А почему бы и да?

Не особо помню, как собирал вещи, я брал то, что мне больше всего нужно, долго смотря на определенные предметы, пока за моей спиной стоял пожилой мужчина и терпеливо ждал меня. Я также не знаю, кто он, я даже не позаботился об этом, ведь он просто пришел на смену мужчине и женщине в строгих одеждах. Не особо помню дорогу. Помню только машину - скорее автобус. Только ехали мы вдвоем. Автобус отличался от тех, что ходят по городу. Хотя, определенных отличий я назвать не могу, он просто другой, весь. А вот приезд и выход оказались мучительно страшными. Когда двигатель автобуса выключился, я уже был на улице, а он на прощание издал довольно громкий рев. Дети гуляли по двору, катались на площадке, в стороне за ними лениво наблюдало несколько взрослых, больше увлеченных своим разговором, чем прямым обязанностям. Всегда бесили такие люди. Но меня волновали не они, а детские взгляды, направленные на меня. Первое мгновение — надежда. Второе — разочарование. А в третий момент у всех были разные эмоции. Кто-то смотрел с сожалением, кто-то с ненавистью, кто-то потерял интерес, а совсем маленькие смотрели с детским восторгом и радостью. Хотя кому-то было заранее пофигу. Пожилой мужчина зашел в главное здание. Две большие не самые новые постройки, стоящие параллельно друг другу, состоящие из двух этажей и одноэтажного «моста», соединяющего их. Войдя в здание, я увидел большой коридор, бежевые глянцевые стены, как в больницах, деревянный пол и несколько дверей. Зашли мы в дверь с табличкой «приемная», а там строгая на вид женщина толкнула мне речь и дала распоряжение все тому же мужчине разместить меня в тринадцатой комнате. Комната в отделке оказалась такая же, только в ней присутствовало окно с дверью на балкон, четыре кровати с тумбочками и шкаф. На трех кроватях валялись вещи, и я, посчитав их занятыми, свернулся калачиком на четвертой, находящейся у самой двери, предварительно закинув сумку под кровать. Все это утомляло, а осознание произошедшего давило на мозг. У меня больше никого нет. Совсем никого. Я упорно шел к своей мечте, к своему будущему... а тут... А тут смерть. Я не мог раньше сказать, что люблю их. Я даже мечтал о смерти отца, но сейчас осознаю, как это ужасно. Я чувствую, как горячие слезы стекают на подушку, оставляя зудящие полоски за собой. Обхватываю плечи руками и закрываю глаза, пытаясь все упаковать в голове, но ни твердая узкая кровать, ни детский крик за окна не помогает мне в этом. Хочется в тишину, обратно в свою квартиру. Я оставил ключ доброй бабушке-соседке, но, кто знает, что может случиться. В своих тяжелых раздумьях я и уснул. Сейчас, во сне, я вижу родителей. Я стою посреди полянки и смотрю на цветок-колючку, я безумно хочу сорвать его и подарить маме, но по всему стебельку находятся шипы, больно царапающие пальцы. Папа всегда говорил, что девочкам надо дарить цветы, а еще, что мужик должен терпеть любую боль. Этот цветок для меня был самым красивым на свете. Колючий бледный стебель с острыми листьями был обвит тонкими и яркими волосинками плюща или какого-то другого растения с такими же яркими листиками, следом шла большая и колючая шишка, увенчанная словно короной, ярко-лиловыми тоненькими лепесточками. Я колол и резал пальцы, пока срывал прочный стебель, резал его острым камушком, а когда он наконец-то сдался, бережно обмотал его большим листиком, чтобы мама не укололась. Но увидев это она стала кричать и бить меня по рукам, на которых появились маленькие волдыри и царапины.  — Какой же он рыжий! — услышал я сквозь сон. По щекам снова лились слезы, и я даже не знал, чем именно спровоцированные, утратой родителей или обидой на них же.  — Да крашеный же, сто процентов, не бывает настолько рыжих, — говорил второй голос. Открыв глаза и повернув голову в бок, я увидел трех подростков моего возраста, нависающих надо мной. А, если точнее, нависало двое, а третий стоял у дальнего края кровати. - Ох, наша соня проснулась, — елейно процедил один из них. Он стоял ближе всего к моему лицу, и, пока я перемещал свою тушку в более менее вертикальное положение, я успел рассмотреть его. Черные волосы почти до плеч, неаккуратно, словно рывками, обрезанные, худое лицо, я бы даже сказал, вполне красивое, вот только огромный синяк на всю скулу и слегка переходящий на глаз искажал картину.  — Так еще и плакса, — хихикнул второй. Я быстро растёр рукой слезы, уставившись на второго. Вот он вызывал у меня более негативные ассоциации. Пухлый, хотя это было не неприятно, может, ему даже так лучше, вызывал негатив взгляд ледяных глаз, в котором явно читалось отвращение.  — Парни, отстаньте от него. Потом будете над ним издеваться, ему, наверно, и без нас сейчас плохо, — я посмотрел на третьего, недоуменно выпучив на него свои глазки. Выглядел он, мягко говоря, странно. Фиолетовая челка, ошейник на шее и какой-то девчачий свитер, точно скрывающий ноги, а на ногах же обтягивающие джинсы. Не такие, как, бывает, носят девчонки, что видно все, что можно и нельзя, а просто зауженные. Да и лицом на девочку похож. Странный тип.  — Молчи, дырка, — сказал, словно плюнул первый. Неформал поморщился и, сев на кровать напротив меня, стал рисовать. Сказать, что я удивлен, просто ничего не сказать. Почему у них такое отношение к этому парню, я думал, что здесь должны быть более дружественные отношения, хотя бы в комнате, все же они в одной лодке и у них одна проблема, в конце концов они одна семья.  — Пошли Яр, этот какой-то немой, — зло бросил второй. Ну, теперь я знаю, что один из них Яр. Хоть что-то.