Abstinence/Абстиненция

      Широкие коридоры засасывали вглубь полупустого корпуса дежурной больницы. Лампы под потолком плавно потухали, их переводили в ночной режим. Здесь было очень душно, и Джастин задыхался собственным рваным дыханием, проходя в сотый раз этот чертов коридор от начала до конца. Ладони потели оттого, что он не знал, как она себя чувствует. Оттого, что его не пустили туда, где она находится сейчас.       Ему было так ужасно осознавать, что еще немного – как ему сказали врачи – и никто бы не взялся за нее. Просто опустили бы руки, не пытаясь их поднять. Чертовы разбитые часы на его запястье показывали половину третьего, а он все как заведенный ходил вдоль светлых стен, с каждой секундой замечая, что они светлеют прямо у него на глазах.       Он сходил с ума. Слетал со своих гребаных катушек от незнания.       Как было плохо ей в тот момент? Он, блять, даже и представить себе не мог! Когда он зашел, она лежала лицом на кафеле, измазанная в крови и… такая беззащитная. Будто бы он на мгновение убрал свой воображаемый щит от нее, и она сразу споткнулась. Споткнулась и упала, так сильно, что он даже не мог себе представить, насколько сильно это было. Ее падение. Джастин даже боялся, что не сможет ей ничем помочь.

– Чего ты больше всего боишься? Она шептала это, словно пыталась раствориться в этом душном помещении. А он уже давно растворился. В тот самый момент, когда увидел ее здесь. Он был готов падать, цепляясь руками за лезвия и получая выстрелы в грудь, лишь бы не слышать ее сдавленное дыхание, плотно оседающее в его затылке. Густое дыхание, смешанное с болью и спокойным взглядом. Ты, блять, когда-нибудь бываешь слабой? Вдохнул. Выдохнул. Зажмурился. – Потерять тебя. Господи, как же жалко выдавил он это из себя, всем нутром понимая, какая же это блять правда. В этот самый момент, когда она потихоньку растекалась и въедалась в холодный кафель под его ногами.

      Джастин на секунду замер. А если бы он не успел? Этот голос внутри него заставил сердце сжаться и упасть в пятки, а после гулко завибрировать. Он бы не простил себе этого. Нет. Никогда. Его кулаки сжались, он злился на самого себя за то, что заметил ее слишком долгое отсутствие так поздно. Сколько она лежала в этом злоебучем туалете вот так? Сколько он рылся в своих никчемных бумагах, когда ей было до беспамятства плохо? Волна страха обдала его с головы до ног.       Ему стало невероятно страшно за то, что она испытывала.       Хотелось рвать на себе волосы, потому что он оставил ее. И до сих пор не знает, что с ней вообще произошло, отчего она просто так рухнула на пол, разбив себе нос, искусав себе всю губу и изодрав шею до багровых пятен.       В голову стали приходить не самые приятные моменты, которые могли произойти с ней в туалете клуба, в одной из закрывающихся кабинок. Как кто-то задирал ее платье, а она выбивалась из грязных рук, или же сама поддалась? Нет. Она не могла.       Не могла же?       Влетела мысль, что он совершенно не знает ее. Не знает, о чем она думает и чего хочет.       Совсем, сука, не знает! Джастин не заметил, как его кулак влетел в стену, оставляя на ней небольшой след тут же растесавшихся костяшек пальцев. Тихо выдохнул, почувствовав на месте удара неприятное жжение и ничего больше. Боли он не чувствовал. И это можно было с легкостью объяснить тем, что за стенами, в одной из комнат находилась Миллоу. Вся растрепанная, с окровавленным лицом и этими ебаными пятнами на шее.       Он злился. Злился. Злился.       А толку?       Никакого.       Прислонился лбом к прохладной стене, тяжело дыша. В нем бушевал ураган, сметающий и смешивающий в общую кашу все, что попадало в него. Мысли, слова, чувства, боль.       Ее боль.       Прошло несколько минут, или часов, он не заметил, как вдали коридора послышались стуки плоских каблуков и пропитанный усталостью тихий кашель, который разорвал душащую тишину и заставил оторваться от стены, подняв взгляд на появившегося мужчину в белом халате. В его руках была пачка сигарет и небольшая металлическая зажигалка, которая с лязгом на всю чертову больницу ударилась о пол, выпав из его трясущихся рук. Джастин вздрогнул, сам не понял почему. То ли это был слишком неожиданный звук, то ли с этим звуком в нем что-то оборвалось.       Мужчина прошел мимо парня, даже не взглянув в его глаза, а лишь что-то бормоча себе под нос. Джастину даже на мгновение показалось, что это какая-то старая мелодия, которую любила напевать ему его мать, которая сейчас колесила по миру в поиске интересных сюжетов для камер. Он даже не знал, где она сейчас. Видимо, ему это было не очень интересно, несмотря на далеко не плохие отношения с ней. Не переживал из-за долгих разлук или из-за того, что она может даже на немного забыла о нем. Понимал, что ей необходимо успокоиться и забыться, отвлечься от всего происходящего в этом мокром городке. Она слишком разрывала свою душу, когда похоронила его отца. Джастин не переставая твердил ей, что ничего не вернешь, что отец был не лучшим человеком, но ей это было совсем безразлично. Она любила этого человека, который в последние месяцы пропадал в своем маленьком домике в лесу, пытаясь найти уединение с самим собой. И Джастин даже завидовал ему, если бы не одно «но» – пожирающее одиночество. Подросток не был готов к тому, чтобы просто так взять и вмиг остаться один на всю жизнь. Он испугался этого так, что пытался как можно больше проводить времени с братом и знакомыми, вскоре познакомившись с Карой. И в тот момент все перевернулось с ног на голову.       – Как хорошо, что этот момент прошел и забылся, – подумал Джастин, покачав головой и проведя рукой по волосам, смотря вслед проходящему доктору.       Мужчина словно получил резкий толчок в спину, замирая и поворачивая голову к внимательно наблюдающему парню в скомканном пиджаке, которым судорожно накрывал Алишу, когда ее выносили на носилках из клуба.       – Извините? – будто ответил на взгляд Бибера доктор, стоя к нему полуоборотом. – Вы что-то хотели спросить?       Выдохнул, так резко и громко, что от этого вздоха, кажется, вздрогнули стены. Мужчина немного напрягся, пряча ладони в карманы, оставляя там свои сигареты и громко лязгающую зажигалку, которая чуть не разбила Джастину голову. Затем достал свои руки и уже повернулся к собеседнику лицом, бросая ожидающий ответа взгляд.       – Алиша, – прошептал он неуверенно, после тут же оправив себя. – Девушка из клуба с разбитым носом и…       – С угнетающей дозой героина в смеси с амфетамином в крови, – перебил мужчина в халате и поправил немного спадающую на лоб челку. – Она под капельницей, к ней пока нельзя.       Ч – т – о?       Героин в смеси с амфетамином?       Это невозможно. Они точно ошиблись.       Джастин запрокинул голову назад и выпустил смешок, уверяя себя в этой нелепой ошибке.       – Вы не про ту подумали, наверное, – заверил он, чувствуя, как сжимаются кулаки от скривившихся губ доктора.       Или про ту?       Господибоже.       Мужчина молчал, напряженно разрезая воздух своим дыханием, говорящим вместо него. Джастин просто не мог поверить, что это возможно. Откуда у нее наркотики? Она уже несколько дней живет в его квартире, ни с кем не видясь, кроме него самого. А если она смогла достать где-то в «Спасении»?       Сжал кулаки.       Сейчас он точно знал, что происходит внутри него. Злость. Бурлящая и кровавая злость, кипящая где-то под солнечным сплетением. Он – и не только, блять, он – пытается каким-то образом вытащить ее из этого дерьма, а она только плюет на все и снова принимает? Чувствовал. Чувствовал, как начинает шипеть, а после его небрежно похлопала по плечу грубая мужская рука доктора, который сразу отстранился и поспешил в ту сторону, в которую направлялся изначально. Оставляя Джастина здесь, наедине с собой.

Все, что спросил, было: – Наедине? Впервые чувствовал такое по отношению к девушке. Боялся. Боялся, как гребаный сопляк. – Не бойся, я здесь одна. Замялся. По-моему даже почувствовал, как дрогнула одно из вокальных струн внутри. – Тогда… – Наедине с собой. Мысленно ударил себя по голове.

      Наедине со своей злостью, с каждой секундой принимающей все больший и больший размер. Ему становилось страшно от того, что он чувствовал к ней. Впервые он злился на нее так сильно, что вены начинали выступать из-под кожи, несмотря на то, что он не прилагал к этому особых усилий.       Хотелось броситься к ней в палату и просто смотреть ей в глаза. Заставить ее смотреть ему в глаза. Чтобы почувствовать это. Этот эгоизм и, блять, непонятно что. Сучка. Эгоистичная сучка.       Как она могла?       Как. Блять. Она. Могла?       В нем бушевало что-то очень быстро смешивающееся с обидой. С обидой? Да, с обидой. Этой обидой, что она за его спиной принима-ла или принима-ет? Он думал, – был уверен – что знает о ней хоть что-то, что она открывается перед ним. А оказалось, что она лгала.       Эти слова слетали с его внутреннего языка, капая на пол гадкой желчью.       Она лгунья.       И было самое обидное, что он верил ей. И верил зря.       Да нахуя ты добиваешь себя, Бибер?       Нахуя?       Успокойся и просто езжай домой, забыв обо всем. Позвони Каре, позови ее к себе и просто трахай ее до тех пор, пока она не будет вжиматься в постель от боли, пытаясь скрыться от тебя. Просто забудь эту Миллоу, – ебанутую, сука, Миллоу – которая просто врала тебе в глаза.       Нет? Не бросишь ее здесь?       Тогда, блять, захлопни свое внутреннее «я» и просто дождись гребанного момента, когда к ней можно будет зайти.       И он, будто по щелчку пальцев, упал на кресло у стены и закрыл глаза, запрокинув голову. Он пытался дышать спокойно и разжать кулаки, которые так яростно впивались в его колени. Не знал. Не знал, что сказать ей, когда увидит. Молчать? Тоже не вариант. Он ведь не придурок, чтобы просто стоять, смотреть и молчать после такого.       Не придурок.       Спертый воздух коридора до боли давил на горло, вжимая кадык и скручивая его несколько раз. Джастин чувствовал, как злость отступает, а на ее место приходит усталость. Это было очень кстати. Очень своевременно. Он почувствовал, как веки наливаются свинцом и с оглушающим ударом захлопываются. Четко слышал удары беспокойного сердца.       Чертов, блять, орган.       Парень накрыл глаза ладонью и прислонился затылком к стене, ища в ней ответы на, кажется, слишком глупые вопросы. И он пытался их усмирить. Но чем больше он пытался, тем меньше у него получалось. В нем бурлило слишком много эмоций, которые вулканом рвались наружу, но хозяин словно накрывал кратер крышкой, приговаривая о том, что стоит немного подождать. Совсем немного, и он, сука, скажет ей все, что думает.       Совсем немного.       Сов–сем нем–но…       Сердце стукнуло в виски, и Джастин провалился, ликуя.

***

IAMX – The Stupid, the Proud (на повтор)

      Пальцы вжимались в бледную плоть запястий одной руки, когда пальцы второй руки поспешно отстраняли фильтр крепкой сигареты от серого лица. Под глазами были едва заметные синяки, свидетельствующие о том, что их обладатель не спал добрую половину ночи. Губы были сжаты в тонкую линию, а затем приобретали розоватый оттенок, потому что он усердно кусал их.       Волновался. И смысла скрывать этого не было.       Начал волноваться ровно в тот момент, когда открыл глаза и не сомкнул их больше ни на секунду, в совокупности находясь во сне около пятнадцати минут. Выглядел не лучшим образом, а чувствовал себя не лучше отметки «отвратно». А затем, через несколько часов, когда на улице уже полностью рассвело, к нему подошел мужчина в голубоватом запахнутом наспех халате, сообщив о том, что девушка пришла в себя, хоть и чувствует себя не лучшим образом.       И первым делом Джастин бросился на улицу, в спешке роясь в карманах, находя там спасение. Гребаные сигареты, которые всегда находятся при нем. Которые для него – что-то успокаивающее. Он стоял и растворялся в дыме, сжимая бледными пальцами бурый фильтр его успокоения. Было слишком громко внутри, и скрыться от этого шума, как ни старался всю ночь, не получилось. Во рту появилась неприятная горечь, и Бибер понял, что выкурил уже больше положенного, наскоро бросив бычок в ближайшую урну и запустив ладонь в запутанные волосы, немного помятые на затылке.       Херова ночь. Херова больница. Херова Миллоу.       Судорожно выдохнул, потерев костяшками веки, и ступил на порог больницы. Коридор, коридор, поворот, лестница, поворот, коридор. Дверь. Палата. Покусанные губы и немного трясущиеся руки, которые почти не слушали его сейчас, когда он пальцами тронул ручку и невольно отпрянул. Как растерянный школьник, ей-Богу.       Снова поднял ладонь и уже уверенней поднес ее к ручке, решительно толкнув дверь, отчего та с едва уловимым скрипом открылась. Тут же он поправил халат, накинутый доктором ему на плечи, и вновь прикусил губу, не разрешая себе вымолвить и ползвука, когда нашел глазами ее. Она, такая бледная и словно неживая, лежала на кровати, прикрытая легким одеялом, с плотно закрытыми глазами. И если бы не звук кардиографа, который назойливо трещал, можно было бы предположить, что девушка мертва.       Стало страшно. Пиздец как страшно. За нее.       И кровь плеснула. И мышцы напряглись. И кулаки сжались.       И он быстрыми шагами подошел к ее кровати, медленным взглядом обводя каждый изгиб ее пальцев, к которым были присоединены какие-то херовины, ведущие к аппаратуре. Дыхание было слишком затяжным, не рассекающим, а лишь поглаживающим воздух. Переместил глаза на лицо, боясь дотронуться до нее.       Бледная. Слишком бледная. И эти синяки под ее глазами, словно неотъемлемая часть. Словно составляющая ее часть.       Бибер было хотел что-то сделать, пересилить и дотронуться до ее кожи, чтобы обжечься о леденящую материю, похожую на мягкий шелк. Поднял запястье, почувствовав, как дрогнули подушечки пальцев, отчего по всему телу прошел разряд микрочастиц. Поднес их к скуле девушки, от которой отделяло меньше половины секунды.       – Прости.       Сухое, до боли разорвавшееся в ушах, расплескавшее по стенкам легких осадок щелочи. Синеватые контуры губ шевельнулись, как и волосы на его голове. Неожиданно и ошеломленно он поймал ее, эту фразу.

– Ты больная? – Бибер сжал скулы, когда Алиша протянула ему спортивный костюм. – Да, я больная! Да, я сумасшедшая! Да, я наркоманка! Но я не нуждаюсь в чьей-то помощи, в чьих-то подачках, ясно? Не нужно меня жалеть!

      Он поджал губы. Настолько сильно, что уловил тугую немоту на них. Холод окатил его, словно догнавший раскат грома, от которого он так часто убегал в детстве. Не хотел ее жалеть. Хотел просто посмотреть ей в глаза.       – Ты могла умереть.       Так же сухо, будто пародируя ее тон. Будто его это совершенно не волнует. Но прекрасно знал, что это не так.       Волновался так, как еще никогда не волновался.       – Я…– запнулась, так и не поднимая век.       Джастин уловил дрожь. Ту дрожь, которая тут же настигла и его. Чувствовал абсолютно то же, что и она сама. Впервые.       И, боже, как был рад разделить с ней ее же чувства.       – Ты, блять, могла умереть, ты это понимаешь?       Голос опустился до уровня шипения, и его внутренности завибрировали. Будто затрепетали от наисильнейшего импульса, который он сам себе послал.       В этот момент он сам себя послал.       – Я прошу тебя, прости, – глаза так и были плотно сомкнуты, и лишь ресницы судорожно трепетали, и Джастин впился в них своим испепеляющим, но в тоже время поглаживающим взглядом.       Из-под густой тени появилась прозрачная капля, которая моментально скатилась вдоль скулы и скрылась в темных волосах, аккуратно расчесанных и идеально лежащих на подушке. Бибер услышал, как внутри что-то зазвенело. И скорее всего, это было лезвие ножа, которое скрежетало от прикосновения с металлом его собственного стержня.       Оно резало его изнутри, скребло по стеклу, и он точно чувствовал, как его шестеренки направляются в противоположную сторону. Оно меняло его. И имя ему было Миллоу.       – Нет, – Джастин наскоро стер след скатившейся слезы, задержавшись на длинных волосах, спутав внутри них свои пальцы.       И это «нет» было слишком сложным для них обоих. Он видел, как ее пальцы сжали ткань простыни, когда он тронул большим пальцем мочку ее уха, растворяясь в кислоте своего сознания.       – Как ты? – как же тяжело давались ему реплики сейчас, когда он смотрел на нее, а она просто лежала и жмурилась на больничной кровати.       Ее губы исказились в изогнутой вниз улыбке, и сейчас он точно понял, насколько глупым был вопрос. Лучше спросить об этом у доктора.       Уши резал звук кардиографа, а ногти, которые полностью впивались в постель, впивались в его миокард. И лучше бы его резали по живому, чем вот так. Видеть, как она мучается, и ничем не помочь. Он снова опустил глаза на ее руки, которые яростно впивались в постель несколько мгновений назад, а сейчас лежали в расслабленном состоянии запястьем вверх.       – Миллоу, – его голос обрел грубоватый оттенок, отчего даже у него пошли мурашки вдоль позвоночника.       Она что-то промычала в ответ, и он принял это за уточняющий вопрос.       – Свежие порезы, – хрип. Знал, насколько это ущербно звучит, но эта хрипота выражала ни столько испуг, сколько злость. Бурую, похожую на грязную кровь. – Я тебя не понимаю.       Одернул руку, резко встал и вышел, хлопнув дверью. И никто не знал, вернется ли он. В палате осталась тишина и громкий душераздирающий всхлип, а после глухой крик, сопровождающийся притупленными ударами рук и ног о матрац.       Кричала.       А он уходил.