Очень приятно, бог!

      Медленно открываю глаза. В комнате тепло. Яркое полуденное солнце слепит глаза. На улице щебечут птицы.       — Я ведь… не дома? — спросила я сама у себя.       — Догадливая, однако, — услышала я рядом с собой голос Томуро. — Очнулась наконец. Как себя чувствуешь?       — Вроде нормально… — привстав на кровати, ответила я.       Резкая боль во всем теле заставила меня приостановиться. Бегло осмотрев себя, я была шокирована таким количеством забинтованных ран. Я, конечно, знала, что я была ранена, но не настолько же!       — Сколько я спала? Все закончилось? Что с Шикаем? Есть ли потери? — затараторила я.       — Эй, не так быстро! — возмутился Томуро. — Сначала поешь, потом все остальное.       «Почему они все ведут себя со мной, как с маленькой?» — мысленно возмутилась я. Но пришлось съесть все. Пока ела, украдкой смотрела на Томуро. У него ран было намного больше моего, и все довольно серьезные. Но я бы лучше себе лоб расшибла, чем поверила, что доктора-екаи, работающие на Оокунинуши-саму, не смогут его вылечить.       — Спасибо за еду! — сказала я и удобно устроилась на кровати, готовая слушать в оба уха. — Ну-с, говори.       — Эх… Ну-у… Спала ты совсем недолго, максимум двенадцать часов. Нас с тобой сразу же отнесли в храм Оокунинуши-сама, так что все со слов какого-то слуги. Все закончилось буквально несколько часов назад. Как я понял, Шикая убить не смогли, но уничтожить его тело удалось. О местонахождении его души говорить строго запрещено. А потери… Мне, по-крайней мере, ничего не сказали. Надо надеяться, что все живы. Что еще хочешь узнать? — улыбнулся Томуро.       — Ничего, спасибо. Пошли, со всеми увидимся. Чую, ты тоже недавно очнулся.       — Угу!       Самостоятельно встать я не смогла. Томуро, скривив зубы от боли, помог мне это сделать, хоть я и отказывалась.       — Томуро! Не надо! Ты же ранен! Пусти! — кричала я, вырываясь из его объятий.       — Замолчи уже! Ты же без меня не встанешь! — рычал он в ответ.       Наконец, твердо встав на обе ноги, я заставила Томуро отпустить меня. И мы пошли в главный зал.       Двери со скрипом открылись. В главном зале сидели все боги, каждый на своем месте. В дальнем углу, как обычно, сидел Оокунинуши-сама. Комнату охватила гробовая тишина, разрезанная лишь скрипом двери. Почему-то мое сердце охватила тревога. Я так и осталась стоять на входе и не смела шелохнуться.       — Ох, Кетара-сан! — непривычным тоном заговорил Оокунинуши-сама, будто не замечал других богов. — Наконец-то вы пришли в себя! Мы так волновались! Как вы себя чувствуете?       — А-а… Я в порядке. Как все прошло? — робко спросила я. «Что-то не так, » — сказал мой внутренний голос. — «Они что-то скрывают».       — Не извольте беспокоиться! — с непривычной лестной улыбкой ответил он. — Идемте лучше на улицу, Кетара-сан!       — Хорошо…       Впереди всех шли я, Томуро и Оокунинуши-сама. Все остальные боги вместе со своими хранителями шагали за нами. Что меня и Томуро волновало больше всего, так это то, что хранителей стало раза в два меньше, чем их было на последнем собрании богов. Мы тревожно переглянулись.       Выйдя на улицу, все присутствующие почуяли неприятный запах. Особам с очень чутким нюхом, считая меня и Томуро, пришлось прикрыть носы. Запах был невыносим.       — Оокунинуши-сама! — из-под ладони заговорила я. — Что это за запах? Пахнет скверной!       — Не извольте беспокоиться! — снова необычно улыбнулся тот. — Мои слуги разбираются с этим! Пройдемте лучше в мой сад!       Не знаю почему, но когда Оокунинуши-сама сказал слово «сад», мне показалось, что его голос дрогнул. Вдруг сильно захотелось прижать его к себе, погладить длинные волосы и утешить добрым словом, будто он был мне родственником.       Наконец мы вошли в благоухающий сад Оокунинуши-сама. Повсюду было множество прекрасных редких и не очень цветов, верхушки разных деревьев упирались в барьер, защищающий сад от внешней среды. Несмотря на пасмурную погоду снаружи, в саду было как всегда светло и тепло. Был один секрет в этом «произведении искусства» — каждый новый цветок, каждое новое деревце означало смерть одного из хранителей или богов, соответственно. Сколько я себя помню в должности бога, столько живет этот сад. Все растения здесь бессмертны, как и души тех, в чью честь они были посажены.       Мое сердце ушло в пятки, когда я обнаружила, что в саду стало очень много молодых цветов. «Их явно посадили не более, чем два часа назад, » — сказала я сама себе.       — Э-это… Неужели все те хранители.? — обратилась я к Оокунинуши-сама. Неестественная улыбка наконец исчезла с его лица, и с лицом, полным страдания и печали, он кивнул.       — Они все погибли, защищая нас… — прошептала Хотэй*-сама. — Пока мы создавали печать, которая смогла бы уничтожить тело Шикая, тот пытался на нас напасть… Наши хранители встали на защиту нас… Вся проблема была в том, что, увидев Томуро-куна в таком состоянии, хранители пустили в сердце сомнение и страх… Многих нам так и не удалось спасти…       Я заметила, что рядом с Хотэй-самой не было ни одного хранителя. Она потеряла их всех?..       Мы молча чтили память этих героев, у большинства из которых я даже не знала имен. Томуро зачем-то одной рукой прижал меня к себе. К счастью, все были заняты, и никто не заметил моего румянца.       Спустя три часа поминок и празднования победы над сильнейшим екаем человечества, все боги стали потихоньку возвращаться в свои храмы. Мы ушли последними. В последний момент Томуро и Оокунинуши-сама обменялись взглядами, от которых меня немного передернуло. Я вспомнила их недавний разговор.       Добирались до храма мы в облике волков и молчали практически всю дорогу. Говорили всего пару раз, и то диалоги выходили короткими. Каждый был погружен в свои мысли.       Что же будет с Томуро? Неужели Оокунинуши-сама его накажет? И главное — за что? Самое ужасное сейчас — это неведение. Эти двое что-то от меня скрывают. И не только они. Все боги что-то знают, но мне не говорят. Что же это может быть? Я не знаю. И это что-то ведь наверняка связано со мной. Мне страшно, ведь получается, что они знают обо мне больше, чем я сама. Если подумать… Может, это связано с моим происхождением? Ведь вполне логично, что Нами, моя мама, мне не родная. У нас нет ни одного признака сходства. У нее волосы рыжие, у меня белые, ее глаза почти черные, а мои изумрудно-зеленые, ее лицо почти круглое, мое более вытянутое. Это все можно продолжать. Кто же тогда мои родители? Боже, я столько всего не знаю о себе! Будь я человеком, давно бы с ума сошла!       Наконец мы прибыли. Уже вечерело. На траве выступила ранняя роса. Соловьи громко напевали свою мелодию, будто говоря «Вечер! Пора спать!». Солнце почти скрылось за горизонтом. Легкий летний ветерок медленно раскачивал листья деревьев. На душе было больше не тревожно.       На священной земле все, как и ожидалось, быстро выросло вновь. На месте вырванной с корнем старой сакуры уже рос маленький, меньше метра высотой, саженец. На месте глубоких воронок, оставленных взрывами, уже появилось достаточно новой почвы и выросла молоденькая травка. Будто бы и не было здесь никакого сражения.       Нас встретили радостные Товое и Комура.       — Наконец-то вы вернулись! Мы так волновались! — перекрикивали они друг друга.       Мы с Томуро лишь улыбнулись им в ответ, так как отвечать не было сил. Мы разошлись по комнатам. Комура пошла со мной, а Товое остался с Томуро.       Болезненно простонав, я легла на свой футон. Комура суетилась рядом.       Эх, Комура… Бедный ребенок. Дело в том, что хранителями храма обычно становятся воскрешенные маленькие дети, которые умерли не своей смертью. Не поверю, что такую милую девочку могли убить… Но надо помнить, что люди бывают разные.       Комура принесла мне чаю. Я легонько потрепала ее огненно-рыжие волосы. Испугавшись такой неожиданной ласки, она вскрикнула и отпрянула от меня.       — К-Кетара-сама!.. В-вы это чего?! — схватившись за волосы, спросила она дрожащим голосом. Ее лицо мгновенно покрылось румянцем.       — Вы с Товое такие молодцы у меня… Что бы я без вас делала… — устало улыбнулась. Тело требовало отдыха.       — П-правда?.. — она отвела взгляд и пробубнила: — Вы льстите…       — Может и льщу… Извини, но не могла бы ты посидеть со мной, пока я не усну?.. — повторила усталую улыбку. — Если хочешь, можешь лечь вместе со мной… Не хочу спать одна…       — Конечно, Кетара-сама! — улыбнулась Комура и легла рядом со мной.       Я укрыла ее своим одеялом и приобняла одной рукой. Она посильнее прижалась ко мне и тихонько засопела. Улыбнувшись, я закрыла глаза и моментально уснула.       На следующее утро я проснулась в хорошем расположении духа. Этой ночью будет полнолуние, а это значит, что сегодня мы будем смотреть на нее вместе с Томуро! Знаю, звучит, как бред влюбленной дуры! Но я такой стала девятьсот лет назад, и это уже не изменишь!       Весь день мы с Томуро и ребятами искали в погребе хорошее саке. Наконец найдя бутыль, подаренный когда-то хранителем Мидзуки, мы поставили его на кухню, чтоб саке немного согрелось, так как в нашем погребе было нереально сыро и холодно.       Когда до полуночи оставалось совсем немного, все разошлись по комнатам, чтобы приодеться. Я надела белое кимоно с вышитыми на нем нежно-розовыми цветами сакуры. Волосы я собрала в простой пучок и закрепила заколкой, которую Томуро когда-то подарил мне на Новый Год. Губы я слегка намазала прозрачным бальзамом, даже не зная, зачем. Единственное, что портило всю картину — забинтованные руки и ноги.       И наконец… Полночь. Мы все расселись у входа в храм — Томуро слева, я посередине, а Товое с Комурой по правую сторону от нас.       На Томуро было голубое шелковое кимоно без какой-либо вышивки. Это создавало эффект, будто его глаза становились еще ярче. Товое и Комура надели цветастые кимоно. Благодаря Товое, в собранных косичкой волосах Комуры был вплетен ободок из живых кувшинок. Выглядело очень красиво.       На улице было так тихо. Полная луна ярко светила, будто солнце днем. Тишину разрезало приятное стрекотание сверчка. И мы молчали, не смея нарушать тишину.       В такие минуты сладостной тишины на душе становится удивительно спокойно. Есть прекрасная возможность подумать о чем-то далеком, о том, что ведомо тебе одному.       — Я всегда хотел признаться… — вдруг сказал Томуро, наливая мне в блюдце еще саке. Ребята давным-давно ушли спать.       — М? — медленно попивая сладко-горький напиток, спросила я.       — Имя «Томуро» не мое настоящее.       Я поперхнулась саке.       — В каком смысле? — удивилась я, откашлявшись.       — В прямом. Мои родители были очень сильными екаями. Наш клан Касаихаи** был очень известным. Но после гибели моего отца — предводителя клана на тот момент — мы все стали опозорены. Нашу фамилию изменили на Хаджихаи**. Из-за того, что я был единственным наследником престола — мои старшие братья и сестры умерли в детстве — вся тяжесть жизни вожака пала на мои плечи. Мать с отцом хоть и любили меня, но иногда считали причиной смерти предыдущих детей, поэтому я не особо любил их обоих. Стать вожаком после отца для меня было самым страшным договором. И я просто сбежал. Отказался от фамилии, сменил имя. И стал Томуро. Слышал, что моя «дорогая матушка» стала предводительницей клана и нашла себе нового мужа. У них, вроде бы, есть дети. Даже не знаю, счастлив ли я за нее или нет? Я никогда не видел, чтобы она была счастлива рядом с отцом. Они были жертвами заключения договора между двумя кланами. Я сбежал, и это клеймо договора не коснулось меня.       — Э-эм… — покраснев, прошептала я. — Зачем ты рассказал мне это?.. И какое же твое настоящее имя?..       Я посмотрела немного пьяным взглядом прямо в глаза Томуро. На долю секунды мне показалось, что он чуть покраснел.       — Прости, — он резко встал и пошел в храм. — Я наговорил лишнего.       — Т… Томуро!.. — выкрикнула я зачем-то.       — Что? — он повернулся прямо у входа и посмотрел на меня пронзительно-голубыми глазами.       — А-а… — неловко заговорила я. — Разве тебе не было больно, когда узнал, что твой папа умер?.. Или когда ты сбежал.? — я встала, покачиваясь, и пошла к Томуро. — Может твоим родителям и было досадно, что из всех детей в живых до сих пор остался самый младший, но они наверняка любили тебя… — я подошла к нему и оперлась рукой о его плечо. — Ты же был их единственным ребенком… Твоей матери наверняка очень больно было узнать, что ее сын сбежал… Особенно после смерти мужа, с которым она наверняка прожила очень долго и успела привыкнуть к нему… Ты… — я всхлипнула. Черт, алкоголь делает свое дело! — Ты поступил плохо… — я начала сползать вниз. — Им же было больно… А ты… Подлец… Ты подлец! — громко заключила я, упав на колени. Я не прекращала ни на секунду сжимать в руках часть кимоно Томуро.       Томуро молча выслушал меня. Когда я закончила свой «допрос» и, тихо хныкая, села перед ним на коленях, он неожиданно сел передо мной.       — Прости. Наверное я и правда ужасный подлец, — прошептал он и…       Поцеловал меня в губы.       От шока я не могла шелохнуться. Сердце вот-вот могло вырваться из моей груди.       Отстранившись, Томуро нежно погладил одной рукой мою щеку, другой — волосы и сказал, ухмыльнувшись:       — Но в этого подлеца ты влюблена. Спокойной ночи.       И он ушел к себе. Что-то в груди кричало мне: «Беги за ним! Не оставляй все так! Он же уйдет!» А я так и осталась сидеть и провожать тупым взглядом любовь всей своей жизни. Из-за чего-то резко нахлынули слезы. Но я не стала их вытирать. Так я и уснула прямо у входа к собственному храму. Уснула впервые за девятьсот лет спокойно.       Но это было лишь затишье перед бурей…