Монстр

Утром, когда Макрал еще спал и не знал о страшной смерти среднего брата, со стороны леса донесся горестный вой. Такое происходило каждый раз после чистки очередного омеги, переданного в жертву. Говорят, это чудовище оплакивало нерожденного отпрыска, но в деревне принято было все списывать на волков. Монстр стал неотъемлемой частью жизни несчастных жителей, но никто не признавал этого вслух, молча и не сопротивляясь отдавая дань в назначенное время и сразу же стараясь об этом позабыть. Тем более хлопот всегда хватало, каждый был занят делом, не работали на полях только беременные омеги, да и те не сидели у окошка, ленно наблюдая за размеренной жизнью - в доме всегда хватало работы. Самым распространным занятием среди омег, беременных или нет, было приготовление специальных отваров, которые отбивали запах течки. Такого зелья всегда нужно было много. Считалось неприличным пахнуть на всю округу, потому как рядом с течным омегой альфы не способны были спокойно работать, а потому даже те омеги, у которых течка должна была наступить еще нескоро, заготавливались впрок, чтобы если уж не самому себе, так соседу одолжить. Однако, той омеге, чьей судьбой было лечь под монстра, отвары переставали давать сразу, как только на того падал жребий выбора. Было непросто выбирать. Этим занимались старейшины, почитаемые мудрецы, которые раньше определяли жизнь всего селения, и считались самыми уважаемыми жителями. Но с некоторых пор они стали обладателями далеко не почетного титула указующего пальца - сами омеги в этом не участвовали, и все ж как же было стыдно смотреть в глаза их родителям, сообщая, что именно их сын будет предан осквернению. Ведь как ни как, демоны, вымыслы и сплетни - все это было не так важно, как сам факт убиения ребенка в утробе. Лекарь, свершавший это действие, не попадал под немую травлю, потому что считался избавителем, но простить такое будущему отцу? Пока еще жители отдаленной деревни не могли принять это. Потому самый сильный страх, который когда-либо испытывал Макрал, он познал в тот день, когда старейшины решились на невероятное - отдать чудовищу несовершеннолетнего. В тот день ему не позволили принять отвар. Это случилось через полтора года после похорон Азаранга. Страшных похорон, к слову сказать. Самоубийство в селении считалось не менее гнусным поступком, чем убийство дитя. Самоубийцу не сжигали, как молодых, и не клали в землю, как старых - их ставили вертикально. Как не обрел он мира в смерти, так и не обретет после нее - так говорили во время захоронения. Макрал с ужасом наблюдал, как его брата опускали в узкую глубокую яму, и закапывали землей такую родную и такую неупокоенную фигуру. Отныне запрещалось всем ходить на могилу и почитать памятью умершего. Он становился духом, обреченным навечно бродить среди лесов и болот, не имея возможности ни присесть ни прилечь от усталости. Худшей участи и пожелать было нельзя, но, выходит, лечь под монстра, думал Макрал, оказалось для Азаранга куда невыносимее. Боулус не рассказывал о самом главном, он просто не смог выдавить из себя ни слова. Когда Макрал начинал задавать ему вопросы, осторожно и деликатно, тот будто бы угасал, менялся в лице и что-то мямлил себе под нос, будто припоминая. В конце концов он морщился и отмахивался. Но кое о чем Боулус все же смог поведать. Монстр не отпускал от себя омегу целых два месяца не потому, что заставлял того совокупляться с ним до изнеможения, чем пугали глупые альфы наивных омег, а потому, что ждал проявления первых признаков беременности. И только тогда он разрешал омеге идти домой. - Он не выпускал тебя из пещеры? - ошарашенно ахал Макрал, на что Боулус как-то странно дергал уголком губ и отвечал: - Да нет, его вообще почти никогда днем не было. Но стоило мне далеко уйти, он догонял и тащил обратно. Потом пялился так укоряюще, будто я что-то у него украл. Стоял на четырех лапах как зверь, и пялился минут пятнадцать. Может и не на меня он смотрел - я не знаю, я отворачивался к стене и сидел так, пока он не уйдет. - А чем кормил то хоть? Или ты сам что собирал? - Да приносил что-то постоянно. То курицу задушенную, то поросенка. Воровал откуда-то, ясно как день. - И что, прямо сырым отдавал? - Ну да, готовить он не мог, - усмехнулся было Боулус, - лапы у него... - тут он снова поморщился, как делал очень часто в последнее время и махнул рукой. *** Год был очень тяжелым. Охотники перестали приносить дичь, и некоторые старые беты стали вещать, что проклятие настигло деревню, но тогда им никто не верил. Старейшины объясняли все хворью зверей, и обещали, что это даже хорошо, что больного зверя в деревню не несут. На монстра не сразу подумали. Когда Азаранг умер, старейшины подсчитали нехитрые цифры и определили, что к сроку ни один из омег не достигнет совершеннолетия, а тронутых омег чудовище отвергало - пробовали уже и не раз. Что же до совсем юных омег, которым не исполнилось еще восемнадцати речи идти не могло - растление тоже считалось постыдным поступком. И старейшины, пытаясь найти выход, явились к пещере чудовища молить об отсрочке, принеся с собой настоящие дары, в основном состоявшие из мяса. Кто может знать, что преподносить монстру? Но когда стал подыхать на ровном месте домашний скот, а богатый, казалось, урожай, гнить, тут стали бить тревогу не только беты-сплетницы, но и большинство деревни, но омегу взять было все еще неоткуда. Насильно выбрать малолетнюю омегу никто из старейшин не решался, и тогда один из них предложил выдвинуть вознаграждение семье, что согласиться на такое. Деревня приближалась к голоду и не было ничего ценнее как беременная свинья, раздавшееся пузо которой обещало богатый выводок. В семье Кахель после смерти среднего и осквернения старшего омеги последней надеждой был младший. Но голод, как и зима, были близко. *** Макрал чувствовал себя странно, когда его связывали собственные родители и брат. Вот, значит, что чувствовал Боулус, думал он. Веревки были грубыми и сухими, доски неудобными, все время хотелось поерзать и устроиться поудобней. Но вязали крепко, и все, чего добивался Макрал, это натертостей на запястьях и лодыжках. Всю ночь накануне он проплакал, но сегодня слез не было. На душе было горестно, пусто и легко. Ничто так не освобождает, как осознание своей тотальной неволи. Необычней всего было обнаруживать на себе новые взгляды бывших знакомых, которые смотрели на него теперь как-то по другому. Сам Макрал наблюдал за всем будто бы со стороны, по этому он мог их понять. Как воспринимать то, что бывший потенциальный супруг, друг и равный становился чем-то вроде плененного медведя, которого видишь в первый раз, как только охотники приволокли ревущего и уже почти смирившегося животного, и понимать, что судьба его - окончить жизнь в яме, развлекая своими страданиями других? Приготовления прошли быстро. Папа и отец не осмеливались заглянуть в лицо сыну, Боулус будто и вовсе помертвел. Макрал слышал как брат кричал на родителей накануне. Пытался отговорить. Предлагал ему самому сбежать вместе с ним. Стыдно было понимать, что сам он ничего не предпринял, когда узнал о такой же участи Боулуса. Было прохладно, уже занималась осень, а в этих краях никогда не было очень тепло, по этому на оголенного по обычаю Макрала накинули сверху его же рубаху. Длинные волосы его переплели от плеч до пояса, и как можно крепче, а конец залепили воском, чтобы не мешались. Жить ему все-таки придется в пещере. Макрал помнил, что народу было довольно много. Целой толпой его несли вглубь дремучего леса. Друзья пришли в последний раз посмотреть на свободного и чистого юношу, понимая, что таким его больше никогда не увидят. И в какой-то момент все исчезли. Макрал огляделся. Последние эфемерные шаги вдалеке утихли, остались только звуки готовящегося ко сну леса. Птицы кричали особенного громко, будто недовольные, что день кончается так скоро, насекомые, которые еще не попрятались для зимней спячки, стрекотали. Царило умиротворение, сквозь частокол деревьев еще пробивались красно-золотые лучи заходящего солнца. Макрал уснул. Он проснулся резко, будто от ночного морока, и какое-то время никак не мог понять, что же его так напугало. То были шаги. Тяжелые, размеренные, сопровождаемые громким треском ломающихся сучьев. Но страшней всего было медленное хриплое дыхание. Юноша зажмурил глаза. Сердце Макрала забилось в ужасе. И, будто бы почуяв этот едкий страх, чудовище остановилось.