Сука и ублюдок

Паркер по праву ненавидит одиночество: за столько лет, которые показались ему тягучими столетиями, его определенно заебали нескончаемая тишина и тотальная пустота каждого дома, каждой улицы, каждого магазина. С появлением Деймона и Бонни он воодушевился, но, как оказалось, зря. Эта проклятая ведьма оказалась не из робкого десятка, и даже после ухода Сальваторе (за этот проступок её еще ждет праведная месть) осталась непреклонной. Но, сколько бы доводов «за» и «против» Кай не приводил, вывод всегда один: Беннет с её маской надменности всем лучше гребаного одиночества. Она кричит — он наслаждается, она боится — он горделиво вскидывает голову вверх, она есть — он, соответственно, тоже. Бонни даёт ему кое-что важнее злополучной и недостижимой свободы: своим существованием она доказывает, что он всё еще жив. Поэтому чтобы ни творилось в голове Паркера, он точно знает: умереть Беннет не имеет никакого права. Операция по спасению её ставшей в одну минуту столь важной жизни начинается крайне неумело. Кай неторопливо застегивает ширинку на джинсах и несколько мгновений вглядывается в полумертвую девушку, пытаясь понять, что делать дальше. — Идиотка, — как констатация давно понятного ему факта, и рассерженный выдох от ощущения её податливого тела на своих руках. Недовольно фыркнув при взгляде на рваную рану, Кай прокручивает в голове строки из медицинской энциклопедии, которую он прочел от корки до корки. Он считает, что люди крайне субъективны в оценке его способностей — стрела, пробившая грудь Бонни, была выпущена с анатомической точностью. Хотел бы убить — рука бы дрогнула, и прицел был бы сбит на три сантиметра правее. Эта рана далеко не для смерти — Кай жаждет страданий. Лестничный пролет в пятнадцать ступеней остается за спиной и Паркер, стараясь быть как можно осторожнее — смех и только! — кладет Беннет на постель. — Ну же, дорогая, ты не можешь так просто сдаться, — зудящее беспокойство давит на виски, пока он проверяет её пульс и, подумав с долю секунды, снимает разорванную одежду, прикрывая наготу Бонни одеялом. Пульс слаб, но он есть, чего Паркеру хватает для воодушевления и принятия быстрого решения. Кто бы что не говорил, каким бы мудаком его не считал, но чего у Кая не отнять, так это полной отдачи делу, которым он занимается. С врожденной скрупулезностью и внимательностью к маломальским деталям он мог бы стать хирургом или ювелиром, окажись в другой семье. Возможно, им бы таки гордились родители, ласково называя «сынок» и веруя в его способности. Возможно, но не в этой жизни. Впрочем, отгоняя от себя неприятные мысли, Кай понимает, что может помочь своей пациентке: знания в медицинском деле позволяют проверить теоретические навыки на практике. Чем он и пользуется. За половину часа, а то и меньше, он подчищает полки в больнице, таща с собой необходимые растворы для внутривенного введения, капельницу и набор скорой помощи. Он беспокоится о том, что Бонни за время его отсутствия может сдать позиции, но, вернувшись, широко улыбается, видя то, как она борется за жизнь. Её лихорадит, что очевидно по выступившему на лбу поту, и Паркер, что-то мысленно прикинув, решает поиграть в доктора на самом деле. Шприц, введённый в вену, становится пустым — Кай напрягается, смотря на бледное лицо ведьмы, но стряхивает с себя наваждение, продолжая разговор со стенами: — Итак, доктор Паркер ввел пациенту жаропонижающее с непроизносимым названием. Далее у нас обезболивающее через капельницу, промывание раны и, собственно, сама операция. Мисс Беннет, надеюсь, вы не против хирургического вмешательства? — молчание громогласно, и он, натянув добродушную улыбку, продолжает: — Раз так, то приступим. На деле всё оказывается не так просто, как Паркеру кажется на первый взгляд: два раза он не попадает в едва заметную вену, потом теряется, когда Беннет начинает трясти, и лишь через пять невозможно долгих минут догадывается, что его шитье она чувствует даже в отключке. — Ну-ну, теперь будет лучше, сейчас, — он выкручивает колесико на капельнице на максимум, пристально наблюдая за ее состоянием, которое спустя время становится стабильным. Мельком взглянув на часы, Кай понимает, что три с половиной часа провел на полном взводе, спасая жизнь Бонни. Кажется, кто-то только что стал его должником. И, уже собираясь выйти за дверь, Паркер оборачивается к ней, тихо проговаривая: — Даже не думай умирать, Бонни. Мы не закончили. В первый вечер без её молчаливого присутствия Кай осознает, насколько Беннет важна уже в его собственной жизни. И дело тут далеко не в свободе.

***

Шесть дней — вечность. Паркер пытается читать, пьет, выходит на улицу, но каждое действие превращается в автоматику, кроме одного — лечения Бонни. Уже не разлучаясь с медицинскими трактатами, он то и дело проверяет рану на сепсис, прописывая Беннет противомикробные препараты. Он остается довольным цветом лица и зрачками, реагирующими на свет. Дышит она глубоко и спокойно, и Паркеру приходится терпеливо ждать лишь того момента, когда она, наконец, выйдет из забвения. Для борьбы за чужую жизнь требуется всего ничего: сто сорок четыре часа, литры алкоголя и вера в лучшее. Бонни просыпается за полночь. Кай слышит шорох, проходя мимо её комнаты. Позабыв напрочь, куда он шел и зачем, Паркер резко распахивает дверь, и с его души слетает камень. Беннет не разделяет его радости, потому что слабо понимает то, что с ней происходит в принципе: ошарашено смотрит по сторонам, а после, перестав пялиться на своего врага, которого надеялась больше не увидеть, опускает голову вниз — туда, где саднит. И дыхание изменяет. — Красиво, правда? Восьмиобразный шов и умелые руки творят чудеса, — Кай, не дожидаясь приглашения, присаживается на край кровати и тут же пораженно восклицает, видя, как она вздрагивает и, насколько это возможно в её положении, поджимает под себя ноги. — Нет, ты серьезно? Ты серьезно думаешь, что я пришел сюда, чтобы тебя добить? — мановением руки он указывает на стоящую рядом с постелью капельницу. — Безумная неделя и освоение профессии врача для того, чтобы зайти к тебе и убить? Если так, то могу точно заявить: у тебя помутнение рассудка. — Ты, — Бонни хрипит, и Кай тут же подает ей стакан воды, приговаривая: — Пей больше жидкости, если хочешь быстрее встать на ноги. В её голове миллиард мыслей, но лишних сил нет, и поэтому она, отдавая стакан, тихо шепчет: — Ты изнасиловал меня. Пропасть между ними похожа на чёрную дыру. — Я знаю, и мне бы наверняка понравилось, если бы ты не решила умереть прямо во время процесса, — его слова, словно пощечины: больно, метко и унизительно. — Правда, Бонни, это было глупо, но я прощаю. — Прощаешь, значит, — выдох раскаленным прутом жжет глотку и заставляет Беннет поморщиться от боли в груди. Паркер наблюдает за ней и, вскинув руку, просит остановить приближающуюся гневную тираду: — Дай осмотреть. Если не хочешь осложнений, то дай мне осмотреть, а после можешь продолжить — я соскучился по твоим проклятиям. Что с ним происходит Бонни не понимает: в одну долбаную секунду он вышвыривает прочь свои усмешки и колкости, становясь серьезным и внимательным. От обиды и злости хочется колотить его до полусмерти, но у нее вряд ли хватит сил на то, чтобы поднять руку, и поэтому она сдается под натиском его голоса: — Опусти одеяло, Бонни. Обещаю, я не причиню тебе вреда. Слюна во рту похожа на смолу: глотать удается с трудом от страха и от растерянности. Верить собственным ушам получается с трудом — Кай, который сейчас находится перед ней, не похож на Кая, который стрелял в неё, избивал и насиловал. И чёрт его знает, какими силами Бонни удаётся выпустить из рук одеяло и остаться перед ним обнаженной. Словно испуганный зверек, она дергается, когда его руки касаются кожи, а глаза впиваются в то место, где еще недавно торчала стрела. Кай одной рукой держит её за талию — чтобы не дернулась, а другой осторожно снимает повязку, стараясь не заострять внимание на вздымающейся и, безусловно, красивой груди. Бонни же считает, что лучше бы она прямо сейчас вновь впала в кому — осознать то, что происходит, выше её понимания. — Я могу тебя поздравить — рана заживает, сепсиса нет, и уже вряд ли появится. Противомикробные работают на убой, как я и предполагал, — повязка возвращается на место, и Паркер отстраняется, чувствуя себя покорителем вершины даже под этим уничтожающим взглядом. — Дай мне одежду, — её тон становится железным, но, понимая свое положение, она добавляет: — Пожалуйста, Кай. Его усмешка, словно кинжал, холодит кровь. Но Кай опять превосходит, становясь шёлковым и послушным: — Конечно, sweet heart. Сейчас что-нибудь принесу. Он роется в вещах, и Бонни молится о том, чтобы её слезы не стали его достоянием и легкой победой. Обернувшись, Кай решает дать ей фору: он не обращает внимания на ладонь, стирающую эмоции, которые ему самому чужды. — Чёрная подойдет? — Да, — Бонни принимает из его рук футболку и, глубоко вздохнув, говорит: — Я хотела бы отдохнуть. — Именно это я и хотел тебе посоветовать, — голос Кая наполнен сладким ядом — Бонни чувствует, как он разливается по её венам, но поддерживает этот обман, потому что иначе ей не выбраться. Дверь захлопывается с тихим щелчком, и единственное, что Бонни ясно понимает — эта маска скоро падет низ, и готовой надо быть ко всему. Если она, черт возьми, жива, значит придется бороться.