Worth Saving/«Достоин спасения/Стоит сохранить»

      Примечание автора: Название главы было выбрано под вдохновением от песни Evanescense.       — Вот так фестралы заботятся о своих жеребятах, — тихо пояснял Хагрид. — Раньше думали, что фестралы злые и приносят несчастье, но это вовсе не так. Они очень сообразительные и смышленые, а летают быстрее ветра. К тому же они и не видны тем, кто ни разу не видел смерти.       Мы с Хагридом, притаившись за низким валуном, наблюдали за табуном фестралов, резвившимся на уединённой лужайке в глубине Запретного леса, в северной части школьных земель. Я никогда и не подозревал о существовании этого места, хотя был уверен, что отлично знаю все укромные места в окрестностях замка. Каким-то образом этот уголок укрылся от моих глаз. Или, возможно, я смог увидеть его только сейчас, после смерти моей матери.       Как и обещал, Хагрид привёл меня посмотреть на новорождённого фестрала. Зрелище редкое, по его словам. Любимец Хагрида, Тенебрис, пасся рядом. Это его кобыла принесла жеребёнка. Хагрид поведал мне, что здесь обитает два табуна фестралов, один под предводительством Тенебриса, который лишь недавно начал собирать фестралов под своё крыло, а другой — Миноса, его отца. Обычно два табуна не уживались на одном месте, но эти сосуществовали мирно, по крайней мере, Минос не пытался вытеснить своего сына.       Я наблюдал за неуклюжим пока ещё жеребёнком. Тот с трудом пытался встать на ножки и повернул головку к своей матери.       — Чем питаются фестралы? — спросил я тихо.       Фестралы выглядели словно олицетворение кошмаров: чёрные, как уголь, с мерцающими белыми глазами, кожистыми крыльями, как у летучей мыши, и костлявыми телами; головы их представляли собой нечто среднее между лошадиной и драконьей и были украшены клыками. Наверняка в поверьях о том, что они злые и приносят несчастье, было виновато их обличье. Многие люди убеждены, что если что-то выглядит жутко и кажется злым, то оно представляет собой зло. Люди подчас так недалёки! Джеймс Поттер выглядел подобно богу Марсу, и всё же он был подлым обманщиком и хулиганом, негодяем в худшем проявлении. То же самое можно было сказать и о его лучшем дружке Сириусе. Люциус Малфой выглядел как ангел, но мог улыбаться тебе в лицо и в тот же момент костерить про себя.       — О… им в пищу годится всё, что угодно. Им нравится травка, но они могут ловить небольших птичек и зверьков. Они почти как люди: всеядны, питаются и мясом, и зеленью. Особенно им по вкусу зёрна граната.       — Зёрна граната? Как в мифе про Аида и Персефону? — Мне не особо нравилось в начальной школе, но с тех времён я очень многое помню из мифологии. Согласно мифу, Персефона, съев шесть зёрен граната, возродилась, но также обязала себя шесть месяцев проводить в Преисподней рядом с богом мёртвых.       — Да. Именно так, — сказал Хагрид.       — Ты знаешь этот миф? — спросил я, удивившись. Не подумал бы, что Хагрид читает что-то из классической литературы.       — Конечно. Папа читал мне в детстве греческие и римские мифы. Я всё ещё помню их. — На миг его лицо накрыла тень печали, но она исчезла, когда он указал на фестралов. — Они тянут кареты, которые доставляют вас от остановки поезда до школы и наоборот. Дамблдор пользуется их помощью, когда куда-то спешит, но не может аппарировать.       Мы ещё какое-то время наблюдали за тем, как фестралы щиплют траву и резвятся. Наконец Хагрид грузно поднялся и сказал:       — Сев, мне нужно посмотреть, как там ещё одна… одно… э-э… спасённое животное. Но она легко раздражается из-за раны, а я не хочу, чтобы ты пострадал. Так что оставайся здесь, рядом с фестралами, — здесь безопасно… а тебе необходим покой. Или ты можешь пойти со мной — если пообещаешь во всём слушаться меня.       Он вопросительно поглядел на меня.       — Что за животное ты привечаешь?       — Химеру, — спокойно ответил он.       — Химеру! Хагрид, это же чудовище! Она питается людской плотью! — взорвался я.       — Нет-нет, успокойся, Северус. К химерам относятся с предубеждением, как к фестралам. На самом деле химера предпочтёт оленя, лося или овцу «человечине», а та, которую я лечу, ни разу не пробовала человеческого мяса.       — Как ты можешь быть уверен?       — Я растил её с самого рождения. Её зовут Медея. Неделю назад она попалась в чей-то капкан и сломала ногу, пытаясь выбраться из него. Она сильно порезалась, потому что капкан был зубчатый. Она чуть было не истекла кровью, прежде чем я нашёл её. Я услышал, как она кричит от боли. — Хагрид негодующе покачал головой. — Чтоб этих браконьеров! Ну? Ты идёшь или остаёшься?       Я задумался. Мне нравилось наблюдать за фестралами. Стоял теплый июньский день, и, как и сказал Хадгрид, здесь было спокойно. Я не пребывал в таком умиротворенном состоянии никогда… или, по крайней мере, насколько я мог себя помнить. В последнее время — уж точно. Я вдруг осознал, что жаждал этого умиротворения и покоя. Но в то же время я не мог побороть любопытство. Никогда не видел вблизи живую химеру. Всё, что я знал об этих созданиях, было почерпнуто из книг по Заботе о магических существах — которые, по словам Хагрида, могли ошибаться. Меня снедало любопытство.       — Пойду с тобой, — ответил я. — Ты собираешься проведать её сейчас?       — Ага, только сначала добуду оленины. Она, наверно, голодна. Медея отказывается принимать лекарства на голодный желудок. Оставайся здесь, пока я не вернусь, хорошо?       — Ладно, — согласился я, намереваясь купаться в солнечных лучах на вершине валуна, пока Хагрид охотится, и наблюдать за фестралами, резвящимися и парящими над лугом.       Хагрид двинулся в лес, закинув арбалет на плечо. Я наблюдал за ним, пока он не исчез из поля зрения, потом взобрался на валун и лег на живот, подперев голову руками. Утром Хагрид сказал мне после завтрака, что он поговорил со Слагхорном и сообщил ему, где я, чтобы он не волновался. Я фыркнул. Ха! Как будто этого пьяницу волновало, что случилось со мной. Он никогда ничего не делал, если я жаловался ему на издевательства Мародеров — он видел во мне превосходного зельевара, но никогда не приглашал присоединиться к его клубу Слизней. Я предполагаю, это из-за того, что я недостаточно симпатичный. Лили пригласили, как и нескольких других, — но не Снейпа. Бедные отщепенцы не принадлежат к избранному кругу, хотя я мог бы подтвердить свою чистокровность с помощью родословной мамы, которая насчитывает много веков — еще до основания Хогвартса. Не то чтобы я хотел общаться с ними — большинство из них были ни на что не способными лентяями, но все же... это больно, когда я смотрел на других, которые не обладают и десятой частью моих способностей к зельеварению и не получают высших баллов, но приглашены в клуб Слизней. Тем не менее это не так важно в свете недавно произошедшего.       Я вздохнул. Я не должен думать об этом. Я не хотел думать о прошлом. Не хотел вновь впадать в депрессию. Я обязан Хагриду жизнью и постепенно начинаю осознавать значение жизни и ценить её. Благодаря Хагриду я постепенно начинаю снова ощущать... счастье и покой, а не горечь и сожаление. Это неожиданно для меня, но я рад этим чувствам, так как начал понимать, что лучше хоть что-то испытывать, чем ничего не чувствовать вообще, и только после попытки самоубийства я понял это.       Я задремал и проснулся, когда вернувшийся Хагрид потряс меня за плечо.       Я дернулся и обернулся, закрывая лицо рукой, прежде чем осознал, что произошло.       — Полегче, парень. Я не собираюсь причинять тебе боль, — тихо сказал Хагрид. — Я никогда не наврежу тебе, Северус.       Его голос был таким же, каким он говорил, чтобы успокоить Клыка, скулящего во время грозы, как, к примеру, сегодня утром, когда был небольшой дождь с грозой.       — Я знаю... знаю, — проговорил я, покраснев. Я опустил руку и отвернулся. Как я мог потерять контроль над собой? Я отчаянно ругал себя. Тобиаса здесь не было, и я знал, что Хагрид никогда не причинит мне боли. Так почему же я продолжаю вздрагивать и сжиматься каждый раз, когда он прикасается ко мне? Разумеется, я ожидал наводящих вопросов, но их не последовало.       — Прости, я напугал тебя, — извинился Хагрид. — Хочешь вернуться в мою хижину и вздремнуть?       Я покачал головой.       — Нет, я в порядке. Я просто... Мне приснился плохой сон. Разморило на солнце.       — Ясно. Ты уверен?       — Да.       Я заметил, что через плечо лесничего переброшена туша убитого оленя. Он не был разделан, а значит, Медее нравится самой раздирать мясо. Я соскользнул с валуна, поправил на себе одежду и мантию и последовал за Хагридом в сторону небольшой поляны, где из земли торчал огромный металлический штырь. К нему была прикреплена большая стальная цепь, каждое звено которой размером с мой кулак, а заканчивалась цепь ошейником с шипами, чем-то похожим на собачий ошейник. Но животное на этой привязи даже отдаленно не напоминало щенка.       Медея была большой, примерно такой же большой, как компактный автомобиль, цвета темно-желтого золота, с головой льва, обрамлённой шикарной гривой, и второй головой — козьей, с завитыми рогами и сверкающими рубиновыми глазами. Хвост венчала третья голова — змеиная. Ярко-зеленая гадюка предупреждающе прошипела, когда мы приблизились.       Передняя нога Медеи сильно поранилась, и Хагрид наложил на неё шину. Химера лежала на земле, и из её горла доносилось низкое певучее рычание-предупреждение. Почуяв, а затем увидев нас, она занервничала. Также у неё было несколько длинных порезов на лапах и груди и еще один возле правого глаза.       Хагрид жестом приказал мне стоять на месте, и я повиновался. Может быть, она и была рада Хагриду, но всё ещё оставалась опасным хищником.       Я смотрел, как Хагрид без страха медленно подходит к ней. Я понял, почему он так делает: если покажешь хищнику страх, он может наброситься. Хищник уважает силу, а выдать страх означает стать потенциальной добычей.       — Эй, Медея. Как ты тут, девочка? — спросил Хагрид химеру. Он говорил так, будто он разговаривает с домашним котом, а не зверем, который мог бы разорвать его горло в мгновение ока. Химера следила за лесничим своими ярко-желтыми глазами. Её рычание немного изменилось и зазвучало как у умиротворенного животного. — Вот, Медея. Я принес тебе обед. Подумал, что ты проголодалась.       Он снял с плеча оленя и бросил его тушу к лапам питомца.       Несмотря на наличие ран, химера, словно молния, схватила тушу. Положила на неё лапу и опустила головы, разрывая мягкое брюшко. Все три головы наслаждались трапезой, даже рогатая козья — я видел, что у неё вместо обычных зубов травоядных — клыки хищника. Как только Медея немного насытилась и счастливо вздохнула, Хагрид встал на колени, открывая свой большой кожаный мешок.       Он взял из него несколько вещей — рулон ткани, похожей на бинт, несколько бутылок с зельями и мазями и что-то выглядящее как огромная морская губка, использующаяся для некоторых зелий. Я удивился, как ему удавалось без вреда обрабатывать рану около её глаза. Рана была на голове льва, которая в настоящее время поедала обед.       Хагрид присел на корточки, ожидая, когда химера закончит трапезу. Всё это время он продолжал успокаивающе говорить, легким напевающим тоном. К моему удивлению, животное громко заурчало — похоже на мотор автомобиля, но это было точно мурчание.       Медея сожрала всю тушку в течение десяти минут, в том числе кости и сухожилия. Ничего не осталось, кроме нескольких кровавых пятен. Насытившись, она посмотрела на своего хозяина и, состроив удовлетворенную морду, снова заурчала. Я заметил, что её прежде свирепые глаза стали сонными и очень спокойными.       — Медея, девочка. Почему бы тебе не вздремнуть, а?       Он повернулся ко мне и заговорщически подмигнул.       Мне потребовалось время, чтобы понять, что только что сделал Хагрид. Он напоил её каким-то зельем, вероятнее всего, успокаивающим или, может быть, снотворным. Мне было интересно узнать, как и когда он это сделал, и я медленно двинулся к химере.       Он на самом деле гладил львицу по голове. Почесал козу за рогами, а змея свернулась вокруг его руки. Воистину гриффиндорская храбрость! Хагрид был гораздо более смелым... и, возможно, слишком глупым, как сказали бы некоторые... к примеру, любой из Мародеров. Я бы не поверил, если бы не видел своими собственными глазами, как Хагрид гладит химеру, не боясь потерять руку, или получить ожог до хрустящей корочки, или погибнуть от её когтистых лап. Однажды химера убила знаменитого игрока в квиддич, отдыхавшего в Греции.       Я с трепетом наблюдал, как Хагрид спокойно открыл бутылку с зельем и вылил немного на губку.       — Ну вот, тебе ведь стало лучше, Медея? — продолжал он ворковать с ней и при этом обрабатывал раны.       Ей это заметно не нравилось. Я мог только представить, как ей должно было быть больно, когда она только получила раны. Они были неровными и напомнили мне удары плетью от узких кожаных ремешков, которыми в 1800-х на суднах по приказанию капитана пороли провинившихся матросов. Я читал о приключениях Горацио Хорнблоуэра*, да и другие военно-морские исторические книги в прошлом году, некоторые из которых были иллюстрированы. Я нашел их в коробке на чердаке и обнаружил, что они принадлежали моему деду, Виктору Снейпу, человеку, которого я никогда не встречал, так как мой отец был изгнан из семьи после женитьбы на моей маме. Всё, что я знал об этом человеке, — это то, что он погиб на шахте, когда моему отцу было семнадцать. Но книги были замечательными и позволяли уйти от моей унылой жизни.       Я вспомнил, как Хагрид говорил, что капкан был с зазубринами, и теперь с содроганием думал о том, что пришлось пережить Медее до того, как её спас лесничий. Никто и ничто не должно страдать так, даже химера. Особенно та, которая не была людоедом. Поставивший эту ловушку должен быть сам скован ей и остаться там гнить.       Хагрид действовал нежно и аккуратно, но, наверное, всё равно было больно, потому что иногда химера рычала или змеиная голова шипела в знак протеста. Но она оставалась лежать, что позволяло Хагриду продолжать обрабатывать раны. Вот уж точно — настоящая преданность... и доверие. Внезапно на глаза мне навернулись слезы. Только двое видели мои слезы — моя мама и Лили. И обе оставили меня. Я уставился на лесничего и его химеру и чувствовал неестественные зависть и ревность, растущие внутри меня.       Я хотел, чтобы имелся человек, которому я мог бы доверять, который мог обо мне заботиться... тогда я бы был не так одинок. Даже у оборотня Люпина был кто-то, кому он доверял, с кем мог поговорить, доверить самые ужасные тайны и страхи. У всех кто-то был, кроме меня.       Я моргнул и приказал себе прекратить распускать нюни. Мне никто не нужен. И это хорошо. …Но всё-таки я осознавал, что это ложь.       Хагрид почти закончил с химерой, когда вдруг резко повернулся и посмотрел на меня.       У меня не было времени, отвернуться и сделать вид, что смотрю куда-то еще... как итог — я был пойман врасплох, не смог скрыть свои чувства, и даже Хагрид был способен заметить моё состояние. Наши глаза встретились, и я знал, что он увидел в них. Раздробленную душу, тоску, боязнь сближаться с кем-то снова.       Я уткнулся взглядом в свои ноги.       Хагрид повернулся к Медее и ничего не сказал, но я не ошибся — он увидел и понял.       Я проклинал себя. Я не знал, что со мной не так. Я никогда не позволял эмоциям брать верх, научился скрывать свои чувства ото всех, когда мне не было и одиннадцати лет, так как мой отец не любил, когда я плакал, и бил меня так, как никогда не били Мародеры.       Закончив обработку ран, Хагрид погладил Медею по гриве и поднялся на ноги.       — Вот видишь, Северус. Медея может быть опасной, но в то же время она прошла долгий путь и смогла довериться.       У меня были смешанные чувства: словно лесничий говорил не о химере.       Чтобы скрыть свою уязвимость, я быстро задал вопрос:       — Как ты можешь просто верить, что она не... покалечит тебя? Я имею в виду… она же хищник.       — Ну, когда ты растишь животное с детских лет, оно узнает тебя и начинает доверять, особенно если ты знаешь, как правильно ухаживать за ним, — ответил Хагрид, уводя меня с поляны. — Многие, смотря на Медею, драконов или грифонов, видят лишь монстров, которые представляют опасность и хотят только убить и сожрать человека.       — Но ты же не видишь их такими, верно?       — Да, потому что я знаю, что значит быть изгоем. Я ведь не совсем человек. Именно поэтому директор был готов поверить в то, что я был опасен, как и мой домашний питомец... тогда была убита третьекурсница. Директор пытался заставить меня убить Арагога, моего акромантула, потому что другой студент ему сказал, будто это Арагог убил бедную девочку. Но это не так — девушка умерла не от укуса акромантула... тогда Арагог было слишком мал, его яд не мог бы убить человека. Он был еще «малышом».       — Подожди. Так девушку убили, когда ты учился в школе? — я остановился и уставился на него.       — Да, но я бы не хотел говорить на эту тему...       — Кто же она была?       — Ты же знаешь, что в девичьей уборной на втором этаже есть привидение? Ну вот, призрак Плакса Миртл — это та самая девушка, которая умерла тогда. В том же году была открыта Тайная комната. Они думали, что это сделал я — будто бы Арагог выбрался из неё. Меня исключили, и директор сломал мою палочку. И после этого никто не хотел знать меня. Я был на попечении в Министерстве, но тамошним волшебникам я не нравился, они думали, что я создаю проблемы. Мне запретили использовать магию. Дали комнату в Дырявом котле и там же работу — убираться в пабе. Они думали, что я слишком глуп, чтобы делаешь что-нибудь ещё. Но как только я достиг совершеннолетия, меня отпустили на все четыре стороны, и больше никто меня не нанимал.       Я был в ярости.       — Ты имеешь в виду, что тебя просто выпнули на улицу?       — Да. Жить бы мне впроголодь. Но Дамблдор спас меня. Он взял меня в Хогвартс, дал мне эту работу, и я живу с тех пор здесь.       — Как мило с его стороны! — я усмехнулся. Я ничего не мог с собой поделать — когда я нуждался в нем, он оттолкнул меня, позволил Мародерам уйти от ответственности после того, как они чуть не убили меня. Его волновал только Люпин, а я чуть не умер в том паршивом месте. — Я думаю, тебе повезло, что ты с того же факультета, что и он; будь ты слизеринцем, он бы просто похлопал тебя по голове и дал лимонную дольку!       Хагрид поморщился.       — Ах, Северус. Дамблдор — великий волшебник, я всегда это говорил, но... это не значит, что он не ошибается. Он и с тобой поступил плохо.       У меня отвисла челюсть.       — И ты в курсе? Ты знаешь... что произошло той ночью?       Хагрид посмотрел на меня и кивнул.       — Конечно, я знаю, парень. Это я нашёл ход в Гремучую иву и сказал Дамблдору, куда получше спрятать оборотня. Я единственный, кроме директора, знал правду о Люпине.       — А знал ли ты, что Мародеры бродили по ночам, выпустив оборотня? — спросил я... нет, потребовал ответа. После того, как я пообещал Дамблдору, что никому не расскажу о маленьком секрете Люпина, и тот отпустил меня, я подслушал через замочную скважину кающихся перед директором Мародеров и узнал об этой их маленькой авантюре.       Хагрид посмотрел на меня с ужасом.       — Не может быть! Вот безумцы! Они хоть понимали, что делают? Не могу поверить, что Дамблдор не наказал их за это, а еще и за то, что они сделали с тобой. Я говорил ему, что он поступил бы правильно, хотя бы оставив их на отработку после уроков. А прогулка с оборотнем в полнолуние... ведь он мог кого-то укусить!       И это звучало от того, кто каждый день миловался с опасными животными.       — Меня, к примеру.       — Извини. Мне очень жаль. Жаль, что ты через это прошел. И я не могу винить тебя. Ведь никто не встал на твою защиту?       — Нет, никто, черт возьми! — выплюнул я. — Знакомо звучит?       Хагрид расстроено кивнул.       — Это было так, но не сейчас. Ты же понимаешь, о чем я говорю?       Я встретился с ним взглядом и увидел в его глазах нечто такое, на что я никогда не осмеливался надеяться.       Принятие.       Но я не понимаю, почему он заботится обо мне. Зачем ему возиться со мной?       — Почему?       — Что «почему»?       — Почему ты заботишься об этих опасных существах? Почему ты не боишься их? — На самом деле я спрашивал не о них, а о себе.       — Потому что кто-то должен. Кто-то должен понимать их, — тихо ответил он. — Даже у хищников есть назначение. Медея действительно может быть опасной, но она также может быть ласковой и любящей, как большой котенок, ведь я её люблю и уважаю. У большинства хищников есть своего рода иерархии, благодаря которым они должны знать, кто в доме хозяин, и как только ты завоюешь их доверие — они всегда будут верны тебе, если не сотворишь что-то, чтобы нарушить его. Многие существа уходят от других, когда они больны или умирают, потому что они думают, что это плохо — демонстрировать слабость, они боятся почувствовать боль снова или умереть. Поэтому они рычат и пытаются покусать, когда ты пытаешься помочь им, — это делается для того, чтобы ты думал, что с ними не все так плохо. Но как только ты успокоишься и отойдешь чуточку назад, показывая им, что всё в порядке, они примут тебя. Это логично, парень. Эти животные нуждаются во мне. Даже если весь мир против них... я могу сделать для них такую малость, и я делаю.       Я чуточку улыбнулся, когда услышал, как меня сравнили с «опасным существом», с теми, за кем любит ухаживать Хагрид, как, к примеру, Медея. Это было странно, но имело смысл. Мне бы никогда не пришло в голову привести с холода в дом неизвестного человека и приютить. Разве я осмелился бы взять на себя то, что он предложил мне? Могу ли я доверять ему, не предаст ли он меня? Я хотел этого... так сильно хотел, но все же... я боялся. Было еще слишком рано — раны все еще кровоточили.       — Хм. Теперь я понимаю. — Хотя я не был уверен, что понимаю. Как мог Хагрид сделать так много для меня, простого ученика, и даже не с того факультета, на котором учился он? Почему он решил, что я стою этого?       Но я не задал ни одного из этих вопросов. Вместо этого я вернулся с ним в его дом и принялся помогать ему накрыть стол к ужину.       — Северус, тебе не обязательно это делать, — запротестовал он.       — Так надо. Моя мама не учила меня сидеть на заднице и ждать, когда домовой эльф принесет все на блюдечках. Или думать, что все должны мне прислуживать, — ответил я, кладя вилки и ножи рядом с тарелками. — Я не избалованный богатый мальчишка, как Блэк или Поттер.       Я посмотрел на него с вызовом, ожидая его ответа.       Но всё, что он сказал, это:       — Всё правильно, Северус. Спасибо, — прежде чем вернуться к разогреву ячменной каши и тушёного куриного мяса, которые приготовил с утра.       Мы поели, и после ужина я настоял на мытье посуды, так как дома делал много другой тяжелой работы. Я помыл тарелку и остановился, замерев в задумчивости. Я хотел бы остаться здесь до конца лета.       «Может быть, я мог бы попросить Дамблдора разрешить мне поработать здесь?» Я бы сделал все, лишь бы остаться здесь и не возвращаться в Тупик Прядильщиков.       Тогда я усмехнулся своему отражению в большом мыльном пузыре на тарелке. Боже, как же я был жалок! Дамблдор не позволит мне остаться — я знал, что так и будет. Я никогда и никому не рассказывал, как мне живется дома. Я принялся вытирать другую тарелку, утешая себя тем, что у меня осталось еще пять дней. Пять дней... может, в это время случится чудо.       Но это не про меня — чудеса происходят только с хорошими детьми, теми, которые этого заслуживают. А я знал, что не принадлежу к числу таких детей. Если Тобиасу и удалось что-то вбить в мою голову, то именно это.