Сука и ублюдок

Chase & Status – Midnight Caller

Паркер заинтересованно наблюдает за первыми шагами Бонни и мысленно сравнивает её с ребенком: такая же беззащитная, осторожная и совершенно не знающая, что ждёт её впереди. Беннет замечает каждый взгляд, который будто сдирает с неё кожу живьем, но оставляет без внимания, сосредотачиваясь на каждом сделанном шаге. Она боится Кая, но гордо вскидывает подбородок и проходит мимо, даже не держаcь за саднящую зашитую рану. — И тебе привет, — хмыкает Паркер, ставя на обеденный стол тарелку с бульоном, — вот, ешь. После операции то, что нужно. — Спасибо, но я не голодна, — буквально чувствуя, как злость колет её сердце, проговаривает сквозь зубы Бонни, наблюдая за переменами в лице Кая. От добродушно-наивного оно меняется на раздраженно-холодное, с налётом едва скрываемой ярости, и Бонни напрягается всем телом. Страх сверлит каждую мышцу. И Кай об этом прекрасно осведомлен. — Я сказал садись и ешь, — кивает Паркер на стул, любезно отодвигая его от стола. — Неужели нужно повторять дважды? Не нужно, козел, — читается во взгляде ведьмы, которая, не чувствуя ничего, кроме беспомощности, перешагивает через свои принципы и подчиняется его воле. Паркер, тут же растянув губы в усмешке, опаляет её ухо теплым дыханием: — Так бы сразу, Бонни. Он замечает, как нервно вздрагивают её пальцы, едва держащие ложку, и остается довольным произведенным эффектом, присаживаясь напротив. Зелёные глаза наполняются глухой злобой, и ему кажется это красивым. Злость ей к лицу, особенно, когда вызвана им самим. — Знаешь, вот ты ходишь тут такая хмурая и недовольная, а я ведь старался – спасал тебе жизнь! — восклицает Паркер. — И даже спасибо не услышал, между прочим. Нет, мне лавры спасителя не нужны, но хотелось бы, чтобы ты была не столь опечаленной фактом своего существования. Сделай одолжение — улыбнись. — Слишком многого просишь, — незамедлительно откликается Бонни, стараясь не сорваться и не наорать на него. — Я была бы рада своему существованию, если бы оно не пересекалось с твоим. А теперь дай мне съесть этот суп и уйти в свою комнату. — Вижу, силы к тебе возвращаются, — Паркер скалится, как гиена, наблюдая за забавными попытками запихнуть в себя его кулинарное произведение искусства, — прекрасно. Ладно, пройдусь, с тобой скучно. Насвистывая какую-то богом забытую мелодию, он хватает куртку с дивана и уходит. Бонни выдыхает и, будто ей сломали шею, опускает голову, считая про себя. Раз. Два. Три. Четыре… На «пять» тарелка с чертовым бульоном летит в раковину и разбивается вдребезги. И Бонни плевать, что Паркер с ней сделает за это. Кай оказался прав — силы к ней возвращаются на самом деле.

***

Дни плывут своим чередом, и различать их у Бонни не получается, как бы она не старалась. Май не уходит, потому что он заперт в этой клетке навечно: ему так же фатально не повезло, как и ей самой. Будь май человеком, рассеянно думает Беннет, разглядывая шрам на груди, он бы взвыл от перспективы нахождения с этим психопатом в одном месте и покончил бы свою весеннюю жизнь самоубийством. Определенно, выдержать такое под силу далеко не каждому и, видимо по этой самой причине, Беннет замечает за собой нервный тик и бессонницу, которые становятся её вечными спутниками, едва она вспоминает о Кае. А вспоминает она о нем часто, потому что он везде. Правда неделю после того, как Бонни приходит в себя, он ведет себя довольно миролюбиво, и, как бы ужасно это не звучало, дружелюбно. Справляется о здоровье, помимо воли проверяя ранение, готовит завтраки, обеды и ужины, и даже не вламывается в её комнату без стука. И все бы ничего, если бы не зудящая в венах правда: рано или поздно Паркеру надоест разыгрывать эту комедию и он станет самим собой. Дикий зверь, запертый в клетке — самый страшный зверь. Если он дошёл до изнасилования, то он не остановится ни перед чем. Бонни каждую ночь запирает дверь на замок и не смыкает глаз до рассвета. Где-то там за стеной зверь тихо рычит, обещая скорое возвращение. Беннет думает, что готова к худшему, но любые утверждения, связанные с Каем, увы, оказываются ошибочными. Что не говори, но он умеет поражать даже самое пораженное сознание.

***

Чтобы принять душ Бонни закрывает дверь в комнату, пододвигает к ней комод, а после проходит в ванную комнату, запирая на замок и её. Так создается иллюзия безопасности: можно на недолгое время расслабиться, снять с себя одежду и, уткнувшись в прозрачную панель душевой кабины лбом, чувствовать приятное прикосновение капель к коже. Не думать ни о чем, не размышлять в сотый раз над планом побега и даже не мечтать о том, каким способом она раз и навсегда избавить мир от ведьмака. Бонни отпускает всё это дерьмо и позволяет ему смыться в сливное отверстие. Она врёт сама себе, но, что не говори, становится чуточку легче от полного уединения. До определенного момента. Вода шумит в ушах, заглушая происходящее вне душевой кабины. Бонни, откидывая голову назад, не слышит то, как распахивается дверь в комнату, то, с какой лёгкостью отодвигается комод, то, как щёлкает замок в ванную комнату и то, как бесшумно Кай направляется к закрытой кабине, где она находится в самом обезоруженном из всех возможных положений. Бонни понимает за долю секунды всё, что должна была понять минуту назад, видя темный силуэт за запотевшим стеклом. Страх сковывает всё тело, но голова пуста, там ни единой мысли, кроме одной: «Отсюда некуда бежать». Бонни начинает дрожать и рыдать ещё до того, как Паркер распахивает дверцу. — Не ждала, а я пришел, — на распев произносит Кай, плотоядно смотря на Бонни, которая прикрывает свое обнаженное тело руками. Он думает, что это определённо глупость, окидывая свою наготу одобрительным взглядом. — Убирайся отсюда сейчас же, — шипит Беннет, шумно втягивая воздух в легкие. Её ужас, кажется, вот-вот пробьет грудную клетку. — Не могу, дорогая, я и так слишком долго ждал реванша, — Паркер делает шаг и со всей силы захлопывает за собой дверь. Они остаются в сжатом, горячем пространстве один на один, где из оружия у них обоих только действия и ненависть. На действия Бонни решается первой. Стараясь не думать о правильности, она накидывается на Кая, пытаясь вытолкнуть его из кабинки, но вместо побега обеспечивает себе ловушку из его стальной хватки. Он с тихим смешком оборачивает её к себе спиной и обвивает, не давая возможности даже двинуться. Их обнаженные тела в одну секунду напрягаются от прикосновений друг к другу, и Бонни продала бы душу дьяволу, лишь бы не ощущать его стояк, упирающийся в ягодицы. — Ну-ну, Бонни, без резких движений, если не хочешь, чтобы я сделал тебе больно, — с его лица, которое оказывается так близко к её щеке, падают капли, горной рекой стекающие вниз по изгибам уже её тела. Беннет дергается в последний раз, но тут же оказывается прижатой грудью к стеклу, — я ведь могу. Сдаваться даже в эту ебаную минуту она не собирается. Только не с этим выродком. С кем угодно, но только не с ним. Задыхаясь, теряя остатки самообладания, Беннет хватается за его руку, сжимающую плечо и рвано просит: — Уйди, Кай. Не смей делать этого. Кай растягивает губы в усмешке и, целуя мокрыми губами в плечо, тихо, но твёрдо откликается: — Нет, Бонни. В прошлый раз ты поступила подло, поэтому я даю тебе шанс исправиться. И, выкидывая за пределы своего сознания добродушие, Кай с силой впечатывает её к стеклу, заставляя выгнуться дугой. Вода так соблазнительно стекает по её спине к ягодицам, что Паркер не может отказать себе в маленьком удовольствии — он шлёпает Беннет, и та взвывает от унижения, скоблящего душу дочерна. Лучше умереть, чем терпеть его руки на своём теле. Лучше сдохнуть, чем чувствовать его блядский похотливый взгляд, прожигающий даже со спины. — Убирайся к черту, гребаный выродок! Убирайся отсюда! — она кричит, срывая связки, а Кай, не обращая внимания на лишний шум, нарочито медленно проводит рукой по её плоскому животу, спускаясь все ниже. Она вздрагивает, когда его пальцы достигают своей цели. Она до крови кусает свои губы, когда его гребаные пальцы ломают все границы дозволенного. Умереть. Прямо сейчас, прямо… Мысль обрывается, рвется на куски, сгорает, когда собственное тело предательски отзывается на похабное движение руки между её ног. Желание в одну секунду затопляет, и из Беннет, забывшей на миг, где и с кем находится, вырывается тихий стон. Стон, от которого у Паркера сводит все мышцы. Такой запретный, такой невообразимый, но все-таки сорванный с её губ. И зверь, ютившийся в его груди столько времени, вырывается наружу с яростным желанием обладать этой сукой, целовать которую он готов вечность. Сотни кряду девяносто четвертых он готов оставаться тут, лишь бы слышать этот гребаный стон, который потрошит всё внутри. Моя. — Моей девочке нравится.… Это хорошо, — продолжая мастурбировать и не обращать внимания на её жалкие попытки вырваться, которые тают от каждого движения его руки, Кай покрывает поцелуями-укусами шею. От его слов Бонни будто просыпается и, что есть силы пихается локтями, от чего лишь делает свое положение хуже: Кай резко хватает её за волосы и тянет на себя, шепча: — Я же вижу, что нравится, Бонни. Не противься — сделаешь только хуже. — Однажды я сломаю твои грязные руки за то, что ты посмел меня тронуть, — задыхаясь от злости, обиды и безысходности произносит Беннет, стараясь оцарапать его ладонь, которая лишь ускоряется в темпе от каждого её слова. Тело, позабывшее прикосновение мужских рук, поддается на эти уловки, отказываясь сотрудничать с разумом. Бонни теряет себя с каждой секундой его палящего дыхания, и слёзы жгут глотку, добираясь до самого сердца. Как же больно. — Закрылась на все двери... Неужели позабыла, что этот мир мой и ничей больше? У меня есть ключи от всех дверей, Бонни. От всех. — Хватит, слышишь, — чувствуя отвращение и дикое, неподдающееся объяснению влечение одновременно, хрипит Бонни, какого-то хера опрокидывая голову на его влажное плечо. Они сталкивают взглядами, и там, где цвела зелень еще час назад, разверзается черная, как смоль, пучина. Затуманенный взгляд Кая говорит больше слов, и поэтому он не удосуживается ответить, а лишь проходится языком по распахнутым губам, понимая, что может кончить даже от этой близости. Ненависть Беннет на саму себя за это становится снежным комом: ей больно, ей отвратительно, ей хуже некуда, но что-то глубинное — тёмное, животное — выходит наружу прямо к нему в руки, и сдержать это не удаётся, какие бы усилия она не прилагала. И сейчас, предавшая себя, распявшая себя, она с дикостью впивается в его губы, наслаждаясь прикосновениями блуждающих по телу рук. Кажется, что эта больная пытка длится вечно, но Бонни возвращается в реальность, когда Паркер резко убирает руку и рвано выдыхает в лопатки: — Скажи, что хочешь меня, и я продолжу. Я сделаю всё, что ты хочешь, только скажи это. И внутри Беннет кричат разные голоса: один требует продолжения, другой же, по всей видимости, голос разума — орет, что есть мочи, чтобы она бежала без оглядки. Бонни остается только одно — молчать и пытаться не упасть перед ним еще ниже, чем сейчас. Вода стекает с её лица, смывая слезы унижения: Бонни понимает, чего он добивался, и чувствует себя полным ничтожеством, попавшимся в плен никогда не отказывающего благоразумия, которое решило исчезнуть, едва он её коснулся. Ненавижу тебя, Паркер. Н Е Н А В И Ж У. Она молчит, стиснув зубы и опустив голову вниз, стараясь не думать о его палящем дыхании, которое становится все чаще и чаще. Бежать не имеет смысла, но имеет смысл заткнуть свой рот и не сметь отвечать ему вообще что-либо. Иначе, он победит. Иначе, он вырвет все её кодексы, принципы и мнения с корнем и оставит себе как трофей. — За это, — Паркер вновь возвращает руки на её талию, властно стискивая, — я тебя и люблю. Даже в самой безвыходной ситуации ты пытаешься держаться так, будто выйдешь из схватки победителем. Ты умница, Бонни. Ты большая молодец. И на этих словах он резко распахивает кабинку и швыряет Бонни на пол, без раздумий и уже лишнего трепа наваливаясь сверху. Она не успевает пискнуть даже: Кай раздвигает её ноги и входит до основания, с наслаждением откидывая голову назад. От нее, горячей и узкой, у него сносит крышу, и сдержаться не удается: — Твою мать, ты восхитительная… Беннет впивается в него глазами, пытается осознать происходящее, но ни черта не выходит, когда Паркер, будто бы читая мысли, усмехается и, наклонившись, выдыхает в губы: — Расслабься. Он делает три рывка, три поганых, убивающих гордость рывка, и Бонни подчиняется. Всему, что давно прокляла и ненавидит лютой ненавистью. Не думая больше о правильности, она подается бедрами вперед, уже не чувствуя того, как саднит от удара лопатки. Мир крошится на куски. Их мир летит в чёртову чёрную дыру. И она вместе с ним. Его поцелуи режут, и она подставляет губы под лезвие, слизывая с него сладкий яд. Кай двигается в ней плавно, медленно — Бонни выгибается под ним, чтоб быть еще ближе. Он рычит в её волосы, стонет и сходит с ума от ноготков, впивающихся в спину. Он готов биться об заклад, что перевернул бы мир ради того, чтобы она не останавливалась. Он готов ставить свою жизнь на то, что ради этого блядского секса отказался бы от магии, которую сейчас, к счастью для самой Беннет, в ней нет ни грамма. Он бы обязательно сделал ей больно, потому что... Ей становится слишком хорошо. Темп становится сумасшедшим: Бонни двигается под ним так охуительно приятно, что он не может не ответить взаимностью. Пропадает где-то в её зрачках, слизывает капли с ключиц и, стискивая ягодицы, что есть силы, вбивается в неё, как умалишенный. Бонни кончает первой, и Паркер замирает от этого — сжирает, поглощает и впитывает каждой порой кожи. Она откидывается на лопатки, расслабляется всем телом и пустым взглядом смотрит на него, будто Кая и нет вовсе здесь. — Ну же, — отчаянно вырывается из Бонни, и Паркер послушно наклоняется и трахает, пока перед глазами не появляются чёрные круги, и тело не скручивает от крышесносящего оргазма. Ему плевать, куда кончать, и поэтому он во второй раз спускает в неё. Реальность возвращается на свое законное место вместе с отвращением и тошнотой, подступающей к горлу. Бонни терпеливо ждёт, пока Кай соизволит встать и отравиться к чёрту, а он, в свою очередь, подло усмехается и, чуть закусив её губу зубами, шепчет: — Мне нравятся твои демоны, милая. Паркер поднимается на ноги с таким равнодушием, что Бонни хочется вырвать и ему и себе сердца. Осматривается по сторонам в поисках одежды, на миг останавливает свой взгляд на слезах, застывших штильным океаном в её глазах, а после, пожав плечами, как ни в чем ни бывало, собирает свою одежду с пола и уходит. А Бонни, разодранная, раздробленная и убитая, поджимает под себя ноги и, обхватывая их руками, тихо воет, зажав рот рукой. И тут правда есть о чем кричать: демоны, которых Беннет выжгла из себя вместе с экспрессией, возвращаются обратно, чтобы вновь её предать. И имя им всем Кай, чтоб ты сдох самой мучительной смертью за всё, что сотворил со мной, Паркер. Сбегая в эту ночь из этого проклятого дома-клетки, Бонни скуривает пол пачки сигарет и запивает их мерзкий вкус бурбоном. Но яд на губах остается его вечным клеймом позора: «моя».