Worth Saving/«Достоин спасения/Стоит сохранить»

      Примечание автора: Порой у Сева бывают кошмары, связанные с прошлым.       Следующие два дня были без происшествий. Под этим я подразумеваю, что Мародеры не вызнали, где я находился и что делал, и Слагхорн не пытался вернуть меня в замок. Я был благодарен ему за это, хотя и немного обижался, что декан не заботится о моём благополучии. Конечно, он знал, что я у Хагрида, но ему даже не пришло в голову проверить, как там я, убедиться, не сожрало ли меня какое-нибудь домашнее животное лесничего или акромантул. Он даже не задался вопросом, почему я предпочел спрятаться ото всех у Хагрида. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон.       За это время я многое узнал о Хагриде. Он одинаково ответственно заботился обо всех животных, будь то фестрал, сова, курица или петух — последних он держали для яиц, перьев и иногда употребления в пищу. Помимо этого, петухи являлись смертельными врагами василисков. Как только перечисленные животные были накормлены, как правило, мы шли в лес, и Хагрид кормил Медею и других подкидышей. Он выходил лисицу со сломанной лапой, а еще вылечил оленя, попавшего ногой в капкан, — такого же сироту, как гиппогриф и мантикора.       Только Хагрид мог кормить Медею, а я помогал ему с другими животными, даже с маленьким гиппогрифом. Хагрид дал имена всем сироткам. Он утверждал, что важно иметь имя, что оно дает существу чувство принадлежности тому, кто за ним ухаживает. Он назвал лисицу Флер, оленя — Зубастиком, а гиппогрифа — Клювокрылом.       Я узнал, что Флер можно кормить с рук несколькими полосками говядины и овсянкой, и она при этом дико радовалась. Она была почти ручной, хотя она по-прежнему на бегу приподнимала заднюю лапу, спасаясь от перенапряжения. Зубастик был еще нелюдимым, и только когда я отошел от кормушки на расстояние, оставив там немного соли, сена и сухой травы, он подошел к ней.       Самым любимым питомцем для меня был Клювокрыл. Он любил ловить съестное клювом, и я всегда подкидывал ему мертвого тушканчика или хорька, и он ловил его. А после он всегда кланялся мне. Хагрид сказал, что это знак уважения и что я должен поклониться в ответ. Я так и делал. Сейчас я доверял тому, что говорит Хагрид, особенно когда дело доходило до обитателей леса. У него наблюдалась инстинктивная связь с ними, которая сама по себе была почти как волшебство.       Я никогда не предполагал, что найду много общего с лесничим Хогвартса, которого почти все мои сверстники принимали за глупого увальня. Они издевались над Хагридом за его спиной — они не думали, что он услышит их разговоры, он же слишком туп, или вовсе не тревожились об этом. Я вспомнил, как некоторые мои однокурсники, смеясь, описывали его появление в замке в охотничьей куртке и меховых штанах:       — Вот идет Хагрид, оказавшийся здесь благодаря благотворительности Дамблдора, немой, как скала.       Только они были не правы. Хагрид совсем не глуп. На самом деле он был очень мудрым и видел то, что другие не замечали. Он был единственным взрослым в Хогвартсе, который заметил, что я не хочу возвращаться домой. Он никогда не расспрашивал меня, не утверждал, что я не прав, но я знал, что он видит, как я расстраиваюсь всякий раз, когда он заводит речь об окончании срока моего пребывания здесь.       Я обычно уклонялся от ответа, потому что даже думать не хотел о том, что ждало меня в Тупике Прядильщиков. Уныние, бесконечные хлопоты, вечера, наполненные запахом алкоголя, когда Тобиас вырубался на холодном полу в луже собственной слюны и рвотных масс. Но такие вечера были предпочтительнее, чем те, когда он приходил домой и хотел побить меня, при этом насмешливо и с ненавистью оскорблял, раня ещё сильнее.       Теперь, когда моя мать умерла, у меня не было защиты от его ярости, никому не интересно, в порядке ли я после того, как он чуть не забил меня до смерти своими кулаками. Он дважды ломал мне нос, а на протяжении многих лет по всему телу у меня были шрамы от его ударов «для моего же блага» кожаным ремнем или жесткими кожаными ботинками. Я ненавидел его, и все же я отчаянно желал его одобрения. Не спрашивайте меня, почему. Я не мог понять своих собственных чувств.       Поэтому я предпочел учиться у Хагрида, чьи знания о животных и волшебных созданиях были такими же превосходными, как знания профессора, работающего с магическими существами. Я никогда не думал, что мне было бы интересно что-то ещё, кроме зелий, но вскоре я нашел взаимопонимание с ранеными животными, за которыми я ухаживал и которых кормил. Я понимал их настороженность и страх, потому что в каком-то смысле походил на них. Я тоже был ранен и боялся доверять, боялся: если подпущу кого-то слишком близко, меня могут вновь обидеть. Как Флер, я обнажал зубы и рычал, чтобы скрыть, как я напуган, потому что страх — это проявление уязвимости.       Ночью, когда мы возвращались из наших лесных походов, Хагрид, как и я, был очень голоден. Обычно у нас на ужин было тушеное мясо или пирог из говядины с хлебом и маслом или медом. Еда была вкусной. Хагрид знал не так много рецептов, но он знал, как сделать блюдо вкусным. В последнее время я всегда был голоден, и Хагрид никогда не возражал, если я брал добавку.       — Твой организм растет, Сев. Тебе нужно много и правильно питаться.       Я открыл было рот, чтобы сказать ему, что я знаю, но у меня дома еды едва ли хватило бы для одного приема пищи на трех человек, не говоря уже о трехразовом питании. Я быстро закрыл свой рот и съел ещё немного рагу. На этот раз оно было из оленины.       — Я так рад, что тебе нравится моя стряпня, — усмехнулся Хагрид. — Мне было шесть, когда мой рост пошёл в гору. И я вырос настолько, чтоб поднять отца и таскать его на плече.       Я думал о том, как бы я радовался, если бы мог поднять Тобиаса и, бросив через плечо, выпнуть его под задницу на улицу. Или бить его, пока он не смирит свой нрав. Я представил, как маленький мальчик Хагрид сидит с отцом на плече, и эта картинка заставила меня сделать то, чего я не делал в течение долгого времени.       Она заставила меня рассмеяться.       Черные глаза Хагрида блеснули:       — Да, это было довольно забавно. Сначала я подумал, что теперь можно не слушаться его, но я ошибался. Па по-прежнему мог гонять меня по струнке, — печально сказал он, и его глаза потемнели. — Я все ещё скучаю по нему. Он научил меня всему: и готовить, и ухаживать за зверьем и птицей. И стрелять из арбалета так, чтобы животное не мучилось.       Я продолжал есть, а старая обида и горечь царапали меня изнутри. Почему у меня не было такого отца? Такого, который научил бы меня, как готовить утку в рукаве или отличать хороший эль от плохого? Того, кто сказал бы мне, что гордится моим умом, а не твердил бы, что я бесполезный книжный червь; который не глумился бы надо мной за то, что я тощий и худой. Кто не ненавидел бы меня за то, что я волшебник, и не твердил, что он женился на ведьме.       Я предполагал, что когда-то он любил мою маму, это должно было быть что-то большее, чем просто влечение, больше, чем просто секс, что-то, из-за чего она осталась с ним в этом дерьме. Бог знает, что это было, но только не я.       — Он… любил тебя, даже несмотря на то, что ты владел магией? — спросил я после того, как съел последний кусочек рагу с кусочком зернового хлеба, размером почти с мою ладонь. Хагрид любил готовить большие порции. И это было хорошо, потому что я всегда был голоден и чувствовал бы себя виноватым, объедая его.       — Конечно, он любил меня! Он был рад! Он был не совсем уверен, что я получу этот дар, ведь моя мать Фридвульфа была великаншей.       Я удивленно воззрился на него:       — Ты наполовину великан?       — Да. А ты не знал?       Я покачал головой:       — Я подумал... может, ты проглотил зелье роста.       Хагрид только рассмеялся на это предположение:       — Нет, парень. Я получил мой рост от мамы. Не то чтобы я действительно помнил её. У папы была её фотография, я её видел… Она действительно была великаншей.       — Почему она ушла? Сколько тебе было тогда?       — Мне было три года. И я думаю, она решила, что для неё пришло время вернуться домой. Она никогда не была особо приятной личностью, и как только она убедилась, что я больше не нуждаюсь в ней, она ушла. Па вырастил меня самостоятельно, и я думаю, что это к лучшему.       Я сожалел, что спросил об этом.       Я скормил Клыку уже второе блюдо из тушеного мяса; борхаунд всегда был ненасытен. Он лег спать у меня в ногах на моей кровати. Я никогда бы не признал, но я привык, что пес спит на моих ногах. Единственным недостатком были его слюни.       После обеда мы иногда играли в настольные игры. И это не были какие-то магические игры, так как Хагрид не владел магией. Вместо этого мы играли в шашки, крестики-нолики или нарды. Простые игры, в которые я должен был научиться играть еще в детстве… Но никто и никогда не учил меня им. Не нужно быть гением, чтобы играть в них, но они интересны. Мне не было так весело, когда я играл с Лили в детстве, даже когда варил зелья с ней или мамой.       Сразу, как только я перебрался к Хагриду, я взял с собой немного одежды, учебники и канцелярские принадлежности из своей комнаты, так что можно было сделать некоторые из заданных мне летних эссе сейчас, а не ждать приезда домой. После наших игр я писал некоторые из них за кухонным столом. Если бы кто заглянул внутрь хижины, то, возможно, подумал бы, что мы настоящая семья. Но как бы не так. Я никогда не имел ничего похожего на нормальную семью.       Мое детство было полно уныния и печали, с небольшими проблесками солнечных лучей. Легче вспомнить вечера, когда мой отец разбивал тарелки об стены и ругал мою мать и меня, чем семейный ужин и цивилизованный разговор.       А теперь у меня был мир и покой, и больше не требовалось быть начеку и оглядываться через плечо в ожидании издевательств этих гнусных Мародеров. И все же я до сих пор боялся громких звуков или резких движений. Я ненавидел себя за это, но ничего не мог с собой поделать.       После завершения эссе по Заклинаниям для Флитвика я решил отдохнуть. День был долгий, и я чувствовал приятную усталость. Я скрылся за пологом, который Хагрид сделал около моей кровати, а затем, свернувшись калачиком посреди нее, уснул. Мгновением позже кровать прогнулась под весом Клыка, и послышался его храп. Но так или иначе мне удалось заснуть.       Здесь у меня ещё не было кошмаров, но почему-то этой ночью они решили меня посетить.       Я вновь был маленьким мальчиком около шести лет и, съежившись в углу, снова слушал, как мои родители ссорятся. Я ненавидел, когда они кричали друг на друга, это пугало меня. Они так зло ругались… словно собирались порвать друг друга на куски. Уже тогда я понимал, что нормальные мамы и папы общаются по-другому.       — …и ты смеешь в чем-то обвинять меня, Тобиас Снейп! Это твоя вина, что у нас нет денег и пришлось просить у отца взаймы! — плакала мама.       — Мне это не нужно... я не нуждаюсь в гребаной благотворительности, Эйлин! — кричал папа.       Я закрыл рот рукой. Папа действительно использовал плохое слово. Я знал это, потому что я повторил его лишь раз, и мама прополоскала мне рот мылом, привкус которого остался на весь день. Но сделает ли она такое с папой?       — ...ты невозможен, Тобиас! Ты думаешь, что будешь кормить нас выпивкой, купленной на всю твою зарплату? Мне пришлось взять деньги!       — Я не буду признателен какому-то колдуну, особенно твоим родителям.       — Иногда я задаюсь вопросом, почему я вышла за тебя. Я даже не уверена, что я еще люблю тебя…       Теперь я почувствовал себя ещё хуже. Почему мама больше не любит папу?       Разговор продолжался ещё несколько минут, затем всё стихло. Мама ушла вниз в свою лабораторию, и я увидел, что папа сидит в своём любимом кресле и пьет из бутылки жидкость, которую мама называла выпивкой. Я прокрался по коридору и нерешительно подошел к Тобиасу.       Я положил руку ему на плечо и сказал: «Я люблю тебя, папа, даже если мама — нет».       Он поперхнулся выпивкой и уставился на меня. Я всхлипнул… интересно, почему он кажется таким сердитым и достанется ли мне сейчас от него… «Никогда не говори, что любишь меня, щенок, — прорычал он, а затем потянул на себя и перекинул через колено, ударил, рыча: — Ты больше не будешь хныкать, как щенок, иначе пожалеешь об этом!»       Он сдержал это обещание, в отличие от остальных.       После того, как закончилось наказание, он отбросил меня, и я побежал... я бежал... и бежал... в темноту... а мне вдогонку летел его яростный голос... никогда не говори, что любишь меня, щенок... никогда не говори, что любишь...       Именно тогда я понял, что он меня ненавидит... он никогда не скажет, что любит меня, или, может быть, он думал, что я недостаточно хорош для этого...       Я проснулся, задыхаясь и крича:       — Почему, папа? Почему?       Я обнял себя руками и дрожал, не в силах успокоиться. Клык облизал мне лицо.       — Тьфу! Прекрати, твое вонючее дыхание может убить кого угодно…       Я надеялся, что не разбудил Хагрида.       — Сев? Ты в порядке?       — Да, — ответил я, надеясь, что он не подойдет.       — Я слышал, как ты кричал. У тебя был кошмар? — Хагрид вдруг склонился надо мной. У него был обеспокоенный взгляд. — Тебе снилась мама, парень?       — Нет, мой отец, — выпалил я. И только тогда замолчал.       — О. Хочешь чаю? Или, возможно, зелье сна без сновидений? Гораций поделился им после того, как мой питомец умер в прошлом году.       — Я в порядке. Спасибо, — сказал я, не желая показаться неблагодарным.       — Ты уверен?..       Я кивнул.       — Ну тогда хорошо, Сев. Спокойной ночи, — сказал Хагрид и, протянув руку, слегка похлопал меня по плечу.       — Спокойной ночи, — ответил я. Перевернулся и попытался притвориться, что сплю.       Я слышал, как Хагрид вернулся к своей кровати, и резко выдохнул. Снова я ломал голову над тем, почему Хагрид возится со мной. Почему он заботится обо мне, хотя мой собственный отец не делал этого? И что ещё более важно, что я буду делать, когда терпению Хагрида придет конец и он решит отправить меня домой?       Я снова свернулся калачиком и взмолился, чтобы утром всё было как прежде, чтобы я мог остаться здесь навсегда. И я предавался мечтам о жизни в доме, где мой отец на самом деле любит меня и никогда не наказывал мне, чтобы я перестал говорить, что люблю его.