Детка на десять миллионов долларов

Прошло ещё несколько дней. Все было относительно тихо. Даже слишком. Никакой слежки. Илья был уверен, что ребёнка ценой в десять миллионов долларов и в суверенитет страны будут искать гораздо живее и активнее. Может быть, конечно, сработала лучшая тактика в устройстве заначек — прячь на видном месте, никто точно искать не будет. А может, они просто слишком расслабились. Курякин недовольно фыркнул, принимая упор лежа во дворе. Хорошо, что дорожка сделана из плитки, а не гравия. Что бы там ни думал о нем Соло, заниматься лишним мазохизмом Курякин не любил. А в голове слишком много мыслей… Видимо от безделья. Физическая нагрузка лучше всего сейчас поставит ему мозги на место. Нужно перестать думать. И вспоминать заодно. Этот чертов срыв в Швейцарии. Этот эпизод не значит ровным счетом ничего, кроме того, что не нужно забывать такую графу в деле американца, как: «Тонкий манипулятор». На кой-только хрен ему надо было манипулировать либидо русского — большой вопрос. В любом случае, это был просто прокол. Эмоциональная перегрузка после операции была снята очень… спорным способом. И чего таить греха, последний раз у Ильи была возможность «уединиться» с кем-то очень давно. Не хочется даже вспоминать насколько именно. На сегодняшний день, Курякину было не ясно лишь одно — почему ему хочется «завершать» каждую их миссию по сценарию Швейцарии. И он сейчас совсем не о травке думал. Черт… от этого, наверно, как-то лечиться надо. Электричеством что ли? Соло наблюдал в окно кухни за тем, как Курякин на закате выполнял нормы ГТО. Хотя, судя по отжиманиям, уже заканчивал. — Вот ему делать больше нечего? — поинтересовался он у Софи, закутанной в полотенце после купания. Ребёнок в ответ сосредоточенно принялся теребить пуговицу на рубашке, явно желая оторвать. — А тебе, мадам, тоже. — Ты почему её не одел? Уже вечер, её продуть может, — поинтересовался Илья, заходя с черного входа в дом. — Расслабься, большевик. Сейчас лето. — Вечером у побережья прохладно, — в голосе Ильи мелькнуло беспокойство. — Кстати о вечере. — Наполеон послушно понес девочку в детскую, чтобы переодеть. — Дядя Мишка, пусти Напа прогуляться? — Ковбой, — большевик явно собирался прочитать ему по памяти устав U.N.C.L.E и преподать урок советской морали заодно. — Нап обещает хорошо себя вести, не приводить подружек и у таковых не оставаться… и не брать у чужих тёть конфетки, — прокартавил Соло, мило хлопая глазами. — Ну пожалуйстааа… я же знаю, что дядя Мишка где-то на мне спрятал маячок. Сам сможет убедиться. — Отпущу, если ты поклянешься не звать меня дядей Мишкой, — прорычал Илья. — Клянусь, большевик, клянусь! — Наполеон тотчас отдал ему ребёнка. — Быстрей, укутай детку. Она простудится, — и поспешил расправить до этого закатанные рукава рубашки. Кто бы сказал ему, что в одной рубашке с закатанными рукавами и брюках, Соло смотрится намного мужественнее, чем в этих своих чопорных костюмах… Ну уж точно, не сам Илья. — Либо я переутомился, — пробормотал вслух на русском Илья, надевая на Софи пижамку на ночь. — Либо наоборот… недоработал. — Не ждите меня к ужину, — раздалось уже из гостиной. Вот это прыть. Почему же во время миссий, нельзя быть чуть расторопнее? А Наполеон летел навстречу Монако в новом костюме Армани, который с первого дня ждал возможности выйти в свет. Впервые на его памяти такое — он до сих пор не надел ни одного своего вечернего костюма. Но, наконец-то, на нем его новый любимец. Черного цвета. На первый взгляд классика, но лишь на первый. Вместо привычного, классического пиджака, был удлинённый, на одной пуговице — имитирующий смокинг. Ткань не была полностью черной, он же не на траурную церемонию вышел… Она была скорее цвета вороного крыла, с небольшим отливом. Но не теми пошлыми «блестками», о которых грезят советские рабочие. В обуви же Соло игнорировал современные веяния, считая, что броги делают его достаточно «хулиганским». Дамы оценили его вид по достоинству, вот только сегодня, как ни странно, у Наполеона не было ни малейшего желания делить с кем-то свое общество. Он устал. Он привык не только работать, но и жить один. А постоянно пребывание с Ильей и Габи, при всем его тайном уважении к ним — уже утомило. Ему нужно было немного побыть одному. Наедине с собой. Просто выпить чего-нибудь терпкого и необычного. А женщинами Соло прекрасно умел любоваться издалека, что бы о нем, порой, ни думали. — Трудный день? — обратился к нему бармен летнего кафе, где он решил остановиться. — Что-то вроде того. — Наполеон достал пачку сигарет и не спеша закурил. — Отвлечься бы. — Ну, дама, что сидит за дальним столиком тоже не прочь забыться. — Вон та, в голубом сарафане? — Соло усмехнулся. — Нет… пусть живет безмятежно. — О, тогда у меня есть кое-что специально для подобного случая. — пара минут «магии» и рядом с Соло был поставлен большой бокал с коктейлем. — Этот коктейль зовется парижское забвение. — Интересное название, особенно сейчас, — он криво улыбнулся. — Знаете, всегда подозревал, что Юнг и Фрейд учились психологии у своих барменов. — Они явно пропустили ключевые уроки, — парень усмехнулся. А знаете… после трех порций забвения, и вправду как-то все забывается. То ли дело в контрасте алкоголя и льда, то ли в этой безумной смеси ликеров и виски, но домой Соло шел почти ровной и безмятежной походкой, игриво улыбаясь дамам. А там наверно был ещё и ром, потому что обычно в такой жар его от алкоголя не бросало. Наполеон скинул пиджак и ослабил пару пуговиц на воротнике. Светила луна, дул свежий бриз. Ему не нужно думать о благе мира, пеленках и кормежке Софи… и о Курякине. Вообще ни о ком. И это просто замечательно. Утро встретило его прохладой. И какой-то странной ломотой в теле. Не хотелось ровным счетом ничего. Только спать. Вот только как это будильнику объяснить? Со вздохом, Наполеон выключил его. Ночью было душно, он весь взмок. Соло встал и направился в ванную. Он уже прекрасно понимал, что с ним — неприятное ощущение в горле, забитый нос. Простуда. — Ковбой, ты где там? Габи сейчас изведет твой любимый сыр, который пахнет чуть лучше, чем портянка солдатская после плаца. — Ты ничего не понимаешь в сыроделии. — Наполеон оглушительно чихнул. — И Габи тоже. — Ты в порядке? — Илья нахмурился, оценивающе осматривая Соло. Красноватый нос, воспаленные глаза. Либо аллергия, либо простуда. Где только успел? — Вполне, перестарался вчера во время прогулки. — Ну-ну, — Курякин тенью последовал за Соло. Тот продолжал ломать комедию, делая вид, что замечательно себя чувствует. А то, что он впервые за полтора года их общения спустился к завтраку в пижаме? — Да говорю тебе, сейчас выпью кофе и взбодрюсь. Выключи режим наседки, утром с Софи возится Габи. — А я теперь ещё и наседка? — Курякин что-то достал из ящика. — Не принимай близко к сердцу, большевик, — кашляя, усмехнулся Соло. — Дамочки любят таких и… Вдруг Илья развернул его к себе и резко усадил на стул. С таким же лицом он прирезал тогда итальянца-нациста… Мама. — Рот открой, — властно рыкнул русский, сверкая глазами. — За… — озвучить вопрос до конца Соло не успел. В его рот самым бесстыжим образом, не спрашивая согласия, даже не осознавая, какой акт бесчестия совершается, сунули градусник. — Вот так и сиди, — Илья, взглянул на свои часы. — Три минуты. Соло посмотрел на него таким взглядом, как будто решил стать Василиском и убить взором одного конкретного большевика. Илья даже бровью не повел и занялся приготовлением кофе. Как раз к тому моменту, когда бодрящий напиток был готов, настало время сверить часы. — Ну, я тебя поздравляю, — он взглянул на показания термометра. — Тридцать семь и два. — Спасибо. — Наполеон снова оглушительно чихнул. — В постель. — Оу, так сразу? А как же знакомство с мамой? И чай с баранками… Скулы русского немного порозовели. — Будет тебе в постели и чай, будут и баранки… будет и какао с плюшками. — О, ты умеешь соблазнять. — вдруг Соло снова чихнул. — Блять. — Не матерись, в доме ребёнок. И иди уже, ложись! Выпей только. — он протянул Соло таблетку аспирина. Наполеону, конечно, было много, что сказать. Что он не ребёнок. Что он сам о себе позаботиться может. Что лучше бы большевик оставался непрошибаемым медведем, чем превращался в такую сумасшедшую наседку… Но, вместо этого, Соло взял таблетки и отправился к себе. Вроде бы, в его комнате в графине ещё оставалась вода. А Курякину предстояло решать возникшую проблему. Теперь, минимум на три дня, от Соло толку никакого. Да и даже если этот толк есть — его нужно держать подальше от ребёнка. Если Софи заразится… Без врача точно не обойдется. А обнаруживать тот факт, что «родители» и ребёнок не имеют ничего общего, и родители не знают о наличии прививок и перенесённых малышкой болячках — все же не стоит. Как же у них все… по-идиотски. В СССР все предельно просто: есть ребёнок — у ребёнка медкарта. А тут… семейные врачи, семейные врачи. И что им теперь, во «дворец» идти? Фырча на себя и весь свет, Илья торопливо сделал смесь для малышки. — А где очередной шедевр кулинарии? — поинтересовалась Габи, спускаясь вниз с немного сонной Софи. — На пару дней, считай, что у тебя диета. — Илья взял на руки малышку. — Привет, красавица. — Это ещё почему? — Габи растеряно наблюдала за тем, как принцесса изволила завтракать на руках Ильи. — Наполеон заболел, а я, прости, из кулинарных изысков могу тебе предложить пельмени. Или блины, — усмехнулся Курякин. — Что-то серьёзное? — такие изыски девушку не слишком заинтересовали, но возвращаться после неапольских сэндвичей к яичнице — жестоко. — Простуда, — со вздохом ответил Курякин. — Есть температура. — И что теперь? — Габи нервно хлопнула карими глазами. — Что? Ты идешь в аптеку. Я сижу с малышкой. Потом ты сидишь с Софи, а я беру на себя нашего старшенького, женушка. — А почему не наоборот? — Теллер успела понять, как заботиться о малышке, но это не значит, что она хотела тащить это все на себе. — Потому что после того, как ты развела мне однажды лекарство, я понял, что медицина — это не твое. А ковбой мне нужен ещё живой. — Ну, кто же знал, что в водке нельзя разводить порошок от колик в желудке. — сколько можно ей припоминать этот случай. — Все нормальные люди? — Ой, какие мы нежные, — фыркнула Габи. — Мой отчим, с язвой, от шнапса не отказался до самого конца. — А, ну теперь понятно, почему тебе, в твои двадцать с небольшим, перешла его мастерская. — сам Илья думал о том, чем лечить Соло. Что-то ему подсказывало, народную медицину России тот примет в штыки. А как вылечить эту дрянь одной таблеткой — пока ни ученные СССР, ни Америки не придумали. — Что взять в аптеке? — Раствор — нос промывать. Спроси сама у аптекаря, какой лучше. Настойку на ромашке — от кашля. Жаропонижающее вроде есть, но все равно возьми. Масло алое, если есть. — А эта-то жуть зачем? — Себе нос мазать будешь. И Софи. — Зачем? — глаза Габи уже были с советские пять копеек. — Чтобы не заразиться, зачем. — Илья поставил пустую бутылочку. — А, купи джем малиновый. И мед. Наш почти кончился. — Нашел время для овсянки подсластители подбирать, — ворча, девушка пошла собираться. Интересно, на этом западе их хоть чему-то учат? Наполеон всех ненавидел. И снова мечтал о большом буме. Может быть, он бы прекратил страдания Соло? Очень может быть. Это просто нелепо. Быть молодым мужчиной, в отличной физической форме и от такой ерунды биться под одеялом чуть ли ни в лихорадке при черной оспе. Он на войне был. За весь фронт в лазарет ни разу не обратился сам, лишь беглые осмотры после операций. А тут его продуло после прогулки по набережной?! И за полдня развезло так, что он уже некрологи составляет. Просто позорище. Соло недовольно закашлялся, проглатывая ещё одну таблетку. Что-то нагло врут американские фармацевты — никакого эффекта. Только ещё больше в горле жжет. И хочется пить. Как вообще это возможно одновременно?! Его мысленные стенания прервал стук в дверь. Кто это такой деликатный? — Вы входите в зону карантина. Наденьте химзащиту, — пробасил Наполеон, садясь на постели. — Раз ты можешь шутить, ковбой, все не так плохо. — в комнату вошел Курякин. Тоже мне, Илья Муромец. Вот уж кто за полтора года ни разу не чихнул. Может, их в КГБ прививают секретной формулой? — Надеюсь, ты пришел прекратить мои страдания. Или принес новую пачку. — вытянув салфетку, Соло, прикрыв себе лицо, громогласно чихнул и тут же закашлялся. — От простуды теперь не умирают. И у тебя ещё полпачки, — Илья сел на край постели, протягивая ему стакан с молоком. — Держи. — Ты меня с Софи не спутал? — Наполеон шмыгнул носом. — Это горячее молоко с медом. Горло успокоит. Да и тебе поспать нужно — похоже, применять режим наседки к своему напарнику Илья ещё стеснялся. Ну, и слава богу. — Как прикажешь спать? — Соло взял стакан и начал не спеша пить. Жжение немного ослабло. — Сейчас только час дня. — Желательно крепко. Не весь же день. Хоть пару часов. Легче будет. — русский поставил на прикроватную тумбочку темный пузырек и чайную ложку. — Как проснешься, выпей. Три ложки. — Это что? — От кашля микстура, — пояснил Илья, встав с кровати, и, подойдя к окну, быстро задернул шторы. В комнату пришел спасительный полумрак. Голова у Наполеона совсем перестала болеть. — Я просил Габи ещё раствор купить… Не было, прости. — Не страшно. — Соло смущено поставил пустой стакан. — Спасибо. — Обедать будешь? Или позже? — Не хочу… — аппетита совсем не было. — Потом, — Наполеон принялся закапываться в одеяло. — Надеюсь, вы не пытались постичь мои шедевры. — Простите, господин ковбой-шеф-повар, даже мы в состоянии куриный бульон тебе сварить, — фыркнул большевик. — Отдыхай. — Спасибо, — американец вернулся в свой кокон из одеяла, прикрывая глаза. А ведь его так мама лечила. Почти точно так же. Она не добавляла мед в молоко… Что за русская причуда. От молока Наполеон заснул быстро и крепко. Настолько, что даже не слышал, когда через час в его спальню осторожно прошел Курякин. Сегодня было тихо, и Илья решился приоткрыть Соло окно. Как можно более бесшумно он пересек комнату, вот только оконная рама предательски скрипнула, едва он её потянул. Спящий вздрогнул на манеру кошки, но не проснулся. Лишь недовольно перевернулся на спину, стараясь скинуть одеяло. Дыхание было ровное и не тяжелое. Значит, жар немного спал. Можно и прекратить эту парилку. Русский осторожно подошел ближе и стянул столь надоевшее американцу одеяло, заменив то на тонкий плед. Больной немного поежился, но пару секунд полежав, принялся вить себе новый кокон. Илья усмехнулся, наблюдая за этой возней: — Homjak. И поспешил уйти. В комнате и, правда, жарко. Как ещё объяснить это тепло где-то в груди? К вечеру Наполеону стало чуть легче, правда, аппетит к нему так и не вернулся. Когда он спустился вниз на кухню, после того, как Курякин трижды убедился, что Габи унесла девочку наверх, то, после получаса мучений, едва осилил тарелку. Давно его так не развозило. — Назад в постель, — отчеканил приказ Илья, забирая пустую тарелку. — Ну, просто советский медовый месяц, — фыркнул Соло, подчиняясь. — Иду в постель, но не за сексом, по первому приказу женушки… — Не прекратишь паясничать — горчичник на причинное место поставлю, — раздалось в ответ грозное рычание. — Если ты решил так поиграть в доктора, то ты что-то напутал. Либо это неприкрытый садизм, большевик. — но на всякий случай, Наполеон ускорился. — Каждый думает в меру своей испорченности, ковбой, — устало ответил Курякин. — Эта мысль даже половину моей испорченности не отражает, большевик. — долбанный гестаповец. Даже чаю выпить не дал. Может, хоть молочка на ночь принесет? И, для завершения образа, печенек. Со скуки Соло взялся за кроссворд в местной газете. Радио слушать не хотелось, а к телевизору в гостиной его на пушечный выстрел не подпустят. Это не справедливо. Ну что, Софи не может, из любви к своему «Напе», поиграть сегодня в детской, под присмотром любимой тёти Габи? Там тоже достаточно места. А его опять начинает колотить. Снова что ли аспирин пить? Колокольчик ему бы дали что ли… Трижды теперь проверяй, где маленькая, перед тем, как спускаться. За что ему такие мучения? — Можно? — снова у двери раздался знакомый бас. — Входи уже. — Наполеон недовольно смял газету. Всё равно ничего не выходит. — Вот. — Илья поставил на тумбочку чашку. — Тут чай с малиной. — Вечно вас, русских, тянет на какие-то коктейли, — американец взял её в руки и принялся пить. — Одно спасибо, что не чай с «приправой» для рыбы принес. — Сначала хоть раз выпей чай с лимоном, а потом говори с «приправой» я его пью или нет. И не трави мне душу. — позволить себе такую роскошь Курякин мог не часто. Слишком уж приметная привычка. — Тут тебе что мешает его пить? — вскинув бровь, поинтересовался Соло. — То, что на Средиземноморье вообще нет традиции к чаепитию. Чай тут воспринимается как лекарство. — Илью уже порядком утомило просвещать ковбоя по вопросам национальных особенностей в каждой стране, где была их миссия. Чему их в ЦРУ учат? — Верю-верю. Система Станиславского отработана до последнего акта. — Наполеону не хотелось признавать, что такой чай ему понравился больше, чем обычный. И стало намного теплей. И только сейчас он заметил, что на тумбочке стояла небольшая рюмка коньяка. Только на дне был небольшой осадок. — А это что? — Фигуристы научили, когда я их «сопровождал» на соревнования в Европе. Пятьдесят грамм коньяка, ложка меда и пару штук грецких орехов. Выпиваешь на ночь — утром снова похож на человека. — Нация барменов, — пробурчал Наполеон, но все же выпил. Довольно странный вкус, но интересный. Горечь и жар от коньяка обволакивался мягкостью меда. Интересно, каким чудом этот Илья смолол орехи в такую тонкую крошку? — Что СССР, что Россия — многонациональная страна, оголтелый расист, — криво усмехнулся Илья. — Вкусно же? — Вкусно-вкусно, — согласился Соло. — Спасибо. Заботами Курякина, через два дня Наполеон снова носился по кухне. Температура больше не поднималась, горло угомонилось. Остался только насморк, но морской воздух на что. — Мог бы и сегодня отдыхать. — Курякин наблюдал за его возней. — Не могу я больше валяться, — прорычал Наполеон, нарезая грибы. — К тому же, без моих пюрешек, судя по утренним визгам, детка уже оголодала. — Тертые яблоки, как прикуска три дня подряд, её уже не устраивают, — усмехнулся Илья. — И не только она оголодала без тебя. — Такого комплимента моей стряпне я и не ждал от тебя, — высыпав нарезанные шампиньоны в кастрюлю, Соло помешал их. Пока грибы томились, соус почти подошел. Наполеон осторожно зачерпнул деревянную ложку и, пару раз подув, подошел к Илье. — Попробуй. — Ты же знаешь, что я в этом не разберусь. — А ты знаешь, что я от этого долбанного насморка ничего не чувствую. Мне нужно твое здоровое небо. Открывай рот. Закатив глаза, Курякин подчинился. — Ну как? — в голубых глазах мелькнуло волнение. — Не остро? — Хорошо… — Илья поймал его взгляд, чуть улыбаясь. — Можно и острее. — Перец — это опасная приправа, — тихо заметил Соло. — Ты не производишь впечатление того, кто любит осторожничать, — голос у Ильи стал звучать тоже тихо. — Это ты у нас любитель действовать по рецептам. — что-то волнение о грибах ушло на второй план. — Можно и изменить взгляды на кулинарию. — Курякин оказался ещё ближе. Какой же он здоровый… Первый человек, рядом с которым Соло чувствовал себя маленьким. В последний раз они были так близко на той шкурке в Швейцарии. Почему в голове такой же туман? Из всех трав они вдохнули только шафран. Определенно дело не в дурмане… А когда их нагло прервала Габи, принеся Софи на свидание к дяде Мишке, в головах обоих мелькнуло одно: «Блять!»