько сильно… Скажи, что думала обо мне? Скажи, что пришла ко мне, что это не нелепая случайность… Или вели мне остановиться, и я сделаю это, Кейтлин.        Поцелуи Чезаре горели на коже девушки, лишая её рассудка. Она понимала, что должна оттолкнуть его, но не могла произнести ни слова. Слишком сильным было желание, слишком желанными были поцелуи мужчины. «Роланд предупреждал меня», — подумала графиня, но и эта мысль тут же сгинула в пропасти страсти.        — Кейт, — выдохнул Чезаре, вновь припадая к её губам в поцелуе.        — Чезаре, — простонала девушка, когда он снова оторвался от её губ, — это неправильно, ведь я замужем за твоим братом, и ты носишь рясу, — пыталась она вернуть остатки самообладания.        — Я уже не смогу это изменить, — Борджиа сжал скулы, и желваки на его лице напряглись. Секунду он смотрел куда-то в сторону, будто что-то его отвлекло, но, когда он вновь посмотрел на Кейт, то снова притянул её к себе, — давай оставим всё, что нам мешает, за дверью моей спальни, дорогая…        Губы юноши покрывали её шею рваными и влажными поцелуями, а руки уже развязывали лиф платья. Кейтлин уже ничего не осознавала, зарываясь пальцами в мягкие курчавые волосы Чезаре и наслаждалась их ароматом, словно одурманенная опиумом. Настолько желанными, настолько восхитительными были ласки, которые он дарил ей, что желание затуманило ей разум окончательно, словно мир перестал существовать: не было ни Хуана, ни их общего сына, ни даже Роланда и Карла. Платье упало на пол, а следом за ним и белье девушки, Чезаре подхватил её на руки и понес в сторону кровати, аккуратно положил Кейт на постель и принялся избавляться от своей одежды. Она следила за его действиями затуманенным взглядом, чувствуя, как приятно ноет её тело. Торс и плечи Чезаре были настолько великолепными, что отвести взгляд было выше её сил. Он скинул с себя одежду и опустился рядом с Кейтлин, принялся поцелуями покрывать всё тело девушки. Казалось, что он хочет оставить свой след на каждом миллиметре её бархатной кожи. Графиня гладила его по плечам, кусая губы от безумного желания и прогибалась в такт любому его движению, будто не она сама сейчас управляла собой, а страсть.        — Как я мечтал об этом. Как я грезил тобой, Кейт. Не мог спать ночами, терял разум, — шептал Чезаре куда-то ей волосы, и эти слова доставляли удовольствие не меньше, чем ласки.        Когда молодой человек вошел в неё, с губ Кейтлин сорвался стон, а её ногти впились в спину Чезаре, оставляя длинные царапины. Никогда она не испытывала ничего подобного с Хуаном. Она и подумать не могла, что соитие с человеком, которого любишь, может быть настолько прекрасным. В том, что она любит Чезаре, Кейтлин уже не сомневалась. Она чувствовала, что всё приближается к концу, что наслаждение волнами поднимается из глубин её тела. Пика наслаждения они с Чезаре достигли вместе, его имя сорвалось с её губ, и она словно провалилась в пропасть. Казалось, что она родилась заново и смотрела на мир по-другому, не как раньше. Жар, исходивший от тела лежащего рядом с ней Чезаре, сводил её с ума, и графине хотелось, чтобы этот момент длился вечность.        — Я люблю тебя, Кейтлин, — эти слова дошли до девушку сквозь пелену, и эти слова вдруг подействовали на неё отрезвляюще. Ей внезапно стало холодно, по телу пробежала мелкая дрожь.        Она поддалась чувствам, и разум покинуть её в самый неподходящий момент. Это по-настоящему испугало девушку. Сын понтифика что-то перевернул в ней, заставил её потерять контроль над собой, и это было неправильно.        — Чезаре, это была ошибка, — выдохнула она, поднимаясь с постели и прикрывая обнажённое тело влажной простынёй. Глаза её блестели от слёз. — Как же мы могли…        — Кейт, я знаю, что ты хотела этого так же, как и я, — ответил он, глядя в её глаза, — не обманывай саму себя.       — Нет, — Кейтлин направилась к своей одежде, брошенной на полу, и принялась поспешно одеваться. Чезаре не пытался её остановить, лишь смотрел на неё.       — Если бы я мог всё изменить, я бы сделал это, Кейт, — его голос звучал хрипло, словно Чезаре сдерживал слёзы, и графиня тоже почувствовала, что готова разрыдаться от досады. С растрёпанными волосами и кое-как застёгнутым лифом платья она бросилась прочь из спальни.        Когда Кейтлин выбежала из спальни Чезаре, на ходу поправляя причёску, она помчалась прочь из особняка понтифика. Щёки её пылали, а в голове не было ни одной здоровой мысли, словно всё происходящее было лишь приятным, волнующим, но опасным сном. К своему счастью, до самой своей комнаты графиня пробралась незамеченной: члены семьи Борджиа были сегодня слишком заняты, чтобы повернуть головы и обратить на Кейт внимание.       Дверь закрылась, и Кейтлин некоторое время стояла, прижавшись щекой к стене и остановившись взглядом на своей кровати. Только теперь она понемногу начала приходить в себя и могла в полной мере осознать, что же произошло. Графиня стиснула зубы, чтобы не завыть от досады. Подумать только, она, Кейтлин де Готье, единственная женщина, удостоенная чести быть агентом французского короля, поддалась соблазну и наваждению и нарушила все принципы, которым следовала с ранней юности. Изменила супругу с его братом, позволила себе влюбиться, несмотря на предостережения Роланда… Выходит, молодой граф де Готье был прав, когда говорил о том, что женская натура его сестры рано или поздно польстится на обаяние кардинала Чезаре.        — Может ли быть такое, что он и вправду полюбил меня? — Крышка медальона щёлкнула так громко, что Кейтлин невольно вздрогнула. — Вдруг он догадался, зачем я приходила в его кабинет и теперь планирует меня уничтожить?        Паника, доселе незнакомая сердцу графини, постепенно заполняла её нутро. Она осталась один на один со своим непозволительным проступком, и, если роль Кейтлин, которую поручил ей Карл, раскроется, то она не посмеет попросить ни покровительства брата, ни, тем более, короля. Бежать снова будет смешным и нелепым поступком… Графиня села прямо на пол, подобрав юбку, и обхватила руками голову. Роланд отзывался о Чезаре не лучшим образом, однако у Кейтлин сложилось о нём впечатление как о порядочном и отзывчивом человеке. Стоит ли рассчитывать на искренность его чувств или пора готовиться к краху?       В изнуряющих раздумьях Кейт и не заметила, сколько просидела на холодном полу; очнуться её заставил негромкий стук в дверь.        — Кейтлин, милая, с тобой всё в порядке? — Звонкий голос Лукреции звучал приглушённо из-за двери, а графине показалось, что она слышит его сквозь сон.        Кейт поднялась на ноги и, чуть не потеряв равновесие, схватилась за ручку и потянула на себя, отчего дверь открылась.        — Ты совсем забыла о Гае… — Девушка осеклась и вздрогнула, взглянув на Кейтлин, — что с тобой? Ты выглядишь как-то…        — Я плохо себя чувствую, — наконец выдавила из себя графиня, мутным взглядом всматриваясь в лицо своей золовки. Лжи здесь не было: своими же мыслями Готье всего за несколько часов довела себя до нервного истощения, пальцы её дрожали, а ноги подкашивались.        — Посидеть с тобой? — Предложила Лукреция, подхватывая Кейтлин под локоть и ведя её к кровати, — племянника я уже уложила, так что…        — Мне нужно поспать, — проговорила графиня де Готье, осторожно укладываясь на застеленную кровать. — Завтра буду в порядке.        — Я недавно была у Джулии, — после недолгого молчания, показавшегося Кейтлин вечностью, сказала юная Борджиа. — Она сказала, что ты к ней сегодня не заходила. Мне показалось это странным. Что-нибудь случилось?       Кейтлин поспешила отвернуться, чтобы скрыть гримасу отчаяния, возникшую на её лице. Вдруг Лукреция обо всё догадалась? Неужели она сходит с ума?        — Я солгала тебе, — прошелестела графиня, — на самом деле я вернулась к себе, потому что хотела побыть одна…       Кейт была не в силах даже повернуться, чтобы проверить, поверила ли девушка её лжи, придуманной только что воспалённым рассудком. Что-то прохладное легло на пылающий лоб Готье, оказавшееся рукой Лукреции.       — Да у тебя жар, дорогая! Нужно позвать…        — Нет! — Вскрикнула Кейтлин, поморщившись от собственного громкого голоса. — Прошу тебя, я…        — Хорошо, — вздохнула Борджиа. — Тогда постарайся поскорее заснуть.        Но заснуть у Кейтлин этой ночью так и не получилось: мысли обжигали её и не давали покоя. Несколько раз она проваливалась в забытьё, почти сразу же просыпаясь от возникающих в бреду до безобразия ярких образов. Ночная рубашка молодой женщины была мокрой от пота, влагой пропитались и простыни. Лежать в постели было душно, жарко и противно до тошноты. Осознав, что хочет подышать воздухом, Кейт ещё долго не могла заставить себя подняться, а когда наконец сделала это, то почувствовала, как сильно болит её голова и стучит в висках.       В ночной рубашке, не накинув даже плаща, босиком, Кейтлин прошла на небольшой балкон, присоединённой к их с Хуаном спальне. Зимняя итальянская ночь была достаточно прохладной, чтобы обжечь свежим потоком воздуха разгорячённое в бессоннице тело женщины. Графиня, ступая на каменную плитку, остановилась и вдохнула воздух полной грудью, затем подошла к перилам и, облокотившись на них, посмотрела с высоты на сад, дремавший свои последние минуты перед рассветом. Небо уже начинало светлеть, и ночные сумерки медленно отступали, превращаясь из черноты в синеву и постепенно светлея. Деревья стояли неподвижно в такое удивительное безветрие. Было очень тихо.       Предрассветный пейзаж почти успокоил Готье, и она стояла на балконе, покачиваясь из стороны в сторону и обхватив себя руками, пока не посветлело. Ноги графини заледенели, а взмокшие ночью волосы высохли и теперь прядями падали на её белый, блестящий лоб. В голове уже не осталось плохих мыслей, потому что Кейт хотела одного: лечь в свою опостылевшую постель и забыться сном, после которого она надеялась принять какое-нибудь мудрое решение в связи с произошедшим между ней и Чезаре.       Утром Кейтлин всё ещё чувствовала себя неважно, однако она позволила служанке причесать себя и одеть к завтраку, после чего собиралась спуститься. Мрачные мысли женщина решила отложить на потом, и, пока служанка убирала её волосы, графиня думала, как вести себя, если придёт Чезаре. Умывшись холодной водой, Кейтлин ощутила, что немного бодрости после вчерашнего к ней вернулось.       Отпустив прислугу, женщина походила взад-вперёд по комнате, стараясь унять нервную дрожь. Можно ли после того, что произошло, сохранить способность рассуждать здраво? А если, когда Хуан вернётся, Чезаре расскажет ему, и Готье с позором отправится в Париж, где непременно попадёт в немилость короля? Роланд, конечно, простит её, но как смотреть ему в глаза?        — Тебе уже лучше?        — Здравствуй, Лукреция, — Кейтлин улыбнулась, делая вид, что рада видеть сына, которого юная Борджиа внесла в её спальню. Гай протянул к матери ручонки, и графине пришлось взять его.        — Ты такая бледная, — заметила девушка, нахмурившись, недовольная тем, что Кейт не ответила на первый вопрос.        — Удалось уснуть только под утро, — Кейтлин тихонько зашипела, освобождая прядь своих волос из цепких пальцев мальчика. — Но теперь…        Алебастровая кожа Лукреции начала сливаться с золотом её волос, комната закружилась вокруг Кейт, всё потемнело, а ребёнок на руках стал мгновенно в пять раз тяжелее, чем весил на самом деле.       Локтем Кейт упёрлась в стену, чтобы почувствовать какую-то твердь и не рухнуть в обморок. Голос названной сестры расплывался, не доходя до её слуха, словно графиня находилась под водой или её уши были забиты плотным волокном.       — Забери Гая, — сквозь стиснутые зубы проговорила женщина, изо всех сил стараясь удержаться в сознании. Она до крови закусила губу в надежде, что боль заставит её быстро прийти в себя.        — Сейчас, сейчас, — с огромными от страха глазами Лукреция выхватила ребёнка из рук Кейтлин, и та, не чувствуя больше, что нужно держать сына, потеряла сознание.

***

      Через пару дней Хуан Борджиа вернулся в Ватикан с хорошими вестями, бесконечно гордый тем, что выполнил поручение отца, пусть и не сложное, но подкрепившее его хрупкое самолюбие. Однако разделить радость маленького триумфа со старшим сыном понтифика было некому: Хуан, который так надеялся увидеть свою супругу, застал её в лихорадке.       Что случилось с Кейтлин, никто в доме не мог понять: сама она находилась в бреду и не могла ничего сказать, потому что за эти несколько дней ни разу не пришла в сознание, лишь металась по подушкам в холодном поту, не понимая ничего, что происходит вокруг. Приглашённый лекарь лишь развёл руками: кризис, по его словам, минует только тогда, когда Кейтлин захочет сама с ним справиться; лихорадка, вызванная нервным истощением, не удивила его, но и предотвратить её он не имел возможности.       Лукреция за это время совсем не сомкнула глаз: почти не отлучаясь, она сидела возле постели своей названной сестры, прикладывая к её лбу холодные компрессы и следя за её состоянием по наказу лекаря. С маленьким Гаем, который никак не мог понять, где его мать, сидела Ваноцца, поскольку у её дочери не хватало сил на ребёнка. В доме царила гнетущая атмосфера: безмолвное переживание за состояние Кейт будто сковало всех.       Хуан почти не спал, проводя время рядом с больной супругой или заперевшись в кабинете. Страх потерять Кейт словно парализовал его — он не хотел ни с кем разговаривать, не ел, даже не находил в себе сил подойти к своему сыну, лишь молча вглядывался в бледное лицо любимой женщины или просто сидел в своём кресле, глядя в пустоту. Он возвращался домой с триумфом, а в итоге его радость от успеха разбилась вдребезги из-за произошедшего с Кейтлин. Он не мог понять, что так сильно могло потрясти графиню за время его отсутствия. Он готов был обвинить каждого в доме и каждого был готов растерзать, но больше всего он не переставал корить себя. Конечно, Кейт было тяжело после возвращения, все смотрели на неё искоса и настороженно, следили за каждым шагом, хотя если он простил её и поверил ей вновь, то почему этого не сделали его родные? Он уехал, оставил её одну и теперь может потерять снова. Только теперь он потеряет её навсегда. Эта мысль мучительной болью отзывалась в сердце Хуана Борджиа, сводила его с ума и лишала покоя. Казалось, что ещё немного — и он сам сляжет рядом с больной Кейтлин.       Лукреция ни на шаг не отходила от кровати больной, и видеть Кейт в таком состоянии было невыносимо для девушки. Она так привязалась к названной сестре и маленькому Гаю, что не могла представить, что будет, если Кейтлин не сможет подняться с постели. Сын так скучал по матери, много капризничал и плохо спал, словно чувствуя, что творится что-то ужасное. Лукреция внимательно вслушивалась в каждое слово, которое произносила графиня в бреду, пытаясь найти причину такого состояния больной. Девушка верила, что если она сможет понять причину нервного истощения, то сможет помочь Кейт поправиться, и в доме снова всё пойдет на лад. Девушке не нравилось то, в каком состоянии пребывал её брат, да и общая атмосфера в доме давила на неё.       Чезаре, как и его сестра, не мог найти себе места, был чересчур раздражителен и несобран. Известие о болезни Кейт тяжело ударило по душевному равновесию кардинала. Больше всего на свете он хотел бросить дела и мчаться к девушке, которую так любил, сжать её руки в своих и умолять очнуться, прийти в себя, вернуться в нормальное состояние. Сидеть у её кровати вместо Хуана… Но он не мог себе этого позволить, во всяком случае, пока его брат там, а знал своего брата он хорошо — он ни за что не покинет больную супругу. Он любил её так же сильно, как и Чезаре. Это раздражало молодого кардинала и заставляло его сжимать кулаки и челюсти от бессилия.       Теперь вечера молодого кардинала проходили тоскливо: у понтифика было много дел, а Чезаре, за день разобравшись со своими обязанностями, не мог находиться в резиденции один, и поэтому он приходил в дом своей матери. Однако и там кардиналу Борджиа не было покоя: хотя и Ваноцца изо всех сил старалась поддерживать светлую атмосферу, удавалось ей это с большим трудом — солнечная Лукреция постоянно находилась в комнате больной Кейтлин, которая всё ещё находилась без сознания, так что заботы о маленьком Гае легли на плечи хозяйки дома. Чезаре приходил в особняк матери, садился в кресло на первом этаже в гостиной и подолгу смотрел в пустоту, не думая совершенно ни о чём. Рассудок его был измотан мыслью о том, что женщина, которую он полюбил так сильно, находится на грани жизни и гибели. Хуан изредка спускался к своему брату, но на безмолвный вопрос в глазах Чезаре отвечал лишь тяжёлым вздохом. У Хуана больше не было душевных сил, для того, чтобы, как раньше, обижать Чезаре колкостями и остротами. Вечером он немного проводил время с сыном, а затем снова шёл в спальню к супруге.       В один из таких вечеров, когда Чезаре уже сбился со счёту, сколько дней уже Кейт находится в беспамятстве, к нему тихонько спустилась сестра.       — Что случилось? — Сердце кардинала на несколько мгновений замерло, когда он посмотрел в исхудавшее, потемневшее лицо Лукреции, и он подумал о самом ужасном, что могло произойти. Страх, который не покидал его с того самого момента, когда кардинал узнал о болезни Кейт — вновь завладел всем его существом. Только одна мысль, что он потеряет её, буквально сводила его с ума, не давая спать по ночам, приглушая аппетит и заставляя становиться всё более раздражительным.       Девушка приложила палец к своим пухлым губам и указала взглядом на лестницу.        — Я отправила Хуана отдыхать, — прошептала она, — ты можешь подняться к Кейт.       Чезаре приоткрыл рот от удивления, но он не успел спросить, откуда Лукреция всё поняла, потому что сестра неожиданно сильно схватила его за руку и повлекла за собой.       В комнате, где лежала Кейтлин, было очень душно, воздух был спёртым, к тому же, пахло духами, которыми Лукреция то и дело протирала виски больной. Графиня казалась маленькой на больших подушках, в огромной постели: маленькой и беззащитной, истощённой и измученной, с бледным лицом и блестящим от пота лбом, растрёпанными волосами, однако Чезаре словно и не заметил этого. Он так рад был наконец попасть в спальню Кейт, что, забыв про предосторожности и про Лукрецию, стоящую за его спиной, бросился к графине, сел на кровать и сжал её непривычно горячую руку. Страх понемногу отступал, а нежность и любовь разгорались в сердце юноши с новой силой. Ему хотелось защитить Кейт, спрятать и уберечь ото всех неприятностей и опасностей этого мира. Он никогда прежде не испытывал подобных чувств и не верил в то, что однажды это произойдет, но сейчас, глядя на измученную графиню,он словно чувствовал её страдания, воспринимая их, как свои.       — Она звала тебя, — с едва заметной улыбкой проговорила Лукреция, закрывая дверь поплотнее. — Поговори с ней: может быть, она узнает твой голос…       — Я не… — Кардинал растерялся, когда его сестра заговорила об этом напрямую, и не знал, что сказать ей.       — Оставь удивление на потом, — отмахнулась девушка, нахмурив брови.       Кейтлин заметалась на подушке, когда Чезаре прикоснулся к её пылающему лбу губами, а затем провёл пальцами по влажным волосам:       — Кейтлин, милая, — он наклонился к её лицу очень близко и сумел уловить её сбивчивое дыхание. Ему захотелось поцеловать её в губы, он порывисто обернулся на Лукрецию, но та одобрительно прикрыла глаза.       Рука кардинала легла на лоб графини, а губы его прикоснулись к лихорадочно горячим губам Кейт:        — Это Чезаре, — он прошептал ей в ухо, — я люблю тебя, Кейт…       Рука его снова сжала её запястье, а потом он погладил её по щеке — совсем как в тот восхитительный вечер, когда они наконец утонули в объятиях друг друга.       В висках у Чезаре стучало от волнения, а в глазах у него потемнело: в чувства его привело почти невесомое прикосновение к плечу.       — Кажется, получается, — Лукреция негрубо отстранила Чезаре от больной графини и сама склонилась над ней.       Кейтлин глубоко вздохнула, её голова странно упала на бок, а ресницы быстро-быстро задрожали.        — Она приходит в себя? — Молодой кардинал сам не поверил тому, что сказал, и в испуге схватил руку графини.       — Кейт, Кейт, ты слышишь меня, — Лукреция шлёпнула её по впалой щеке. — Кейт!       Испуганный вздох со свистом вырвался из приоткрытого рта Кейтлин, и глаза её наконец открылись: склеры казались выцветшими, а зрачки — ещё больше, чем до болезни. Ещё не осознавая, что происходит и где она находится, графиня непонимающим взглядом окинула комнату.       — Чезаре? — еле слышно прохрипела она, а затем припала губами к стакану с водой, заботливо поданным Лукрецией. — Лукреция? Я…       — Ты четыре дня была в бреду, дорогая, — вздохнула юная Борджиа.       — Помню, что… — Кейт хотела подняться, но у неё не хватило сил, затем она снова заметила кардинала, — ох, Чезаре…       — Я давно хотел прийти к тебе, милая, — глаза Борджиа заблестели от слёз, — Хуан был здесь, и…       — Хуан, — бездумно повторила Кейт и осеклась, посмотрев на Лукрецию. Щёки её порозовели от стыда.       — Я догадалась о том, что вы любите друг друга, — улыбнулась девушка, положив руку на плечо своего брата. — Ты в бреду звала его, а Чезаре места себе не находил…       Чезаре без слов погладил руку Лукреции, лежащую у него на плече, а Кейт, медленно вспоминая всё, что было до её болезни, осторожно спросила:       — Что я ещё говорила? — Ей стало страшно из-за того, что она могла выдать себя перед Борджиа.       Лукреция пожала плечами:       — Почти всё время ты звала Роланда, Хуан так злился, ведь про него ты никогда не говорила…       Увидев удивление в глазах графини, она усмехнулась:       — О Чезаре Хуан не слышал, к счастью… Я хотела написать твоему брату во Францию, но так и не решилась…       Кейтлин откинулась на подушку и прикрыла глаза ладонью, сдавленно простонав:       — Роланд… — Память подсказала графине, что она не выяснила то, о чём просил её брат. Хорошо, что о её болезни молодой граф Готье не получил известия.       — Всё хорошо, дорогая, — прошептал Чезаре, озабоченно всматриваясь в лицо Кейт. — Никто ничего не узнал. И с тобой теперь всё будет хорошо…       — Что с моим сыном? — Графиня нахмурилась, вспомнив о маленьком Гае, о котором, вероятно заботились плохо во время её болезни.       — Матушка сейчас с ним, — заверил её кардинал Борджиа. — Он — замечательный малыш. Знаешь, я даже… Даже пожалел, что он не мой сын…       Вспомнив о Гае, Кейтлин не почувствовала никакой тяжести в душе: на самом деле, её волновало только то, что она могла сказать в бреду что-то секретное, и теперь, убедившись в том, что Лукреция слышала только имена и бессвязные слова, немного успокоилась. Тот факт, что для девчонки перестала быть тайной связь графини и кардинала, не особенно расстроило Кейт: после такого душевного потрясения, приведшего к лихорадке, она чувствовала себя настолько опустошённой, что думать о таких вещах не было сил. Однако это не значило, что, поддавшись соблазну один раз, Кейтлин позволит себе это снова.       — Ты не должен быть здесь, Чезаре, — прошептала графиня, отпуская руку кардинала. — Понимаешь, я…       — Я уйду, — чёрные ресницы Чезаре опустились вниз. — Но разве я не заслужил побыть с тобой ещё хотя бы мгновение?        — Она права, дорогой, — Лукреция наклонилась к Кейт и погладила ей по волосам, — если Хуан застанет тебя здесь, будет лишь хуже.       Немного замешкавшись, молодой человек всё-таки поднялся и, взглянув ещё раз на Кейтлин, поспешил уйти. На душе у него было странное щемящее чувство, о котором ему доселе не было известно: теперь он был окончательно уверен в том, что любовь к графине Готье взяла верх над его личностью. Мысль об этом его не расстроила — кардинал принял это как данность, потому что бороться с чувствами не хотелось. Думать о том, что будет дальше, он также не пожелал: главное, что жизнь его любимой отныне в безопасности.

***

      Крепкий молодой организм графини де Готье, к счастью, вскоре справился с болезнью, которая скорее имела душевный характер. Достаточно быстро придя в себя, Кейтлин старалась по-прежнему держать своё сердце в холоде, чтобы мыслить и замечать то, для поиска чего приехала в Рим. Она не могла не думать о том, что произошло с ней и Чезаре и о последующем своём эмоциональном потрясении, однако очень скоро поняла, что допустить такое позволять себе нельзя: на неё надеется Карл, который ждёт любых вестей о делах понтифика. Жизнь постепенно возвращалась в прежнее русло: Кейт прислушивалась к разговорам Борджиа, принимала опиум и долго не спала ночами. Встречи её с Чезаре были редкими, да и проходили они в присутствии остальных членов семьи, поэтому даже вспоминать о акте любви с молодым кардиналом графиня не хотела. Стараясь избегать этого человека, Кейт берегла себя от новых потрясений и от того, о чём предупреждал её брат — опасности любви к Чезаре. В одиночестве со своими чувствами справиться было легче, но видеть кардинала, пусть и редко, было довольно тяжело.       Что касается Хуана, то его отношение к супруге стало ещё более трепетным, чем раньше. Казалось, что он боится потерять её или не оказаться рядом в тот момент, когда ей понадобится помощь. На определённое время благополучие Кейт стало важнее всего остального для Хуана, но, оберегая её от тревог внешнего мира, он стал озлобленным и грубым по отношению к другим людям. Он словно медленно сгорал от страхов, тревог и гнева. Кейтлин уже не пыталась быть с ним ласковой или изображать подобие любви: после болезни она словно ушла в себя, стала задумчивой и закрытой, и это очень ранило её супруга.        «Любовь к одному из Борджиа чуть не убила меня», — с этой мыслью Кейт просыпалась, и она не давала ей покоя ни на секунду. То, о чём предупреждала её брат, неумолимо сбывалось, и никого, кроме самой себя, она не могла винить. Если бы только можно было вернуть всё назад, Кейтлин бы многое изменила: однако теперь нужно справляться с тем, что есть. Под присмотром супруга и членов его семьи, да ещё и с ребёнком на руках непросто было оставаться французским агентом.        Роланд присылал письма всё реже и реже, ссылаясь на то, что король то и дело берёт его с собой в дипломатические поездки или поручает выездные задания, отчего времени совсем не остаётся. Молодой граф Готье признавался, что очень скучает по сестре и племяннику — он до сих пор оставался при мнении, что им следовало бы остаться у него. Однако Карл пожелал возобновить надзор за делами понтифика, и Роланд не мог этому перечить. Брат, как никто другой, понимал, в какой тяжёлой ситуации сейчас находится Кейт, но помочь, к своему сожалению, он ничем не мог.       Два месяца прошли совершенно безуспешно: основной причиной этому послужило то, что Хуан постоянно находился в особняке Ваноццы: отец не поручал ему никаких дел, потому что они с кардиналом делали ставку на политику, и старший сын папы Римского остался не при деле. Именно поэтому Кейтлин приходилось ежеминутно находиться в его обществе, и, поскольку уйти от него незамеченной было нельзя, да он и не знал ничего о планах Ватикана, поручения французского короля не выполнялись. Это доводило молодую женщину почти до бешенства: ласки супруга до того надоели ей, что хотелось снова сбежать в Париж. Хуан ей мешал даже больше, чем сын: Гаем время от времени занимались Лукреция и Ваноцца, а супруг требовал её безраздельного внимания, не отпуская от себя никуда. Стало понятно: Хуана нужно отодвинуть, рассеять его внимание так, чтобы Кейтлин снова могла проникать в резиденцию Александра. Самым перспективным выходом было снова сойтись с Чезаре и поручить ему отвлечение брата, однако графиня де Готье продолжала избегать кардинала Борджиа, боясь попасться в его сети опять. Кейтлин пугало и то, что она знала, как страдает от этого Чезаре и, что хуже, сочувствовала ему, хотя такую эмоцию как «сопереживание» до этого момента она знала лишь в теории.        Случай убрать супруга с пути представился несколько позже совершенно случайно, когда Хуан нашёл под подушкой Кейтлин пустую склянку из-под опиума. На вопрос мужа о содержимом она ответила честно, что принимает «слёзы мака» довольно давно, поскольку это помогает расслабиться и очистить мысли. С помощью таланта убеждения Кейт и ослабленности духа Хуана он вскоре сам пристрастился к опиуму, что его супруге было только на руку. Теперь графиня могла использовать моменты опиумного опьянения Хуана в свою пользу и уходить.

***

      Выжидая, графиня Кейтлин де Готье чувствовала, что время уходит не напрасно: теперь, когда её супруг всё чаще проводил время в комнате, в опиумном опьянении, она могла себе позволить спускаться без него в гостиную, выходить в сад и даже отлучаться из дома: никто из семьи не выдал бы её Хуану, потому как были знакомы с его сварливым характером. Кое-что Кейт услышала ещё неделю назад от Хуана: Чезаре собирается уехать в Романью, чтобы разобраться там с делами и установить порядок. Это значило, что политика на укрепление влияния Ватикана продолжается. Значило это и ещё кое-что: нужно собрать информацию, пока кардинал Борджиа ещё в Риме, иначе в последующем Карл может не успеть вмешаться.       Оставив супруга в спальне, Кейтлин вышла в коридор: день близился к вечеру, и ей хотелось взглянуть, чем сейчас занимаются Борджиа — хотя понтифика теперь в доме Ваноццы было не застать, Чезаре приходил сюда довольно часто. Не успела Кейт открыть дверь, как чуть было не столкнулась с Лукрецией, которая тоже спешила вниз:        — Чезаре здесь, — приветливо сообщила девушка графине, — Гая я уложила, так что ты можешь побыть с ним, а я…        — Хуан сказал мне, что Чезаре скоро уезжает, — перебила её Кейтлин, нахмурившись. Её несколько раздражало то, что Лукреция пытается заняться укрывательством их с Чезаре отношений.        — Я не знала, — юная Борджиа опустила позолоченные ресницы. — Тогда я тоже хочу немного побыть с ним.       Пропустив Лукрецию вперёд, Кейтлин с показной неспешностью спустилась вслед за ней по лестнице. В гостиной царила спокойная атмосфера: Ваноцца сидела за столом вместе с младшим сыном Джоффре, а Чезаре разместился в кресле, расправив свою красную рясу на коленях. Лукреция подбежала к старшему брату, схватила за руку и, улыбаясь, что-то сказала ему. Кардинал тряхнул каштановыми кудрями, улыбнулся сестре, а затем посмотрел в сторону лестницы, заметив Кейт.        — Доброго вечера, — улыбнулась графиня, чувствуя, как взгляд Чезаре снова прожигает её, а по телу у неё, как и при первой встрече, бежит нервная дрожь.       Кардинал лишь вежливо кивнул: в присутствии матери он не мог позволить себе в отношении Кейтлин ничего лишнего. Однако напряжение возникло во всех мышцах его тела, когда графиня села в соседнее кресло. Хорошо, что рядом не было Хуана, иначе бы он прочитал бы во взгляде своего брата всё, что не следовало, и в доме снова бы разразился скандал. К счастью, в последнее время Хуан редко общался с братом.       Кейтлин, делая вид, что прислушивается к разговору, пыталась лучше рассмотреть стопку бумаг, перевязанных нитью, которая лежала на столике рядом с креслом, в котором сидел Чезаре. Стало быть, эти документы настолько важны, что кардинал побоялся оставлять их в своём кабинете и принёс с собой. Голова Кейт начала гудеть от возбуждения: она поняла, что ей необходимо получить бумаги в свои руки. Только как это сделать, чтобы не навлечь на себя подозрение? Графиня прищурилась, наблюдая, как Чезаре мило общается с Лукрецией. Кажется, что девушка завладела его вниманием в данный момент всецело. Джоффре и Ваноццы в гостиной уже не было: мальчик поднялся к себе, а Ваноцца отправилась в сад. Если Кейтлин поднимется в комнату Гая с документами, то Чезаре, разумеется, это заметит. Но она могла бы бесшумно выйти через заднюю дверь и также бесшумно возвратиться обратно…

***

      Сидя уже около часа в своём кабинете, откинув голову на спинку кресла, Чезаре силился понять, что же произошло. Ему стало действительно не по себе от осознания того, что его действия для кого-то стали известными и очевидными. Документы, которые он счёл слишком важными, чтобы хранить в ящике стола, содержали важную информацию: заготовки писем к семье Риарио — Чезаре уже без участия отца планировал забрать себе их земли, в том числе Имолу, Сору, Форли, — и, поскольку союз с Орсини распался, в одном из документов кардинал составил план по захвату и им принадлежащих земель. Все эти бумаги кардинал Борджиа планировал после визита к матери передать понтифику, так как папа Александр приказал предоставить ему стратегию расширения земель Ватикана. На самом деле, Чезаре мечтал о том, что станет во главе вновь образованного государства в Центральной Италии с высочайшего одобрения понтифика. Однако теперь кардинал не был уверен в том, что планы воплотятся, потому что некоторые из документов пропали.       Как это могло произойти, Чезаре долго не мог понять. Кардинал был готов поклясться, что документы всегда были при нём, он не спускал с них глаз даже в доме матери — Борджиа отлично помнил, что бумаги лежали рядом с ним на столе. Ему уже начало казаться, что он сходит с ума. Не мог же он просто потерять важные бумаги… Или упустить из виду такого искусного вора, кто смог умыкнуть бумаги прямо у него из-под носа. Если подумать, в особняке Ваноццы он был окружён только самыми близкими людьми: мать, Джоффре, Лукреция, Кейтлин… И тут сердце молодого человека словно замерло. Ему казалось, что он краем глаза видел, как Кейт куда-то выходила… В это трудно поверить, но, ведь если существует маленький шанс, что документы взяла она?       Несколько минут кардинал просто сидел и смотрел в одну точку, пытаясь унять дрожь. По прошествии некоторого времени он привёл самому себе множество доводов к тому, что есть основания подозревать Кейтлин. Неужели женщина, которую он любит всем сердцем и всей душой, предала его? Поверить в это было сложно. Могло ли это прелестное создание сделать какую-то подлость? Мысли метались в голове Чезаре в самых разных сочетаниях. Если и вправду это сделала графиня де Готье, то каков масштаб угрозы? Ведь, в случае оправдания этих опасений нужно убрать врага… В лицо кардинала ударил жар, а на глазах выступили предательские слёзы. Нет, сообщать отцу об этом точно не следует, для начала нужно удостовериться… Понтифик не привык церемониться с врагами: вспомнить хотя бы, как из Ватикана сбежал делла Ровере, чтобы спасти свою жизнь… Лично созданный яд и интриги были оружием семьи Борджиа против неприятелей, но о том, что это может быть применимо и в отношении Кейт, кардинал даже и думать не хотел. Какая-то часть его души была уверенна, что это — ошибка, однако документы действительно пропали.       Кроме того, были у кардинала подозрения и насчёт старшего брата. Учитывая то, как изменился Хуан в последнее время, отец перестал доверять ему важные дела. Но в силу своего характера старший сын понтифика мог разозлиться на Чезаре и начать ему мстить. Что, если он подговорил свою супругу выкрасть документы? Не похоже на правду, но… Кардинал потёр уставшие глаза и тяжело вздохнул. Что бы там ни было, нужно проверить свои догадки. Если грядёт какая-то опасность, то её ещё можно предотвратить.       Острый ум, сообразительность и находчивость кардинала позволили ему быстро придумать план, который поможет разоблачить возможного врага Борджиа. Чезаре, как бы больно и тяжело ему ни было, решил сделать всё очень быстро, в сроках до сегодняшней ночи, чтобы информация, которая содержалась в утерянных документах, не успела просочиться куда-то ещё. Итак, вернувшись в дом матери в тот же вечер и уже застав там Хуана, кардинал обмолвился, что сегодня ночью в резиденции понтифика пройдёт встреча с одним из представителей Риарио — поскольку дело политически значимое, он упомянул об этом как бы вскользь, но с тем, чтобы его услышали. Когда интрига была подана, Чезаре был уверен, что человек, желающий узнать подробности, придёт под покровом ночи к резиденции — для этого он поставил там своего верного Микеллетто, приказав ему задержать или легко ранить, но не убивать шпиона. Сам же Чезаре решил отлучиться на эту ночь из резиденции, чтобы отвести от себя подозрения и возможную угрозу. Чтобы там ни было, кардиналу такое решение далось нелегко, и он уезжал из Ватикана с тяжестью на сердце, потому как по возвращении его наверняка будут ждать самые неприятные новости.

***

      Между колоннами, украшающими фасады папской резиденции, почти не проникал свет: тусклые фонари позволяли видеть в темноте лишь узкий проход, оставляя пространство между конструкции по-ночному загадочным. Микеллетто, почти не моргая и не дыша, затаился между двумя колоннами, всматриваясь глазами, привыкшими к темноте, в ту сторону, откуда мог кто-то прийти. Преданный кардиналу всем сердцем и душой, его слуга был готов стоять здесь до рассвета, даже если никто так и не появится. С другой стороны, Чезаре уверял, что его старший брат причастен к пропаже документов и, соответственно, пришлёт кого-нибудь проверить, действительно ли в резиденции состоится встреча. Было тихо, как бывает это ранней весной за полночь: не пели птицы, и весь мир вокруг будто спал. Микеллетто не слышал своё дыхание, лишь, опуская взгляд, замечал, как вздымается и опускается его грудь. Минуты тянулись медленно, но нужно было ждать: по словам кардинала, то, что может произойти, имеет важное значение для него лично.       Суровое лицо слуги кардинала, привыкшему к лишениям разного характера, ни на секунду не перекосило усталостью. Мужчине было всё равно, сколько стоять: его дух был закалён многочисленными убийствами и пытками в отношении его самого, и он умел ждать, когда это было необходимо. Не будь Микеллетто таким искусным в своём деле, быть может, он и не заметил, как под покровом тени в его сторону медленно приближается фигура в плаще. Слуга кардинала затаился, напряг все мышцы, словно зверь перед прыжком, а рука его скользнула к рукояти сабли. «Ты можешь его напугать, легко ранить, чтобы задержать, но запомни — доставить его нужно ко мне живым», — таковыми были слова кардинала Борджиа. Таинственный человек прислушивался к каждому шороху, обдумывал каждый шаг и делал это весьма осторожно: пока он поднимался на балкон ко входу в резиденцию, эхом не отозвалось ни единого его движения. Про себя Микеллетто его похвалил за это: стало быть, человек этот не так-то прост, хотя среди людей Хуана вряд ли были такие — старший сын понтифика слишком недальновиден, чтобы заметить такой необычный талант. Прижавшись спиной к колонне, Микеллетто притаился: человек всё приближался; лица его видно не было, так как капюшон скрывал его, однако даже под просторным плащом, пусть и в темноте было заметно хрупкую фигуру. Впрочем, Микеллетто сам был невысоким и худым: незаметный и неприметный, он мог с лёгкостью остаться «серым пятном» в глазах окружающий и при этом спокойно выполнить то, что ему приказали.       Когда расстояние между ними достаточно сократилось, Микеллетто молча сделал шаг вперёд, выйдя навстречу человеку. Тот заметил его сразу и резко отпрянул, но слуга кардинала был ловок и успел схватить шпиона за худое костлявое запястье и сжать его с такой силой, чтобы он не смог вырваться. Послышался тихий треск, однако человек не произнёс ни слова: в полном молчании он отклонился назад, затем присел и резко подался в сторону напавшего, однако Микеллетто был сильнее и вывернул ему руку, скрутив её за спиной. Толкая шпиона в спину, слуга кардинала повёл его к балкону, чтобы при свете фонаря лучше рассмотреть его и определить, кто же это такой. Однако, как только они дошли до места, человек ткнул Микеллетто здоровой рукой локтем под рёбра, и, вырвавшись, достал из-под пол плаща клинок. По инерции Микеллетто тоже обнажил саблю, направив её на шпиона.       — Сдавайся, — тихо прорычал мужчина, всматриваясь в лицо, скрытое под тенью капюшона. — Ты не справишься со мной. Я сохраню тебе жизнь!       Человек медленно кивнул, но, когда Микеллетто подошёл ближе, вместо того, чтобы бросить клинок, снова направил его лезвием вперёд и резанул по воздуху. Слуга кардинала хотел ударить шпиона по руке, чтобы выбить оружие, но тот отскочил в сторону, упершись спиной в конструкцию балкона. Решив, что его всё-таки придётся обездвижить, Микеллетто взмахнул саблей, задев грудь и живот человека, а тот, не успев закрыться, тихо ахнул от боли и согнулся.       — Ты пойдёшь со мной, — удовлетворённо произнёс мужчина, пытаясь схватить фигуру в плаще за локоть, чтобы отвести к кардиналу. Однако человек резко встрепенулся и, пока Микеллетто пребывал в удивлении, быстро, несмотря на ранение, запрыгнул на перила балкона и сбросился вниз. Не чувствуя, как бьётся его сердце, Микеллетто бросился к балкону и склонился вниз: плащ чёрный, и было очень темно, поэтому тело теперь до рассвета не обнаружить. Здесь было достаточно высоко, к тому же как раз под балконом внизу была размещена композиция из камней. Шпион точно погиб. Кардинал будет недоволен.