Вожделение зверя.

Большая поляна, залитая солнечным светом. Красиво и комфортно, можно лечь на траву и вздремнуть, греясь в ярких лучах. ДонХэ слышит родной голос и улыбается СонДжи, который мчится к нему со всех ног, что–то активно рассказывая. Младший замирает, разглядывая парня, он не слышит слов, только наблюдает за столь дорогим человеком. Но почему–то Джи хмурится, а затем начинает кричать, и Хэ понимает, что видит всю эту картину словно с экрана огромного телевизора, канал которого нельзя переключить. Он смотрит немое кино, но яркое и очень эмоциональное. СонДжи продолжает беззвучно кричать, он размахивает руками, а ДонХэ, глядя на свою копию, уже хочет закричать: не иди туда. В лес. Но «близнец» его не слышит, срывается на бег, исчезая в чаще, а через пару минут выходит к огромному каменному дому с множеством ловушек. У главного входа разлегся Аид, рядом сидит Локи. Когда к ним подходит копия ДонХэ, они не реагируют на него: волк поднимает морду, только когда парень оказывается у дверей. Хэ с замиранием сердца смотрит, как заходит в дом, и рядом с его виском в стену входит топор, но парень спокойно выдергивает его и проходит вглубь дома. Переступая порог светлой комнаты с большим диваном и массивным окном, на ДонХэ уже почему–то совершенно другая одежда: кожаные штаны и мокасины. Темные волосы стали короче и чуть светлее – выгорели на солнце, мышцы приобрели рельефность, загорелая кожа, на шее красуется яркая отметина–шрам, уже и не скажешь, что это был укус, но самое главное: на поясе висит метательный топорик и складной лук. ДонХэ чуть хмурится, не узнавая себя: взгляд стал таким ярким, что он невольно завидует своей копии: когда он был таким отдохнувшим и довольным в последний раз, он уже и не помнит. Дотянувшись до какой–то игрушки на полке, парень чуть наклоняется в сторону, в то время как копье входит в стену около его бедра и, достав то, что нужно, направляется на кухню. Встречая в дверях КюХена, ДонХэ ловит из его рук яблоко и благодарно кивает, что–то беззвучно крича в ответ СонМину, который находится на втором этаже: на его губах появляется улыбка, а КюХен, закатывая глаза, поднимается к блондину, что–то нецензурно отвечая в ответ на его шутки. Хэ может понять только: «Ну, я сейчас устрою тебе, паразит!», со второго этажа доносится смех, и парень замечает на губах КюХена ухмылку. Человеческую. Не звериную. ДонХэ заходит на кухню, чуть не падает, когда Арес, играя с белкой в догонялки, чуть не сносит его с ног. Даже сейчас в искусственном мире он чувствует сладкий вкус яблока и запах леса, окружающий его. Маленькие лапки животных касаются кожи, прося попробовать фрукт, и Хэ, накормив их, выходит на террасу, ища кого–то. Глядя на огромный экран, ДонХэ не понимает, что перед ним - вымышленный мир или просто дурацкая смонтированная видеопленка? Но когда копия оказывается на улице, то он не чувствует страха, садится рядом с гризли, морда которого снова перепачкана медом, а в нескольких метрах от него ХекДже дерется с каннибалом, который забрел на их территорию абсолютно случайно. Мужчина играется, ловко проскальзывая под лапами монстра, усмехается и не позволяет схватить себя, Локи настороженно ведет ухом, но ДонХэ гладит его по макушке, и тот продолжает дремать. Хек абсолютно спокоен, его ярко–карие глаза буквально смеются над противником, а тот злится всё больше и больше, ведь брюнет отражает все атаки, ловит его стрелы и топоры, ускользая из-под носа. Через пару минут каннибал спотыкается о собственные ноги, и ХекДже замирает, больше не нападая. Каннибал грузно мычит и, схватив всё своё оружие, бежит в лес, понимая, что ему не справиться с противником. ДонХэ довольно улыбается и, поднявшись на ноги, подходит к брюнету, отчего у второго Хэ замирает сердце. Кричать бесполезно: его никто не слышит, но это не главное, потому что сейчас он наблюдает за своей копией и видит умиротворенную улыбку. Как можно улыбаться в таком месте? «Близнец» обнимает ХекДже со спины и целует в плечо, с какой–то невероятной жадностью проходясь пальцами по его телу, словно его вот–вот заберут. ДонХэ ничего не понимает, когда его копия оказывается в крепких объятиях того неизвестного ХекДже, который целует его. Улыбаясь, он прижимает ДонХэ к себе, но неожиданно Хэ валит его на землю, и на месте, где стоял ХекДже, в землю входит копьё. Хэ поднимает голову и, громко крикнув, дает команду Локи, который уже сорвался с места и мчится за каннибалом. Зря он напал на его семью. А ХекДже, закинув руки за голову, довольно улыбается, разглядывая возлюбленного, который удобно устроился на его бедрах. ДонХэ поражается улыбке брюнета и чуть хмурится, чувствуя зависть: ему он так не улыбался. Никогда. Копия шутливо дает Хеку в лоб и, склонившись к нему, не дает себя поцеловать, посмеиваясь над страшим, а когда ХекДже ловит его в объятия и, перевернув на спину, целует в щеку, громко смеется, обнимая за плечи. Спокойствие и счастье в лесу? Нет. Этого быть не может, бред и ложь. И то, что СонМин ворует с Аидом мед, тоже не правда, и улыбка КюХена нарисована. Всё это абсолютная неправда, а самая главная из них, это когда его копия с обожанием смотрит на ХекДже и говорит ему: – Я люблю тебя.

***

ДонХэ с трудом открывает глаза, но тело словно рвется куда–то, и он резко садится, надеясь сбежать. Когда разум становится ясным, он вновь видит свою комнату, которую успел возненавидеть, задернутые шторы и мягкий свет бра, который не дает разглядеть все уголки спальни: а если здесь ХекДже? Чувствуя озноб, парень ложится обратно на подушку, натягивает одеяло до подбородка и закрывает глаза, надеясь, что никто не увидит, как по вискам стекают слезы, орошая подушку. POV ДонХэ. Всю жизнь я был уверен, что люди боятся смерти, а теперь с уверенностью могу сказать: в восьми случаях из десяти они боятся не смерти, а боли. Самой обычной, человеческой, нестерпимой, животной боли, мучений, терзаний, увечий, медленной кончины, агонии, но не самой смерти, как таковой. Боль и смерть неразлучно идут рука об руку, и люди просто путают одно с другим. Что чувствует человек перед смертью? Панику? Ужас? Всепоглощающий страх? Нет, он чувствует единственную, едва заметную… надежду. Надежду на то, что выживешь и всё закончится. А когда твоя гибель стоит перед тобой, то в какой–то момент, всего на секунду, приходит смирение. Ты умрешь, всё закончится. Больше не будет страха, будет вечный покой, тот самый крепкий сон, о котором все так мечтают. Не зря ведь говорят: отоспимся в гробах. Или в желудках тех, кому нас отдали на съедение. Почему в момент смирения я посмотрел на тебя и попросил не становиться монстром? Зачем вообще взглянул на своего палача? Думаю, что если бы всё было так просто, я бы не сводил взгляда с каннибала и его топора. Почему–то сейчас, когда озноб сковывает плечи, а по щекам текут слезы, когда дрожат руки и хочется чего–то обычного, человеческого, становится поистине страшно от осознания одной единственной истины: у меня нет будущего. Нет абсолютно ничего, чтобы держало в этом мире, рядом с этими ублюдками, рядом с другом. У меня нет совсем ничего. Ни своей жизни, ни свободы движений, свободы чувств, нет никаких амбиций и желаний, есть только мысли. Это просто пустота, которая окутана смрадом разлагающейся плоти, это затхлая вонь крови, и те карие, абсолютно дикие голодные глаза каннибала, которые я запомню на всю жизнь. Я не помню, как оказался в доме, стоило скрыться в лесу, как вокруг всё начало темнеть, только боль в ребрах позволяла верить, что всё ещё жив, и он, этот ублюдок, не выполнил своего обещания. Не отдал этим тварям. Ты привел меня туда, чтобы доказать, что ты не монстр? А кто ты теперь? Да, ты не каннибал, тебя не привлекает человеческое мясо, ты живешь по каким–то своим неписанным законам, а так: чем ты отличаешься от них? Тем, что у тебя есть понятие: семья? Мне ты сказал, что я твой, принадлежу тебе, что ты моя пара, мой мужчина. Так моя половинка никогда бы не стала издеваться, получая от этого столько удовольствия. Никогда. Если раньше я просто сопротивлялся, пытался выбраться, спасти свою жизнь, душу и гордость, то сейчас, когда впереди уже ничего нет, у меня есть только одна заветная мечта: убить тебя. Убить, как ты чуть не сделал это со мной, показывая всю мерзость этого мира. Убить и покончить со всем этим, пускай потом я погибну от рук КюХена или диких зверей, или каннибалов, - уже будет плевать. Весь этот сон – бред. Потому что ты не человек, да, ты не монстр, ты хуже, потому что так не поступают даже звери, тот же Локи никогда бы не отвел свою пару на верную гибель, чтобы покрутить перед ней хвостом, показывая, какой он великолепный воспитатель. Вытираю дорожки слез, а руки всё никак не согреваются, колени дрожат, мышцы ломит, и снова истерика. Такая обычная, сейчас невероятно нужная. Да что там, нужная? Она была необходима все семь дней, что я здесь. Выплеснуть все эмоции один на один с собой, почувствовать, как мышцы живота сводит от боли в нервозном спазме и, прикусив запястье, взвыть. Просто, по–человечески, наконец, не выдержав, сломавшись. Да, ДонХэ, ты выдержал всего неделю. Или целую неделю? Кажется, что семь дней продолжаются, как год, а с другой стороны, я ещё вчера сидел на работе, доделывал проект и тайком отвечал на сообщения СонДжи. Господи, ХекДже, почему именно я? Зачем ты забрал меня сюда? Лучше бы дал убить меня на той поляне, позволил проститься с жизнью быстро и не так унизительно, как сейчас. Но я ведь должен жить ради мечты? Разве это плохая мечта: убить своего насильника, садиста, который издевается каждый день и говорит, что я принадлежу ему? Разве это плохо, мечтать о том, чтобы твой мучитель исчез? Неужели я так много прошу? Хотя да, это слишком много. Это невероятно много для человека. Для человека. Не для зверя, как ХекДже, а для того, кто ценит жизнь других, кто уважает законы, традиции, кто ценит старших и любит просыпаться каждый день. А что будет дальше? Что будет, когда ты будешь стоять передо мной с очередным завтраком–обедом–ужином? Это были раньше: разговоры, эмоции; сейчас у меня не осталось ничего, кроме желания, чтобы меня навсегда заперли в какой–нибудь комнате и больше никогда не трогали, накачали снотворным и дали шанс, хотя бы один, маленький шанс, мизерную возможность: забыть. Выпустите пулю в висок, чтобы она прошла насквозь, и вырвете эти клочки воспоминаний из моей головы. Я не хочу помнить свою жизнь. Абсолютно. Или вычеркните эту неделю, а лучше всё то, что было до злосчастного похищения с поляны. Ведь так будет легче: я буду помнить только, как проснулся здесь, прикованный цепью к постели, и всё. У меня не будет надежд на нормальную жизнь, ведь я не помню из нее ничего. СонМин, почему ты так быстро сдался? Правда, странный переход от воспоминаний о жизни до лучшего друга? А может, нет? Или я просто уже не чувствую нашей связи? Наших человеческих отношений? Ты ведь сразу опустил руки, сказав мне: надо понять их. Братьев? Надо понять? Невольно начинаю громко смеяться, закатываясь. Хохот разрывает грудную клетку, я практически взвизгиваю от этого ненормального вопля, которым оказывается мой собственный голос. Смеюсь так громко, что связки начинают болеть, а воздух саднит горло. Надо понять… Их надо понять… Понять, говоришь, да? Именно это нужно сделать, СонМин? Я смотрю, в постели с этим уродом ты именно и делаешь, что понимаешь его! Почему–то ни один из них и не задумывался о том, чтобы понять нас! Они никогда ничего не спрашивают, максимум: хочешь есть, купаться, на воздух? Я похож на дворовую псину, которую приютили? С которой гуляют, кормят её, купают, может, ещё ошейник нацепишь? Цепь ведь уже есть, так давай, чего стесняться–то?! Их надо понять… А почему никто не понял нас? Никто ничего не узнал, им плевать, кто мы, чем занимаемся, что представляем из себя. Всё, что известно этим двух лесным гномам: это возраст, внешний вид и бывшие любимые парни. Точнее, не бывшие, а убитые. Ах да, вас ведь надо понять, видно, даже почему вы их убили нам тоже стоит понять. Так я уже знаю ответ на этот вопрос: вам просто захотелось завести себе новенькие игрушки. Как вы говорите: у вас есть семья, да? Так вот мы не семья, по крайней мере, я не семья, потому что какая бы семья не была, с ней так не поступают. Никогда. От нее не отворачиваются, её не истязают. А вот с игрушками делают всё, что хотят: насилуют, бьют, кричат, приказывают, измываются, угрожают, с ними можно делать всё, ведь они – второсортный, временный материал для использования. Живая резиновая кукла из магазина «sex shop». Именно это ведь тебе было нужно? Ты живи, ХекДже, живи. Дыши, а я буду тихо мечтать о том, что когда–нибудь я стану монстром, я убью в себе человека, которого во мне воспитали, и ты больше никогда не увидишь белого света, с которым я попрощался в тот момент, когда увидел эти страшные карие глаза смерти. Я знаю, что моя мечта призрачна, что сейчас мне уже плевать на всё это. Мне плевать, будешь ли ты рядом, что меня окружает вокруг, мне уже без разницы, выживу я или нет. Ведь у человека, лишенного будущего, который чувствовал запах смерти и видел её глаза, уже ничего не будет хорошо. Возможно, я начну ценить то, что никогда не ценил, такие способности, как дыхание, сердцебиение, зрение и слух, я буду улыбаться в пустоту. Смотреть и не видеть, вдыхать ароматы и не чувствовать их, слушать и не слышать, ощущать и не чувствовать. А зачем всё это, если в конечном итоге я всё равно умру. Ведь тебе надоест такая порванная кукла, а тут, в лесу, на резиновое тело нет заплаток, нет мастерских, меня не смогут починить, а значит, я разозлю тебя, как и вчера. Ты станешь озлобленной тварью, хищником, и снова отведешь туда, к ним, на званый ужин. А может, убьешь сам в порыве гнева, или прикажешь Локи и Аиду растерзать меня, или я наткнусь на очередную ловушку в вашем доме, а может захлебнусь в реке. По итогу получается несколько вещей: я могу потерять человеческий облик, у меня больше нет близкого друга, и главное, самое страшное, отчего истерика начинается вновь - ты снова можешь поступить так со мной. Смог один раз, сможешь и второй. Ведь для тебя это ничего не значит, не так ли? POV ХекДже. КюХен молча смотрит на меня, медленно помахивая топором, обух которого с удовольствием приложил к моему затылку. Даже он, самый родной человек, не верит в то, что я сделал несколько часов назад. Не хочет верить, а приходится. А я не знаю, что ответить ему. Выдавить его из себя нет сил. Просто так нельзя сказать: я слетел с катушек и не понимал, что делаю. Те слова стали чем–то… чем–то настоящим за долгие годы, заставили увидеть себя со стороны. Мою сущность зверя, которая всегда была под личиной человека. Она появилась в десять лет, в день смерти родителей, и этот зверь заставил меня выживать, заставил расти и набираться навыков, он подарил мне не существование, а жизнь. Он обезопасил от врагов и хищников, от лютых зим, он позволил вырастить КюХена, здесь, в лесу, когда хотелось подохнуть от голода и ужаса. Особенно ночами, когда страхи были настолько сильны, что, закрывая лицо руками, казалось - на плече смыкалась мерзкая холодная рука каннибала или пасть гризли. Этот зверь–одиночка воспитал мой характер, заставил быть жестким и слишком импульсивным, потому что тут иначе никак. Если боль, значит, терпи, если страх - молчи, если опасность – беги, если любишь… А вот тут он не сказал, что делать. Этот зверь в моей голове, он просто замолк рядом с тобой, словно говоря: вот и всё, Хекки, вырос, так что дальше давай сам. А как быть самому, когда ты большую часть жизни жил по законам леса? Может, чтобы завоевать тело и душу своей пары, нужно применять все сразу: страх, боль, чувство опасности? В принципе – идеальный вариант. КюХен смотрит на меня ещё пару минут, и, тихо сказав, что ему очень жаль, уходит. Жаль? Кого или чего ему жаль? Что у него такой брат? Что я поступил с тобой, как… Опускаю голову и закрываю глаза, в который раз понимая, что натворил что–то… Я сделал то, после чего рушится вся жизнь. Я практически полностью подтвердил все твои слова, заставил поверить, что никогда не защищу, не помогу, не откликнусь на твой зов, отдам этим ублюдкам на съедение, что смогу сделать это не один раз и ты просто игрушка в моих руках. Я привел себя к тому, от чего так упорно бежал. Я выпустил своего неуправляемого, бьющегося в ужасе зверя, который слышал каждое слово и понимал, что это правда: что ты не любишь меня, что я убийца, и рядом со мной, кроме брата, никого нет. Только густой лес, населенный хищниками и людоедами. А больше ничего нет, абсолютно ничего. Охота, чистый воздух, яркое солнце, ледяная вода, отточенные движения, мастерство хищника и всё. Никаких ценностей, кроме тех, что я сначала пытался показать тебе. Я не умею чувствовать иначе, и никогда не собирался меняться, думал, что ты станешь моим через пару дней, сдашься и начнешь присматриваться, успокоишься, привыкнешь и полюбишь. А ты упираешься, кусаешь острыми зубками и жалишь очень метко – так глубоко в сердце, что я вижу то, от чего прячусь. Лик зверя был всегда необходим, он спасал, давал надежду на завтрашний день. Но с тобой главным словом становится «был». Он был нужен. А сейчас, когда он утихомирился под твоим напором, понимаю, что вырос, что стал сильнее, мощнее и глупее. Глупее, раз не разобрался в своей жизни, глупее, раз позволил тебе усомниться в себе. Сам разрешил чувствовать угрозу за каждым массивным деревом, за каждым углом дома, я сам всё это сделал. Даже сейчас, притаившись в темной части твоей комнаты и наблюдая, как ты в ужасе осматриваешься, только–только проснувшись, уже ищешь опасность, я понимаю, что это моя вина. В твоих глазах слезы, и ты, не сдерживаясь, плачешь, они текут по щекам, кусаешь запястье, взвыв, как раненный волк. Вот ты и становишься маленьким зверем, который ступает на неокрепшие лапы. Малыш, ты должен пройти через это, чтобы быть здесь, чтобы ничего не бояться, чтобы стать сильнее, да, я ужасно не хочу этого, но так нужно. И это я уже проверил на себе. Это жизненно необходимо. Это я позволил своему зверю вырваться, вернуться, услышав правду, и сейчас, видя твои глаза, слыша едва различимое бормотание, вспоминаю, с какой надеждой ты просил меня не становиться монстром. Веря в то, что сейчас погибнешь, ты человек, который ненавидит меня, просил никогда не становиться подобным отродьем. И видит Бог, я бы отдал всё, только бы забыть твои глаза в ту минуту. Никогда не видеть этой надежды, не слышать этих слов и не чувствовать, как ты цепляешься за мои пальцы, смотря на свою смерть. Даже в тот момент ты держал меня за руку, не видя, что я никогда бы не позволил дотронуться до тебя. Я бы положил всё население этой деревеньки, но никто из них даже дышать рядом с тобой не посмел бы без моего разрешения. Ты начинаешь громко смеяться, как одержимый, в твои глазах мелькает ужас и сумасшествие. Оно срывается дикими звуками с губ, а я не хочу тебя пугать и, крепче сжимая рукоять топора, стараюсь понять хоть что–нибудь из тихого, невнятного бормотания, оставаясь на месте. Игрушка? Какая игрушка? Прислушиваюсь и всё же слышу, как ты бормочешь, что с семьей так не поступают, какая бы она не была, а затем ты делаешь вывод: ты игрушка. Ненужная игрушка, над которой можно измываться и делать всё, что захочется. ДонХэ, малыш, ты только не отпускай эту реальность. Ты только останься здесь, не позволяй страху уничтожить тебя, живи, прошу тебя. Я знаю, что это такое, когда боишься открыть глаза и посмотреть на мир. Я пережил это и думал, что больше никогда не смогу увидеть яркие краски неба, не ощущу запах травы, не почувствую, как греет солнце. Я был на этой грани и она продолжалась несколько дней. Тогда мне было двенадцать, и это был самый страшный год в моей жизни. Я выдержал, или сказать точнее: меня держали. Держал брат, который умолял не уходить, потому что ему было страшно, а я мечтал больше никогда не видеть этот мир. Я просил Бога забрать меня, но он слишком малодушен, чтобы услышать молитвы маленького мальчика. С тех пор я понял только одно: надо верить только в себя и в тех, кто рядом. И я рядом, Хэ. Я всегда буду рядом. Что бы не случилось, и как бы больно не было, как бы ни было страшно, я всегда за твоей спиной, закрою от всех опасностей, я… Я уничтожу эти воспоминания, если смогу. Стать мягче я смогу, но только когда мне и моему зверю ничто не будет угрожать, когда он заснет навсегда, чувствуя опору и поддержку от любимого человека. Только тогда всё изменится, а сейчас я не могу отпустить, не могу расстаться с тобой, я буду снова доказывать свою поддержку, буду оберегать и заботиться. Это был единственный раз в жизни, когда я посмел показать тебе мир без своей поддержки, без своей защиты, и посмел позволить поверить в смерть. Я знаю, как это страшно, малыш, и эта поганая штука была в моей жизни. Но когда я встретил тебя, стало легче, теперь смерть не кажется столь страшной – теперь есть несколько драгоценных моментов, которые можно будет вспомнить, только нет человека, который будет держать за руку, когда я буду умирать. Наверное, когда и он будет, страх смерти исчезнет, словно его и не было, ведь любимый человек, он всесилен над твоими страхами. Он уничтожает неизведанные панические атаки, он защищает от ночных кошмаров, и он заставляет верить в то, что ты всегда под его теплым крылом. Я сделаю всё, чтобы удержать тебя, ДонХэ, чтобы ты остался в этой реальности, не сошел с ума и был со мной. Ведь второго раза не будет, Хэ. Я больше никогда не позволю тебе смотреть на меня такими глазами.