Один выбор изменит всё

      Я не понимаю, что происходит с Тобиасом. Да, эта поездка стрессовая для всех нас, но это не служит оправданием для нападения на Маркуса без всякой провокации. И, насколько я могу судить, её не было.       Калеб молча садится рядом со мной. Я знаю, что он пытается обеспечить утешительное присутствие, оставаясь спокойным, так что у меня есть выбор: говорить что-нибудь или нет, как Отречение учило нас. Но так как он не тот человек, с которым я хочу разговаривать в данную минуту, я не делаю этого. Взамен я поочерёдно то смотрю на пол, то наблюдаю за Маркусом. Что-то, скорее всего, произошло между ними, заставив Тобиаса реагировать так; я ничего не понимаю, пока холодные глаза Маркуса не обращаются к Лорен.       Кстати, мне знакомо то, как он смотрит на неё. Так же он рассматривал Кристину ранее в штаб-квартире Эрудиции, сказав, что мы должны оставить её, потому что она слишком больна, чтобы идти с нами. Лорен – тот же самый вид ответственности сейчас, и я уверена, что Маркус желает оставить её умирать или, возможно, предпринять что-то плохое, лишь бы защитить миссию. Наверное, именно это не понравилось Тобиасу, и он так бурно на это отреагировал.       Но если это так, почему он не хочет поговорить со мной об этом? Или хотя бы посидеть со мной? Его отсутствие кажется мне каким-то отторжением, как будто он не хочет иметь ничего общего со мной, когда он размышляет о Лорен. Я стараюсь убрать эту мысль прочь: Тобиас дал понять, что он любит меня и я не должна тратить время на необоснованную ревность, особенно когда я согласна с его заботой. Я не хочу, чтобы Лорен навредили. Нет.       Но я не хочу, чтобы мой парень избегал меня, думая о ней. И как я ни стараюсь засунуть эту мысль подальше, она продолжает находить дорогу обратно. Я предполагаю, что это моя собственная реакция на стресс.       Я радуюсь, когда автомобиль, наконец, подъезжает к остановке, даже если я не знаю, чего ожидать дальше. По крайней мере, это что-то другое, и я больше не могу сидеть в напряжённом молчании.       Когда двигатель глохнет, Тобиас достаёт пистолет и целится в меня, и я запоздало вспоминаю, что должна быть узницей. Калеб смещается немного дальше от меня, когда я закрываю наручники и настраиваю выражение своего лица на угрюмое, а с моей практикой оно выглядит совершенно. Следует признать, что сделать это сейчас ещё проще – показать хмурость на своём лице – когда строгие глаза Тобиаса смотрят на меня. Я не встречаюсь с ним взглядом.       Мы все отпрыгиваем немного, когда Амар быстро открывает дверь и кричит: «Выводите пленную!» Он указывает на Кристину и Питера, подзывая их ко мне. Тобиас тоже встаёт; он и Амар обмениваются взглядами, будто молча спорят о том, может он или нет пойти с нами. Рот Амара кривится, и он переводит свои глаза к Маркусу, оценивая его, прежде чем, наконец, кивает, и Тобиас подходит ко мне. Я рада, что он требует, чтобы мы держались вместе, но после того как я всё осознала, часть меня беспокоится об уходе, оставив Маркуса здесь вместе с Лорен.       Обернувшись к Калебу, я шепчу:       – Держи Лорен в безопасности. – Его глаза расширяются, и я знаю, что он не понимает, почему я именно сейчас подчёркиваю это, но он всё равно кивает. Когда я поворачиваюсь лицом к двери грузовика, я чувствую, насколько приятно снова доверять своему брату.       Тобиас берёт меня за руку из-за спины, направляя меня через дверь и вниз к земле, когда бережно держит пистолет у моей головы. Несколько секунд я все ещё злюсь на него и чуть не одергиваю его руку, но оружие напоминает мне, что у нас есть план, который мы намерены осуществить, и что мы находимся в реальной опасности. Я не хочу повторения вчерашних событий - снова предстать лицом к лицу со смертью, зная, что моим последним взаимодействием с Тобиасом было то, что я оттолкнула его. В связи с чем я позволяю ему держать меня за руку и ближе к себе, так, как в сущности требует процесс, и напоминаю себе, что даже если мне не нравится, как он себя ведёт последние десять минут, я все ещё люблю его.       Я осматриваюсь, пытаясь не обращать внимания на запах, который здесь слишком силён. Мы стоим на обочине грязной дороги, уличные фонари моргают, тускло освещая здания, которые расположены по обе стороны улицы, высотой где-то десять этажей. Накопленная за много лет грязь въелась в них, превратив, вероятно, бледный цвет цемента в черный. Улицы и тротуары еще хуже: с мусором, мочой и калом, смешавшимися вместе в кучи, что одновременно попадает в глаза и нос. Я стараюсь сохранять нейтральное выражение на своём лице, будто провела в таких условиях всю свою жизнь.       Присцилла ведет нас вперед, а Амар плетется сзади с Кристиной и Питером по бокам, когда мы передвигаемся. Вскоре становится понятно, почему улицы и тротуары превратились в общественную канализационную систему. Десятками и десятками мелких, самодельных убежищ переполнены переулки между ближайшими двумя зданиями, и Присцилла ведёт нас прямо туда. Я вижу, как люди повсюду ютятся в конструкциях, которые, кажется, не могут поддерживать человеческую жизнь: хрупкие корпуса изготовлены из гнилого дерева, заплесневелого картона, ткани и кое-где из листов металла. Я слышу детский плач, звуки кашля больных, а также разговоры, доносящиеся с неизвестного расстояния. Здесь явно нет никакой неприкосновенности личной жизни.       Рассвет пока не осветляет небо, и фонари и костры усеивают убежища, обеспечивая нам достаточно света, чтобы видеть дорогу, – и для других, чтобы видеть нас. И они видят, глядя на нас со всех сторон, когда мы проходим мимо. Но всякий раз, когда я оборачиваюсь посмотреть, Тобиас сразу же поворачивает меня обратно, пряча. Должно быть, это опасно, будучи связанным узником.       Тобиас крепко сжимает мою руку, и я знаю, что он чувствует; те условия, в которых жили наши афракционеры, внезапно кажутся для меня раем – по крайней мере, у них было много пустых зданий для использования и были запасы, предоставленные Отречением. Я не могу себе представить такую жизнь, полагаясь на то, что слеплено из мусора, защищая саму себя от всей тяжести зимней погоды. Интересно, а чем эти люди питаются?       Рядом с собой я вижу Кристину, которая озирается вокруг, но она достойно маскирует реакцию, имеющуюся у нее на все это. С другой стороны от меня - Питер, чувствующий отвращение, но не больше, чем обычно. Я становлюсь ближе с Тобиасом, его поведение в грузовике временно забыто, так как мне необходим комфорт нахождения рядом с ним. Он притягивает меня к своей груди, делая вид, что боится, что я сбегу в этот хаос.       Наконец, мы доходим до конца переулка, обнаруживая, что убежища есть и дальше в пространствах позади зданий. Они простираются почти до порога второй линии домов, что скрывались за первой, и Присцилла ведет нас в один из них.       Я не знаю, что я ожидала увидеть внутри. Возможно, что квартиры, которые мы лицезрели в Искренности, или даже те, что в Эрудиции. Но все-таки это, безусловно, улучшение по сравнению с убожеством снаружи, но вряд ли можно охарактеризовать как что-то роскошное. Мы проходим вниз по коридору после прихожей с чумазыми стенами и разбитыми кафельными полами, к близко расположенным дверям, а затем вверх на три лестничных пролета и вниз еще через несколько коридоров. Слышны голоса из-за тонких стенок, а кое-какие люди разбегаются в разные стороны; их глаза дикие, когда они смотрят на меня.       В итоге Присцилла останавливает нас возле старой металлической двери, которая, кажется, скоро сорвётся с петель. Она громко стучит, и шум отдаётся от стен в коридоре, чему я удивляюсь почему-то. Когда она стучит во второй раз, это вызывает реакцию, и мужской голос спрашивает:       - Кто это?       - Военные! - кричит Присцилла в ответ. - Открывай! - Я думаю, что это чересчур неуместный способ - объявлять о нашем присутствии, если мы уже стоим у двери и стучим в неё, но, скорее всего, есть причина для этого.       Я слышу шаркающие звуки изнутри, а потом дверь открывается, показывая человека, которому, наверное, лет тридцать, хотя трудно быть уверенной. Его лицо уставшее и слишком измученное жизнью; у него светлые волосы, а телосложение состоит из углов. Он остается совершенно спокойным, когда спрашивает:       - Чем мы можем вам помочь, офицеры?       К моему удивлению, Присцилла очень громко отвечает, будто этот человек стоит в другой стороне комнаты, а не в двух футах перед ней.       - Мы ищем возможные угрозы и думаем, что ты можешь помочь нам найти информацию, которая нам нужна, - когда она говорит, смотрит прямо на парня и качает головой, изображая движение, противоречащее ее словам и тону. - Не волнуйся, - продолжает она громко, - тебя мы не подозреваем, но хотим, чтобы ты помог нам найти этих людей. А если сможешь предоставить такую информацию, то окажешь большую услугу своей стране, - когда она заканчивает, поднимает брови, как будто побуждает человека к ответу.       Он смотрит только на нее, реагируя тем же громким голосом, что и она:       - Конечно, я рад помочь. Пожалуйста, заходите и спрашивайте обо всем, что нужно.       Присцилла практически кричит ему в ответ:       - Для начала, есть ли здесь те, кому я должна сказать, чтобы они покинули это помещение? Я уверена, что ты понимаешь, что это расследование является конфиденциальным. Нельзя, чтобы кто-нибудь услышал наш разговор.       Тут же раздается шквал шума из соседних квартир, а также выше и ниже нас, и вдруг я понимаю, почему они говорят так громко. Каждый, кто находится в пределах слышимости и лоялен к властям, должен быть подготовлен для ухода в данный момент. Что даст нам уединение, чтобы обсудить то, что нам нужно, без прослушки. Умно.       Конечно же, люди начинают убывать в коридоры через другие двери, а мы следуем за мужчиной в его квартиру. Она оказывается не более чем одной комнатой, и довольно маленькой.       Когда мы просачиваемся в комнату и закрываем за собой дверь, я замечаю женщину, стоящую у дальней стены, борющуюся с тем, чтобы скрыть свой страх, когда загораживает спиной маленькую девочку. Я встречаю большие голубые глаза, выглядывающие из-за её ног, и чувствую укол сочувствия ко всем детям, которые растут в таком мире, как этот, и родителям, которые не могут обеспечить их безопасность.       Мы молча ждём, пока снование снаружи постепенно спадет. Большинство из нас остаются на месте до сих пор, не зная, что делать, но Присцилла подходит к женщине и обнимает её. Я вижу слёзы на их щеках, когда они смотрят друг на друга в течение длительного момента. Мужчина нервно наблюдает за ними и остальными из нас, прежде чем взять свою дочь и посадить на матрас на полу, давая ей какую-то игрушку. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это кукла, сделанная из полосок ткани. Наверное, её единственная игрушка.       Как только становится ясно, что все в пределах слышимости покинули здание, мы собираемся в тесный круг, в небольшое пространство комнаты. Две пары глаз устремлены на Присциллу.       - Тебе не следовало возвращаться, - шепчет женщина. - Мы не сможем помочь тебе прямо сейчас. Мы даже себе не можем помочь.       - Извини, - бормочет Присцилла, и я слышу неподдельное сожаление в её голосе. - И мы потеряли по пути сюда трёх человек, и у нас тяжело ранен товарищ. У нас не было выбора и пришлось найти вас.       - С нами небезопасно разговаривать, - говорит мужчина тихо, но настойчиво. - Они транслируют три раза в день, и я даже не хочу гадать, как высок уровень сыворотки. У нас достаточно воды, хранящейся в течение недели или двух, но из этого ничего хорошего не будет, - он не смотрит ни на кого, когда добавляет: - Во вчерашней трансляции было сказано, что все мы должны быть хорошими гражданами и делиться водой со всеми, убеждаясь, что они выпьют её.        По мере того, как слова произносят, женщина слёзно спрашивает:       - Каким мы образом мы должны существовать, зная, что вынуждены пить эту воду постоянно? - она качает головой. - И у нас... Мы можем сдать всех, кого знаем, - она смотрит на Присциллу, её глаза расширены и наполнены слезами, когда она добавляет: - Я боюсь за дочь. Я никогда не была так напугана.       - Вы не можете оставаться здесь? - спрашиваю я. Они смотрят на мои ноги, и я вспоминаю, как люди во внедорожнике пытались не смотреть на нас, потому как могут предать нас позже. Кажется странным сейчас, учитывая, что мы только что прошли через толпы людей, чтобы добраться сюда, и вдруг я удивляюсь, почему Амар подверг нас этому. Но сразу же вспоминаю, как по-разному люди реагировали на меня, когда я стала Бесстрашной, а не Отречённой, и мне думается, что это норма человеческой природы - больше акцентировать внимание на языке тела, чем на лицах. Я сомневаюсь, что кто-то способен признать нас в другом обличии или что они смогут описать всё, что видели, кроме униформы и того факта, что солдаты сопровождали молоденькую девушку, взятую ими в плен. Осознание этого заставляет меня немного улыбнуться. Нет ничего лучше, чем прятаться открыто...       Глаза мужчины всё ещё на полу, когда он обдумывает мой вопрос. Наконец, он качает головой, его голос груб, когда он произносит:       - Мы не можем здесь долго скрываться. Нам не хватает еды, и соседи начнут подозревать, особенно после вашего визита. Намного безопаснее подыгрывать им всем вместе, и надеюсь, что нам не придётся за пределами этого места слишком много употреблять этой воды.       Женщина поглядывает на дочь и шепчет ещё тише:       - Если бы не Эмми, это не тревожило бы меня так сильно, - она тяжело сглатывает и продолжает: - Но независимо от этого мы не сможем уберечь её. Когда они нас поймают, либо возьмут её в плен, либо оставят одну. Никто не будет заботиться о ребёнке предателей. Она замёрзнет или умрёт с голоду...       Все молчат несколько секунд, и затем Присцилла говорит снова:       - Чего бы этого ни стоило, у нас есть хороший план. Если она сможет прожить следующую неделю, будет надежда на её будущее.       Глаза женщины отчаянно смотрят на Присциллу, и она спрашивает:       - Что вам нужно?       - Деньги или место, где можно продать ювелирные изделия, чтобы получить их. Неприметная машина или иной способ путешествия на восток. И люди, которые могут притвориться военными и помочь нам установить взрывные устройства. Я не буду вам врать: вероятно, они умрут в процессе. Я понимаю, что вы не можете делать это с Эмми, и всё такое, но как насчёт остальных? Они всё ещё находятся в безопасности, иначе бы выдали вас, не так ли?       Женщина закусывает губу, думая.       - Я бы не стала это гарантировать. Мы не взаимодействовали с группой некоторое время, так что если у кого-то получилось, мы, наверное, не были бы теми, к кому бы они отправились в первую очередь.       Мужчина кладёт руку на её плечо и обращается к Присцилле:       - Есть ещё, и предполагаю, что они в порядке. Мы знаем, что они хранят воду, и обратили внимание, что они хорошо скрываются. Если нас ещё не поймали, то я уверен, что и их тоже. Но вы не сможете подойти к ним в такой одежде: или они убьют вас, или себя, до того как окажетесь в непосредственной близости с ними.       Присцилла кивает.       - Вы поможете нам связаться с ними?       Супруги снова обмениваются взглядами, обмениваясь тысячами слов, и затем они решительно и одновременно кивают.       - Да, - отвечает мужчина. - Но придётся сделать это сегодня. И того, кто пойдёт с нами, вы должны тщательно выбрать.       Они начинают обсуждать имена, местоположения и уровни надёжности, но я перестаю слушать. Я продолжаю думать, что Присцилла говорит только о необходимости прожить лишь следующую неделю, но я убеждаюсь в том, что мои глаза рассматривают маленькую девочку. Она выглядит на восемь или девять лет, примерно такого же возраста, как девочка-дивергент, которая мне помогла в Искренности, и такого же возраста, как мальчик, которого застрелил Эрик рядом со мной. И внезапно я чувствую усталость оттого, что солдаты в бою решают судьбы невинных детей. Эмми не должна терять своих родителей, не говоря уже о её жизни, потому что они не смогут спрятаться на следующей неделе. Конечно, мы достаточно умны, чтобы найти способ обойти это.       - Что? - спрашивает меня резко Тобиас, и я понимаю, что он следил за мной, и, могу сказать, мне не нравится дорога, по которой мы идём. Остальные замолкают от его слов, их взгляды на мне - за исключением супружеской пары, которые по-прежнему не глядят мне в лицо. Я прикусываю губу перед выражением своих мыслей:       - Мы свернули на неправильную тропу, - я, наконец, говорю. - Правительство беспокойно в данное время, и мы не должны делать что-то более волнующее их. Из-за этого они просто укрепят свою власть и будут усиленно штурмовать дороги. Это не очень хорошо.       Тобиас кивает.       - Что ты предлагаешь взамен?       Я вздыхаю.       - Мы должны забыть о попытках что-нибудь взорвать и сосредоточиться на получении наших союзников здесь. Если мы добьёмся успеха - что попытаемся сделать - мы будем действовать. А если потерпим неудачу, то, по крайней мере, у них будет шанс на жизнь где-нибудь ещё. - Я дотрагиваюсь до своей шеи и смотрю на женщину, когда продолжаю: - Вы можете поступить так же, как и мы: переодеть, кого хотите взять с собой, в военную форму и взять грузовик у нас, удерживая пару людей как заключённых, и притворяться, что у них есть информация о Чикаго. Этого должно быть достаточно, чтобы выехать из города, чтобы где-нибудь спрятаться. Сойдёте с шоссе и будете бродить, пока не отыщете воду, и останетесь на пару недель там. В машине есть еда, и вы можете взять всё, что у вас есть, и вы можете питаться растениями и животными, если будет необходимо. Этого хватит надолго. Если вы прекратите получать сообщения, вы поймёте, что можно вернуться обратно и это безопасно. А если нет... Ну, решите о дальнейших своих планах. Но это даст вам время, чтобы принять решение. Это даст время Эмми.       Мёртвая тишина встречает мои слова, пока Кристина, наконец, не произносит:       - Они смогут взять Лорен с собой, и, возможно, так она выживет. - Я не могу не взглянуть на Тобиаса и кивнуть. Он по-прежнему выглядит задумчивым и, наверное, немного виноватым, но тоже кивает.       - И это будет казаться ещё более убедительней, если у вас есть полный набор людей в грузовике, - говорит он. - Достаточно ли у нас союзников?       Мужчина и женщина обмениваются долгими взглядами, и тогда он отвечает:       - Я думаю, их пятнадцать или около того. Добавится Лорен, ну, и кого сможете отправить с нами, примерно столько. - Кажется, он очень возбуждён, хотя всё ещё боится. Это, наверное, первый луч надежды, который у них появился за все эти недели или, может быть, гораздо дольше.       Я осматриваю группу. Питер смотрит так, как будто его меньше всего это заботит, но другие, очевидно, принимают идею. Присцилла, кажется, самая упорная. Она смотрит на Амара, когда говорит:       - Мы ехали сюда, чтобы минировать дорогу. Ты скажешь мне, что это не так важно сейчас? - Слова скручивают мой желудок, когда я понимаю, что она имеет в виду: что её буквально не заботит то, что два её других товарища погибли из-за этого. Что для неё нет причин рисковать всем, чтобы пойти с нами. Что мы зря тратим свои усилия и жизни.       Амар качает головой, его голос спокоен, когда он обращается к ней:       - Ситуация изменилась. Мы не ожидали, что военные рассредоточились, что они предупреждают их об опасности для страны в целом. Было бы глупо игнорировать эти изменения и продолжать следовать первоначальному плану несмотря ни на что. У нас сейчас есть возможность спасти жизни и создать новую популяцию чужаков, если необходимо. Если потерпим неудачу, мы сможем построить новый Чикаго. Это гораздо важнее на данный момент, чем минирование дорог.       Присцилла думает об этом в течение длительного времени, а затем слегка улыбается.       - Ладно. Что будем делать?       Когда они возобновляют беседу с большим энтузиазмом на этот раз, я замечаю, что Тобиас смотрит на меня с небольшой улыбкой.       - Что? - спрашиваю я его.       - Ничего, - шепчет он так, что только я могу слышать. - Мне было интересно, есть ли, возможно, у тебя способности к Дружелюбию.       От этого уголки моих губ поднимаются немного вверх.       - Но я всё равно не ем хлеб, - бормочу я. И впервые за два дня я вижу неподдельную улыбку на лице Тобиаса. Это заставляет моё сердце избавиться от тяжести, сдавливающей его, и я вновь сосредотачиваюсь на разговоре рядом с собой.       Я не уверена, как долго продолжается процесс планирования после этого, но когда приходит рассвет, мы начинаем принимать меры...