Кузнечик своего счастья

Каждому человеку, которому ты даришь доверие, ты даёшь в руки нож. Им он может тебя защитить или уничтожить. (Фредерик Бегбедер)       Хочу открыть глаза и не могу. Веки словно свинцом налитые. Состояние — будто меня в асфальт закатали. На груди что-то тяжёлое. Хотя почему что-то? Опять рыжая скотина на мне пристроился. Тогда кто у меня в ногах лежит?       Делаю над собой усилие и всё-таки приоткрываю один глаз. От испуга дёргаюсь. Это что за блондинистая макушка? Я что, притащил кого-то к себе? Быть такого не может! Я в дом никого и никогда не приглашаю. Это наша с Рыжим территория, сюда чужим хода нет. В голове постепенно начинает проясняться. Вспоминаю, что я был на работе, потом Пушкин повёз меня домой и вроде даже довёз, а дальше — провал, пустота. Что случилось?       В груди поднимается паника. Он что, избил меня? Воспоминания накатывают волной, дыхание перекрывает, и меня начинает трясти.       Незнакомец, уловив мою дрожь, поднимает голову и оказывается самим Пушкиным. Какого хрена он тут делает? Я уже с трудом отдаю отчёт своим действиям: хочется уползти, спрятаться. Меня опять накрывает.       Тут же в поле зрения появляется мой Рыжик, лезет ко мне, мордой в лицо тычется — урчит, успокаивая.       Паника постепенно уходит: раз Рыжий тут, то ничего страшного со мной не случилось — он бы не позволил.       Пушкин смотрит на меня испуганно и молчит, сука. А я тоже слова из себя выдавить не могу. Глажу Рыжего, успокаивая то ли его, то ли себя, и тоже на него пялюсь, как дебил.       — Ты как? — О, разродился наконец.       — Бывало и хуже, — прохрипел в ответ.       — Хочешь чего? — Хочу, конечно. Хочу, чтобы ты свалил и больше никогда не появлялся на моём горизонте. Но это из области фантастики. Поэтому озвучиваю более реальное желание:       — Пить…        Ух ты, как резво с места сорвался. Что, испугался? Верю, сам себя иногда боюсь. Особенно когда вот так накрывает.       Пушкин приносит кружку с водой, и я ему сейчас благодарен. К чёрту гордость! Сам бы я просто не дополз до кухни.       — Ещё что?       Мотаю головой — ничего не хочу. Только спать, спать, спать…       Подтягиваю к себе Рыжика под бок и закрываю глаза.       — Я у тебя останусь. Есть что на пол кинуть? На кровати мы не поместимся, да и ногу твою тревожить не хочу, — говорит спокойно и тут же срывается на крик: — Ты какого хуя молчал, придурок? Хер ли из себя героя корчить? Почему к врачу не пошёл?       А что я ему скажу? Что толку от врачей не вижу? Ну, выпишут они мне опять обезболивающее, так оно у меня и без них имеется. Да и не дошёл бы я до поликлиники. Как день на работе продержался — без понятия. Наверное, только из упрямства.       — Домой езжай, не надо тут оставаться, справимся.       — А если тебе опять плохо будет? — Мать Тереза, бля!       — Вали отсюда! Помог, спасибо. Дальше я сам.       Открываю глаза, и внутри всё льдом затягивается. Он тянет ко мне руку и смотрит ТАК…       Я знаю этот взгляд, помню! Так на меня мой бывший смотрел.       Хочется кинуть в него чем-нибудь, но в руках у меня только Рыжик, а он такой участи не заслужил.       — Уйди! Не смей меня трогать! — ору, уже ничего не соображая от страха. У меня началась банальная истерика.       Потом мне будет, наверное, стыдно, но это потом. А сейчас я хочу, чтобы он ушёл и оставил меня в покое!       У меня истерика, а у него паника. Вижу, как Пушкин мечется между желанием врезать мне, чтобы вырубить, и желанием сбежать. Второе победило.       — Успокойся, псих! Не трогаю я тебя! Где твой телефон? Я тебе свой номер вобью, чтобы позвонил, если плохо будет.       Откидываю одеяло, чтобы встать с постели, и обнаруживаю, что лежу почти голый — кроме трусов на мне ничего нет. Это он меня раздел? Он видел мои ноги? От стыда готов зарыться в подушку, а Пушкин смотрит на меня спокойно и ждёт.       — В куртке посмотри, в кармане, — хриплю и отворачиваюсь. Не хочу его жалость видеть. И его видеть не хочу.       Отходит от меня, находит мой телефон, вбивает номер, суёт телефон мне под подушку и молча уходит. Выдыхаю с облегчением, но только рано. Пушкин возвращается с бутылкой воды, ставит её возле кровати, наклоняется ко мне и шепчет так интимно, что у меня мурашки от макушки до пяток туда-сюда маршируют от его голоса:       — Засунь свою гордость в задницу, да поглубже. Будет плохо — звони! — И вот теперь ушёл.       А я остался один. Нет, не один, с Рыжим, но он мне сейчас не помощник.       Прислушиваюсь. Вот хлопнула входная дверь, проскрипела калитка (надо бы на ней петли смазать), хлопнула дверь машины, мотор завёлся… Да уезжай же ты уже! Не могу больше удержать слёзы — они текут из глаз независимо от моего желания. Но я всё ещё пытаюсь сдерживаться.       Ну наконец-то! Слышу, как отъезжает машина, и срываюсь на вой. Больно, как же больно! Выползло из темноты всё, о чём я старательно пытался забыть. И накрыло меня не по-детски.       Сколько моя истерика длилась, я не знаю. Наверное, долго. Но выплеснув всё из себя с воем, скулежом, соплями и слезами, уснул и спал без кошмаров. Или просто не запомнил их.       Утром встал с опухшей рожей и головной болью. А вот нога уже так не болела, что здорово меня обрадовало. В нашей стране вообще болеть противопоказано, а таким, как я, — в особенности. И я сейчас не про ориентацию. У меня ведь за плечами нет ничего кроме моего бурного прошлого. Может, оно меня чему и научило, да только толку с той науки.       Организм настойчиво напоминает о своих нуждах, и в этот момент сожалею, что так и не провёл в дом канализацию. Давно бы это сделал, но денег постоянно не хватает, а брать у мамы, пусть даже и в долг, совесть не позволяет.       Вышел на улицу, немного постоял на крыльце и тихо, по стеночке, побрёл в сторону уборной, стоящей за домом. Сейчас ещё тепло, а вот зимой будет цирк, особенно если снегом всё заметёт. Нет, не смертельно, пару зим я уже пережил, но неудобства такие «удобства» доставляют немалые. Как сейчас, например.       Возвращаюсь домой и слышу звонок телефона. Пока добрёл до кровати, звонить перестали. Ну и ладно, кому надо — перезвонит.       Рыжий ходит за мной по пятам, смотрит тревожно так. Не бойся, прорвёмся! Мы же с тобой бывалые пираты, как нас только жизнь не била.       Зову его на кухню. Мне-то есть не хочется, а вот ему силы надо подпитывать — он от меня всю ночь не отходил, бодрствовал. Я точно знаю. Несмотря на всю его вредность, друг он замечательный. А главное, как я и говорил, никогда не предаст. Жаль только, что говорить не может, но я его и так понимаю.       Сидим с Рыжим на кухне, и так хорошо, спокойно на душе. Видимо, вчерашняя истерика была мне необходима. Столько лет всё в себе держал, боялся сорваться. А оказывается, давно надо было всё выпустить. Может, зря я отказался от помощи психолога?       Надо бы ещё посмотреть, кто мне там звонил. Вдруг мама? Хотя нет, она мне среди недели с утра не звонит, знает, что я телефон отключаю. Номер незнакомый. Кто бы это мог быть? Не Пушкин же! Хотя… Не успел додумать, телефон опять разразился трелью. Тот же номер.       — Слушаю, — говорю осторожно, а сам готов в любую секунду сбросить.       — Ты как? — Опа, да это действительно господин Пушкин почтил меня своим вниманием! Смотри-ка ты, какой заботливый.       Он что, думает, что я теперь из благодарности у него с рук есть буду? Не дождётся!       — Нормально, — вежливо бурчу в ответ. Вроде и поблагодарить его должен, но, с другой стороны, если бы не он, то со мной бы ничего не случилось. Отлежался бы денёк-другой и опять был бы как новенький! — Что-то хотели, Александр Сергеевич? — в голос побольше яда подпустил, чтобы он не ошибался на мой счёт и знал, что война ещё не закончена. Хотя на хрена мне это надо — не смогу ответить.       — До понедельника оклемаешься, Кузнечик? — шипит, сволочь. Понял, что со мной просто так не получится договориться?       — Всенепременно, Александр Сергеевич, — также шиплю в ответ.       — Выздоравливайте, Кузнецов, — голос стал официальным, видимо, кто-то из наших рядом показался.       — Спасибо, Александррр Сер-р-ргеевич, — меня-то никто не слышит, могу и пошалить немного.       Наша короткая беседа подняла мне настроение. С чего бы это? Надо бы подумать над ситуацией, но сил на это нет. Пойду поваляюсь лучше, пока есть такая возможность.       — Эй, морда, кино пойдём смотреть, — зову Рыжего с собой. Не знаю, как там другие коты, а мой очень любит в телевизор пялиться. И слушает всегда так внимательно. Даже и не сомневаюсь, что он всё понимает. Вот он, тот самый учёный кот, только цепи не хватает. Тьфу ты, опять Пушкин! Идите-ка вы лесом, Александр Сергеевич!