Детка на десять миллионов долларов

Следующие два дня прошли в безумном напряжении. Этот проход «КПП». Одно хорошо: из-за стрельбы на рынке запаниковавшим парижанам с детьми позволяли выехать после просмотра документов. И нет ничего подозрительного в том, что кому-то не наплевать на беду молодой семьи, что осталась без машины. Самое безопасное место для них сейчас — старая добрая Швейцария. Добираться до неё решили поездом. Контроль на вокзалах куда слабее, чем в аэропорту. Билеты на поезд куплены, полевая квартира приготовлена. Нужно лишь выждать пару дней и уехать. Но спокойно отдохнуть у агентов не вышло — на малышке сказались события их последнего дня в Монако, да и явно она чувствовала общее напряжение. Пришлось разделить три комнаты совсем не так, как планировали те, кто предоставил квартиру: детская, комната для Габи, а Илья и Соло, как мужчины, уж перетерпят и разделят комнату. Вот только… Софи не спала. Точнее, малышка могла уснуть лишь в том случае, если в её комнатке кто-то был. И даже тогда она могла вдруг проснуться и расплакаться. Поэтому в первую ночь спали по очереди. Особенно весело было Илье, с его двумя метрами пытаться устроиться в кресле. К вечеру их последнего дня во Франции, все трое были разбиты. Да и крошке Софи было не лучше. Днем она не смогла спать без кого-то в комнате. К ночи ситуация не изменилась. Наполеон проснулся от шепота Габи: — Да я ещё нормально. Правда, Илья. — В глаза можно спички вставлять, а так нормально. Ты вчера с ней дольше всех сидела, поспи. Я днем прикорнул, спокойно посижу. — Повезет твоей жене, — в голосе девушки послышалась усмешка. — Курс молодого папаши уже прошел. «Вы ещё поцелуйтесь», — фыркнул про себя Наполеон, взбивая подушку. — Может быть, — а в голосе русского, напротив, была легкая грусть. — Спокойной ночи. Все снова стихло. Вот только сон Соло сняло как рукой. Поворочавшись пару минут, тщетно пытаясь снова уснуть, Наполеон встал и, накинув халат, пошел на кухню. К своему большому удивлению он обнаружил там Илью, в майке и брюках. Он пытался, держа одной рукой Софи, перелить смесь из ковшика в бутылочку. Стоило ли говорить, что эта идея была обречена на провал? Наполеон решил поспешить на выручку. — Спасибо. — Русский облегченно выдохнул. — Тут нет стульчика, а стоит оставить её в комнате одну — она начинает плакать. Не хотел вас будить. — По-моему это уже традиция. Не спит детка — никто не спит. — Наполеон усмехнулся. — У нас есть шоколад? — Не помню… — Илья ждал, пока остынет смесь. — А зачем тебе? — Сварить хотел. Разбудить детский рефлекс. Кружка — и в кроватку. — найдя плитку, Соло достал из холодильника молоко, а из шкафчика — крахмал, и принялся за изготовление снотворного. — Можно, конечно, туда коньячка ещё… — Нельзя, — уже знакомо предупредил большевик. Бутылочка как раз остыла — можно кормить. — Она же плотно поела, зачем это ты ещё? — Соло вопросительно вскинул бровь. — Я не густую развел. Надеюсь, что теплое её успокоит, и она уснет. — Илья наблюдал за тем, как девочка лакомится. — А как тебя успокаивали? — Наполеон усмехнулся. — Ленина на ночь читали? Илья перевел на него недовольный взгляд голубых глаз, в которых застыл упрек: — В перерывах между авианалетами, которые приходилось пережидать в метро, да. А к зиме, колыбельной служил вой воздушной тревоги. Знаешь, даже не будили. — Но ведь… эвакуация же была. — Соло прикусил губу. — На детей врагов народа она не распространяется, — Курякин вскинул бровь, подражая манере Соло. Бутылочка в руке чуть дрогнула. — Забыл? — Прости. — Наполеон вернулся к варке шоколада. — Кому-то было хуже. — Кому? — Русским немцам. — Илья криво усмехнулся. — Думаю, сам догадываешься почему. Почему-то иногда мы можем сгрести всех под одну гребенку. — Да? — Соло фыркнул, разливая напиток по кружкам. — Вот уж я-то этого в вас не заметил. — Прости, — теперь пришлось осечься Курякину. — Бывает. — он поставил перед русским кружку. — Прошу. Успокоительное от моей мамочки. — А что же не капельки? — Илья осторожно поставил опустевшую бутылочку Софи на столик. Запасные есть, эту завтра вымоет. — Это приятнее. — Наполеон фыркнул. — Зефирок не хватает. — Каких зефирок? — покачивая на ноге девочку, Илья сделал глоток. — Маленькие такие… Кидаешь, они от температуры плавятся и вкуснее получается. — давно американец не вспоминал своё детство. — Звучит аппетитно. Какое-то время они сидели в тишине, не считая довольного агуканья Софи, которая явно не собиралась спать. — И что с деткой будем делать? — Соло скорчил ей рожицу. Та в ответ звонко хихикнула. — Спать понесем. — Илья слизнул «усы», оставшиеся от шоколада. — Да? — он поднял девочку на уровень своих глаз и ласково улыбнулся, воркуя что-то на французском. — Только вот спать-то я не собираюсь, дядя Мишка… Нет-нет, — Наполеон комментировал действия девочки, — я лучше попробую оторвать тебе бровь, — с усмешкой заметил Соло, когда малышка попыталась схватить Илью за бровь, — уй, что это у тебя на шее? — американец сам только заметил простенький шнурок. — Я обязана это увидеть. — и тут девочка вытянула на свет маленький крестик. Вот тебе раз. — Ты… — Бабушка покрестила, когда отца забрали. — Илья осторожно убрал его. — Когда в КГБ пошел, естественно, скрывал. — Что-то я его у тебя не видел… — В Греции миссию помнишь? Перед Парижем. Там купил. — В КГБ узнают… — невольно вырвалось у Соло. — А я больше не в КГБ, — коротко ответил Курякин. — Веришь? — Не знаю. — мужчина пожал плечами и направился в детскую с маленькой. — Просто с ним спокойнее. — Нет-нет-нет… — Наполеон пошел за ним. — Большевик, хватит. Оставь хоть что-то от моей картины мира. — Что я с ней тебе сделал? — А то, что за этот месяц я узнал, что: ты у нас, на самом деле, просто сама любовь и нежность, — Соло покосился на девочку, — ты у нас заботливый, ты можешь признать ошибки системы. Больше того, ты, оказывается, можешь против неё взбунтоваться. Не знаю, по чьей безумной воле это происходит, но прошу этого некто остановиться здесь и сейчас. — Тогда мне придется просить этого кого-то вернуть тебе, ковбой, облик самовлюбленного бабника, который не уважает ни правила и инструкции, ни меня, и считает своим долгом лишний раз доказать мне это. — А что, этот образ разрушен? — Наполеон вскинул брови. — Угу. Не шуми, я её укачать пытаюсь. — Курякин уложил девочку в кроватку и принялся осторожно покачивать. — На руках удобнее, — заметил Соло, включая ночник. — Не хочу, чтобы уснула на руках… Переложу в кроватку — проснется, — Илья замычал под нос какую-то мелодию. — Нет, прошу… не делай из неё маленького коммуниста — не мурлыкай ей гимны великой революции. — Это не гимн революции… Колыбельных я просто не помню. — Курякина несколько смущало присутствие Соло. — И вообще, выйди, раз тебе не нравятся мои вокальные данные. — Я не могу, как джентльмен, бросить даму в одиночку выносить того, кому, может, мишка на ухо наступил. Хотя, может, ты выбрал тактику ужасного пения, чтобы она уснула быстрей? — Соло хотелось самому надавать себе подзатыльников. Ему для возвращения в старшую школу не хватает только вспотевших ладоней. Илья проигнорировал его, начиная тихонько напевать девочке на русском: — Ты спеши, ты спеши ко мне, Если я вдали, если трудно мне. Не то, чтобы Соло хорошо знал русский, но слова тут были довольно простыми и почему-то сейчас принимали совсем другой смысл: — Если я, словно в страшном сне, Если тень беды в моем окне. Как-то все же это странно слышать от Ильи, этого сурового большевика, песню, которая так робко обнажает такие важные признания… Кажется, его картина мира окончательно рассыпалась. — Ты спеши, когда обидят вдруг, Ты спеши, когда мне нужен друг, Ты спеши, когда грущу в тиши, Ты спеши… Курякин не мог вспомнить, что дальше? Не похоже. Потому, что повтор последней строчки звучал намного нежнее. — Ты спеши, когда грущу в тиши, Ты спеши… Илья вдруг замолк. Забыл, что дальше? Малышка заснула? Черт, а Наполеон не был к этому готов. Более того, он бы очень хотел услышать ещё. Софи недовольно хныкнула. Все-таки не спала. Помычав еще немного мотив, русский продолжил. — Не спеши, не спеши, когда Мы с тобой вдвоём и вдали беда. Наполеон перестал изучать дивные виды Женевы и перевел взгляд на Илью. У того были прикрыты глаза. То ли от смущения, то ли погрузился в атмосферу песни. — Скажут «да» листья и вода, Звёзды, и огни, и поезда… Илья вдруг открыл глаза. Взгляды встретились… С одной стороны, Наполеону хотелось отвернуться — так велят приличия. Это тепло в глазах-васильках адресовано совсем не ему. И в то же самое время он не хотел отворачиваться. Не мог. Ему тоже вдруг захотелось не спешить. — Не спеши, когда глаза в глаза… Не спеши, когда спешить нельзя… Не спеши, когда весь мир в тиши… Не спеши… Не спеши, когда весь мир в тиши… Не спеши… Не спеши… Снова они сидели в тишине, но на этот раз никто не агукал. Софи все же уснула. Курякин, гася ночник, жестом указал на дверь. Мужчины осторожно вышли, прикрыв её за собой. Ни звука, ни писка. — Уснула, — облегченно выдохнул Илья. — Это красиво… было. — Наполеон улыбнулся. — Спасибо. — Только прошу…. не говори, что и этому в КГБ годами учат. — Да нет, в школе на уроках музыки. — только сейчас Курякин заметил, как близко они друг к другу стоят. Это логично, нужно слышать друг друга, когда приходится шептаться. — Ясно. — и почему нить разговора так быстро теряется… они забыли погасить свет на кухне, поэтому в коридоре был полумрак. Соло видел контуры его губ. Совсем как тогда, только в том домике Илью освещало пламя камина. Теперь, они хоть и в ясном сознании, а магия момента никуда не делась. Впервые на своей памяти, Наполеону пришлось выпрямиться и даже потянуться, чтобы достать до губ. Курякин пару минут стоял как истукан. Соло уже хотел отстраниться, в ожидании «кары», когда его с тихим урчанием вдруг притянули к себе. И ответили не менее жадно, чем тогда. — Всё-таки решил сделать из меня наркомана… — пробормотал Илья, разрывая поцелуй — Ага… — американец лишь тихо усмехнулся. — Это не лучшее место. Пойдем. Он потянул Курякина дальше по коридору в их комнату, не то чтобы тот особо сопротивлялся, но все ещё колебался. Ну, нет, только не говорите, что придется искать косячок, чтобы расслабить его снова. — Это неправильно, — заметил Илья, когда они вошли в их комнату. Русский закрыл дверь. Правильно. Малышке нечего это слушать. Да и Габи ещё маленькая. — Мгм. — Соло притянул его к себе, за майку, требовательно целуя. — И ничем хорошим не кончится. — Курякин отстранился, но лишь за тем, чтобы припасть к шее, нежно целуя, не отказываясь впрочем, от такой шалости, как покусывание бьющийся жилки. — Тут ты прав… — Наполеон вздрогнул, стараясь прижаться сильнее. — Эти привязанности с этой работой… — чуть дрожащие от нетерпения руки русского развязали на нем халат, скидывая на пол. — Ни к чему. — Совсем. — он вернулся к этим идеально очерченным губам, впиваясь в них на пару мгновений. Американец, отвечая, продолжал увлекать их в сторону постели. Зря тогда Илья ворчал, что лучше бы спал на крохотной кроватке Габи, зато один. — И, по-моему, в девятом параграфе пункте четыре устава U.N.C.L.E. есть пометка о нежелательности близких отношений между агентами. — Ты что, прочел его? — Соло, вскинув бровь, остановил их шествие. — Да. — широкие ладони прекрасно себя чувствовали на идеальных бедрах. — Ну, все, Курякин… — голубые глаза игриво сверкнули в полумраке. — Теперь это точно произойдет. — Почему? — русский непонимающе нахмурился. — Я же дышу тем, что нарушаю различные уставы, — поменяв их местами, брюнет решительно толкнул его на кровать. — А ведь дома меня за это посадить могут, — заметил Курякин, наблюдая за Соло, не скрывая своего восхищения. Лишь сейчас он понял, что значит фраза «кошачья грация». Да и сам Наполеон был похож на кота: изящный, непокорный. И лишь с избранными — ласковый. — Ты же теперь борец с системой, — любезно напомнил ему Наполеон, прикусывая мочку уха. — Точно, — с усмешкой согласился Илья, сжимая бедра. — Но есть другая проблема… — Только не говори, — со стоном взмолился Соло, недовольно ерзая на паху. — Что до свадьбы ты ни-ни. — Mat' tvou, — прорычал Курякин и даже подмял американца под себя. — Нет. Такой массаж возымел эффект. На какое-то время, полемика сменилась активными действиями: горячими поцелуями, развязными поглаживаниями… Становилось очевидно, что оставшаяся одежда, в данных обстоятельствах, совершенно лишняя. Но стоило Наполеону потянуться к брюкам — Илья снова попятился: — Я просто не представляю… как это возможно. — М-м-м, зато я представляю, мой русский друг. — Наполеон игриво вскинул брови. — Ты же позволишь мне оправдать прозвище? — Ты уверен, — осмелев, он потянул с Соло пижамные штаны. Белья под ними ожидаемо не оказалось, — что после таких «рукопожатий», — Илья чуть сжал член американца и тут же принялся ласково поглаживать, — это обращение к нам ещё применимо? — Обсудим тонкости языка-а-а-а, — только и смог простонать в ответ брюнет, — позже. — Согласен, — сдавлено охнул Илья, почувствовав, что его «маневр» повторили. Передышка, чтобы раздеться до конца. Но, вместо того, чтобы вернуться в постель, американец проследовал в ванную. Стоило бы отвернуться, но как оторвать взгляд от этой аппетитной округлой задницы? Мамочки мои. Курякин хотел было потянуться к единственно горящей лампочке светильника на тумбочке, но в последний момент передумал. Чего теперь стесняться? — Мудрое решение, — с усмешкой заметил Наполеон. — Я не ждал такого сближения, так что прости… — на подушку прилетела маленькая баночка вазелина и презерватив в упаковке. — Ковбой, ты решил обойтись без похождений в эту миссию? — Кто же знал, что ты решишься до знакомства с родителями, большевик? — парировал Соло, устраиваясь рядом. — Ты ждал, пока я «решусь»? — Илья с силой пригреб к себе брюнета, жадно целуя. Видимо, все-таки это зависимость. Они не целовались от силы пару минут и у него уже ломки. К счастью, дилер оказался зависим не меньше него самого. Соло отвечал на эти поцелуи не менее жадно. И время остановилось… Не спеша, целуясь более робко, совсем как подростки, они заново изучали друг друга. Наполеон успел позабыть, насколько рельефный русский и какая крепкая у него спина и даже неприлично тонкая талия. Илья и не обратил тогда внимания, что на совершенном теле американца, которое сейчас казалось сделанным из мрамора, есть свои маленькие изъяны. Под чуть шершавыми подушечками пальцев обнаружились шрамы: один тонкий у самых ребер и округлый рубец ожога на ключице. Илья счел своим долгом нежно поцеловать каждый след и пару родинок на животе. Наполеон тяжело задышал. Одна из родинок была совсем уж низко. Нет, пока не стоит ждать от большевика такой дерзости… Совсем нет. — Илья, — позвал он своего любовника. Но все же, губы русского на секунду коснулись сочащейся головки, чтобы тут же вернуться к губам американца. И тот счел своим долгом прикрыть глаза, не замечая этого румянца смущения. «Я ещё научу тебя плохому, » — дал себе зарок Соло, переходя к решительным действиям. Снова поменяв их местами, он взял в руки баночку. Теперь пальцы дрожали уже у него. Кто бы знал, что такие опыты на фронте пригодятся в мирное время. Илья поглаживал одной рукой по бедру, другой — ласкал его член, стараясь попасть в такт руке американца, которой тот растягивал себя. — Ах… ты ничего не забыл? — Наполеон перевел взгляд на подушку. Поняв намек, Курякин с тихим рыком оторвался от американца. Быстро взяв в руку упаковку, он разорвал её, торопливо надевая контрацептив. Отточенные движения русского немного успокоили Соло — не девственник. — Иди сюда. — Илья требовательно обхватил его за бедра. Цвет глаз почти не было видно из-за расширившихся зрачков; крепкая грудь ходила ходуном; на губах немного хищный оскал — так вот ещё почему их зовут медведями. Устроив руки на груди, Соло начал осторожно насаживаться, замирая, чтобы переждать не самые приятные ощущения. Сейчас это важнее всего — переждать, не сорваться, вынести эти первые, мучительно медленные движения. Но не зря же их обоих учили выдержке. Курякин приподнялся, целуя шею, постепенно подбираясь к губам. Соло наклонил голову, сокращая этот путь. Боль уже ушла, и можно было чуть ускориться. Илья поглаживал его по бедрам: к пояснице и вниз. Пока ладони американца скользили по его груди и плечам. Жаль, что выдержка не может помочь растянуть эту негу чуть подольше… Гормоны ударяют в голову, желание кажется сильнее голода, жажды, ломки… Полностью завладевая сознанием обоих, страсть требует сорваться на более быстрый ритм, а поцелуи превратить в укусы. Делать с партнером все, чтобы тот не стонал, а хрипел от переполняемых ощущений. Илья шикнул от ногтей Соло, которые оставили на плечах красные полосы. В отместку он с силой сжал бедра, чуть ускоряя и совсем немного меняя угол, но этого оказалось более чем достаточно, чтобы американец взвыл от удовольствия. Тут же пришлось заткнуть друг друга жадным поцелуем. Они же не одни, в доме спят две дамы. Вот только, где взять ещё пару легких, чтобы выдержать этот жар? — Илья, — просипел Соло, утыкаясь своим лбом в его. — Леон… — последний поцелуй, несколько толчков. С тихим рыком он кончил, еле дыша. Наполеон чуть отстал от него… Лишь на пару секунд… Но кто это заметит? В забытье они упали на кровать, отчаянно пытаясь вспомнить, как все-таки нужно правильно дышать. Избавившись от презерватива, Илья вытер их обоих простыней. Наполеон подарил ему усталый поцелуй: — Нет, другом звать я тебя не хочу. — Неужто любимым? — хрипло спросил Илья. — Когда-нибудь… — Наполеон хитро прижмурился. — К семидесяти точно заставлю. — Семьдесят? — у американца вздернулась бровь. — Максимум пятьдесят. Не желаю быть старой развалиной. — В своих «армани» ты будешь так же роскошен, а дороговизна вещей будет лишь подчеркивать твою седину, — пробормотал Илья. — Не борзей, большевик. — Поздно осекать, ковбой. А ведь и правда… Уже поздно. И почему-то сейчас плевать: что у разведчиков не бывает отставок, что «содомов» по всему миру презирают, если не сажают… Пусть это волнует кого-то другого. Если уж он, Наполеон, наловчился менять пеленки, то как-нибудь выкрутится и с этим.