Один выбор изменит всё

      Когда женщина останавливает машину и предлагает нас подвезти, я чувствую облегчение. Я не уверена, признаёт ли она меня из трансляции Тобиаса или она просто хочет помочь тому, кто пострадал, но я благодарна в любом случае. Агонию в грудной клетке сейчас невозможно игнорировать, и я понимаю, что меня надолго не хватит, если я буду оставаться в вертикальном положении. Поэтому я разрешаю солдатам помочь мне разместиться на сидении и наблюдаю, как трое из них присоединяются ко мне в автомобиле. Остальным придётся пойти пешком.       — Госпожа президент, вам обязательно нужно в больницу, — солдат, сидящий рядом со мной, говорит тихо, и, надо сказать, не впервые убеждает меня в этом.       — Знаю, — признаю, едва справляясь с тем, чтобы прохрипеть эти слова из-за моих лёгких. Клянусь, что дышать стало ещё тяжелее. — Но сначала… центр управления.       Она вздыхает, но, вероятно, принимает моё решение, потому что даёт указания водителю. Я гляжу в окно, когда мы начинаем преодолевать разросшееся движение, поражаясь тем, как всё выглядит из автомобиля. Здания сверкают благодаря ранним лучам утреннего солнца и кажутся красивыми и безмятежными. Я не слышу никаких страданий и не чувствую зловонный запах. Похоже, главы правительства именно таким видели этот город. Всё это отвратительно, поэтому от одной мысли об этом меня тошнит. Не так легко игнорировать мир по другую сторону стекла.       Заботы роются в моём сознании, когда мы медленно проезжаем по улицам города. Я не могу не думать о том, что должно быть сделано; обо всём, что может пойти не так; о том, что уже пошло не так… По крайней мере, я знаю, что Тобиас в безопасности, — могу судить по трансляции — но я отчаянно нуждаюсь в других новостях. Эгоистичная часть меня хочет отбросить всё остальное и побежать искать своих друзей сейчас, но, конечно, я не могу. Слишком много жизней на кону. Поэтому взамен я пытаюсь определить список приоритетов.       Самое главное — убедиться, что нападение на Чикаго отменено. Не зная диапазон передатчиков, я не могу сказать, далеко дошла трансляция Тобиаса или нет. И, как я предполагаю, это не так, значит, мне нужен другой способ, чтобы армии, находящиеся в более отдалённых местах, получили информацию. Должен быть какой-то метод, который НСША использовали до сих пор, я просто обязана его найти.       Я также должна удостовериться, что все бывшие чиновники взяты под стражу. Тобиас попросил людей арестовать их, но сильно сомневаюсь, что эти лидеры просто так сдадутся и дадут отобрать у себя власть. Они будут сопротивляться, и у них явно имеются ресурсы, которые помогут им: боеприпасы, оружия, тайные места и, кто знает, что ещё. Будет трудно убедиться, что они все пойманы… или убиты, наверное.       Ну, а потом есть очевидная необходимость начать строить новое правительство. Я не смогу сделать это сама, а значит, мне нужно выяснить, чья помощь мне потребуется и как сообщить этим людям. К сожалению, не могу сказать, что куча имён приходит на ум, но, думаю, я и так это знала. В конце концов, если бы было много хороших вариантов, Тобиас не выбрал бы меня в первую очередь. Всё-таки неприятно осознавать, что мне придётся работать с теми отдельными личностями, которых недолюбливаю. Может быть, в жизни всегда так…       Вздыхаю, стараясь понять, какие критерии использовать при выборе людей, кроме своих инстинктов. Я думаю, ими могут стать люди из множества разных слоёв общества, чтобы были представлены интересы каждого. И нам определённо нужен будет знаток — кто-то, кто сможет научить нас различным формам правления, чтобы мы смогли выбрать то, что востребовано в нашей ситуации. Кто-то, кто также поддержит в будущем.       И нам нужны люди, которые смогут править. У меня нет желания оставаться президентом долгое время, и в то же время я не обязана удерживать всю власть. Мы не изучали все так масштабно в школе, но я помню, что человеку никогда не удавалось хорошо властвовать одному, несмотря на благие намерения.       Я мысленно прохожу по списку людей, которых знаю или которых не люблю, пытаясь объективно оценивать их на соответствие этим критериям. С первой попытки я не придумываю много вариантов, так что повторяю процесс, что тяжелее, так как я отодвигаю свои чувства в сторону. И я начинаю выбирать.       Самый простой вариант — Анна и люди, имена которых она дала нам. Я доверяю ей достаточно, чтобы предположить, что, если мы должны были назначить этих людей ответственными, к ним стоит прислушаться. Добавляю Джоанну, Амара, Джорджа, Тобиаса, Кару, Марго и Калеба — если они ещё живы. И есть смысл включить повстанцев, которых мы отправили в безопасное место из Питтсбурга.       После значительного объёма внутренних дебатов я добавляю Тори, Эвелин и Джека Кана в список. С ними, конечно, проблематично, но каждый из них вносит перспективу, которая может оказаться полезной. Кроме того я сомневаюсь, что любой из них покинет Чикаго, так что относительно безвредно спросить у них. И это сможет ослабить напряжённость с ними.       Имя Маркуса продолжает приходить на ум, но я не могу заставить себя выбрать его, несмотря на его очевидный опыт. Думаю, если другие действительно захотят его, я подумаю. Может быть.В любом случае, я не одна буду принимать решение.       Список не длинный — не такой долгий, как нужно. Надеюсь, кто-то из тех людей, кто будет в нём, порекомендуют тех, кого они знают. Если нет, нам придётся придумать способ нанять дополнительных людей — может, провести опрос в каждом городе, чтобы выдвинуть тех, кто продемонстрирует лидерство в своих окрестностях, а потом пустить голосование из числа номинантов. Думаю, я смогу справиться с этим. Марго, вероятно, подтвердит то, что это хорошая идея, и расскажет, как всё сделать.       Размышления о Марго развивают другие мысли в моей голове — те, которые я успешно отталкивала прочь. Теперь сложнее избавляться от них, когда я справилась с самой неотложной и приоритетной задачей. Итак, мы продолжаем нашу медленную поездку по городу, и я почему-то думаю о Тобиасе, Калебе, Кристине, Юрайе и Марго. И даже о Питере. Я по-прежнему не доверяю ему, но после всего, что мы пережили вместе, я не хочу узнать, что он мёртв.       Я могу только надеяться, что все они живы и что ждут возле управляющего компьютера. Сама я не смогу добраться до них, но, возможно, могу послать кого-нибудь туда, чтобы собрать их.       Будет труднее найти Амара и Кару. Нет способа узнать, куда они отправились после того, как сбежали. С устройством на голове Амара наиболее разумным вариантом было бы спрятаться в каком-нибудь тёмном месте, но не думаю, что Амар сделал это. Кажется более вероятным, что он попытался спасти меня или помочь Тобиасу и Калебу сейчас. Надеюсь, это так. Если нам придётся прочёсывать город в поисках него, это может занять несколько дней.       Мои глаза бродят вокруг, как будто я его выискиваю, и я удивлена, что солнце ещё не сильно поднялось с тех пор, как мы сели в машину. Наверное, мы не едем так долго, как кажется. И учитывая, как медленно мы перемещаемся, мы, вероятно, не продвинулись далеко. Путешествие будет долгим.       Я хочу было спросить, как далеко находится центр управления, но мы подъезжаем к зданию. Солдаты выходят; один из них обходит автомобиль, чтобы помочь мне. Я колеблюсь, ненавидя, как всегда, принимать помощь, но не могу отрицать, что мне она нужна. Просидев даже такой короткий промежуток времени, моё тело не хочет стоять, не говоря уже ходить. Поэтому я позволяю солдату облегчить мне боль в ногах и опираюсь на неё, когда мы начинаем идти к зданию.       Постройка такая же, в какой я находилась час назад. Здание похоже на то, в каком меня допрашивали, и где Калеб, скорее всего, находится. Это, судя по всему, и есть центр управления. Я чувствую себя немного глупо, когда понимаю, почему это объясняет большое количество солдат, охранявших Амара, а потом и меня. Вспоминаю то, что говорил Тобиас, — что не безопасно спасать Амара, потому что мы понятия не имеем, с чем придётся столкнуться. Он был более прав, чем я хочу признавать.       Но это в любом случае даёт мне возможность проверить другие места.       — Найдите моего брата, — говорю одному из солдат, когда, спотыкаясь, иду. Боль проходит через мои лёгкие снова, но я вынуждаю себя продолжить, проговаривая по слову после каждого вздоха: — Он заключённый… его… привезли сразу… после меня. Доставьте его… в… центр управления… ко мне.       — Да, мэм, — отвечает парень. В его глазах волнение, когда он видит, в каком я состоянии, но он говорит слишком радостно, так как может помочь.       — Будьте с ним… нежными, — добавляю я, вдруг понимая, что Калеб может быть ранен. — Он больше… не узник.       Солдат улыбается.       — Не волнуйтесь. Со мной он в безопасности.       Я киваю, вновь поражаясь тому, насколько полезны все эти люди сейчас и как на них повлияло послание Тобиаса. Я не уверена, что это правильно: на самом деле, это тоже своего рода зомбирование, как делали НСША, и даже сильнее. Но я также не могу сказать, что это не правильно. По крайней мере, таким образом они могут быть свободны, и у нас есть шанс построить лучшее общество. Мы просто должны сделать все от нас зависящее.       — Мои друзья… должны быть, где управляющий… компьютер, — говорю я девушке. — Ты знаешь, где это? — Когда она качает головой, говоря тем самым, что не знает, я делаю всё возможное, чтобы описать место — так ёмко, как могу, чтобы не задохнуться, и прошу её дать им знать, что со мной все в порядке, если это можно так назвать, и если они хотят, пусть придут ко мне. Кажется, проходит вечность, прежде чем я заканчиваю и когда она уходит. Я позволяю двум оставшимся солдатам помочь мне войти в здание.       Мы поднимаемся на лифте на двадцатый этаж, где к нам присоединяется несколько солдат в иной форме. На их лицах такое же выражение, как и у всех остальных, — это доказывает, что они принимают меня беспрекословно как своего нового лидера. Я начинаю думать, что это — единственное, что я буду видеть на их лицах, в зависимости от того, как долго я продержусь на этой должности.       — Чем мы можем помочь вам, госпожа президент? — один из них спрашивает приветливо, почти благоговейно.       Сейчас ещё сложнее говорить — после того как я прошла немного. Мне определённо становится хуже. Но я все равно произношу:       — Мне нужно отправить… послание… людям… которые не смогли услышать… трансляцию. Начните с… армии, которая была послана в… Чикаго.       — Хорошо, мэм, — парень послушно реагирует и сопровождает меня медленно и терпеливо по набору коридоров и защищённых дверей. Это занимает немало времени, но в конце концов он открывает последнюю дверь и приглашает меня в огромную комнату. Я осматриваюсь немного. Помещение заполнено компьютерами, большими столами и невероятным множеством оборудования, которое я прежде не видела. Но солдат практически не обращает на это внимания и ведёт меня через комнату к большому экрану.       — Пожалуйста, присаживайтесь, госпожа президент, — говорит он. — Этот проектор позволит вам подключаться к другим центрам по всей стране, а также к портативным коммуникаторам, которые армия берёт с собой, когда путешествует за пределами наших границ.       Я киваю, осторожно расслабляя своё больное тело на деревянном стуле. Интересуюсь, буду ли я в состоянии встать снова, когда закончу здесь, но я не позволяю себе сосредоточиться на этом сейчас. Вместо этого обращаю своё внимание на солдата, когда тот начинает объяснять, как работает это оборудование.       Требуется время, чтобы приобрести навык. Я только схватываю основы, когда дверь с другой стороны комнаты открывается, и я вижу, что привели Калеба. Облегчение проходит через меня. Мой брат жив. Я не уверена, что мои родители подумали бы обо всём том, что мы сделали за последние несколько дней, но я знаю, что они бы порадовались.       Калеб, как ранее и я, осматривается с трепетом, и я слегка улыбаюсь, когда наблюдаю за ним. Но затем он поворачивается, и я вижу, что на его голове устройство, как и у меня. Укол страха заполняет всю меня. Сколько сыворотки они дали ему? Он снова предал меня? Я пытаюсь не думать об этом и замедлить своё сердцебиение так, как делала в своём пейзаже страха. Неважно, что он сделал или сказал. На данный момент мы преуспели, и трансляция Тобиаса отменила какое-либо влияние НСША на него. По крайней мере, я надеюсь.       — Беатрис! — восклицает он, когда его глаза находят меня, и его лицо светится от радости больше, чем я когда-либо видела в нём прежде. Это странно, и в данный момент я не уверена, успокаивает меня это или нет.       — Ты… Ты в порядке? — спрашиваю я, когда он спешит ко мне.       — Да, — говорит он, но его лицо поникает, когда он видит моё состояние. — А ты?       Мне кажется, я выгляжу ужасно, корчась от боли, со всё ещё перевязанными руками, с частично побритой головой и приёмником, прикреплённым к моей голове. Не говоря уже о том, что я не принимала душ несколько дней, и я, должно быть, пахну почти так же плохо, как все в городе.       — Я в порядке, — лгу я. Нет смысла быть честной — у нас не было времени на подобные привелегии.       Он натянуто кивает, явно мне не веря, но выбирает по каким-то причинам не подвергать сомнению моё заявление. Взамен он слушает, как солдат вводит его в курс дела о том, что я хочу сделать, а затем парень продолжает обучать нас обоих.       Мы узнаём, как использовать оборудование, и собираем достаточно информации о военной структуре, позволяющей нам эффективно управлять страной. К моему облегчению, Калеб задаёт хорошие вопросы, а я не говорю, что, безусловно, облегчает мне жизнь. И солдаты терпеливо участвуют, помогая нам добиться того, чего мы хотим. Точнее, я предполагаю, помогают мне.       Я теряю счёт времени — проходит, может быть, десять минут, а может, час, но в итоге нам удаётся сообщить людям, чтобы они чувствовали себя в безопасности. Нападение на Чикаго определённо остановлено, и нам стоило огромных усилий захватить тех, кто наиболее опасен для нас. Мы также организовали запись посланий, которые будут доставлены тем, кого я выбрала в качестве своих помощников, приглашая их приехать сюда и помочь создать новое правительство. Займёт несколько дней или, может быть, больше, прежде чем я узнаю, кто принял приглашение.       На данный момент этого достаточно, и, когда мы заканчиваем, я сижу сложа руки, позволяя себе чувствовать удовлетворение от всего, что мы все достигли. Несколько часов назад мы могли только мечтать об успешном завершении миссии…       Но облегчение длится недолго. Как только чувство неотложности проходит, я вновь переживаю за своих друзей. Они должны быть здесь. Я же послала солдат, и они должны были прийти!       — Калеб, — говорю я с намёком на отчаяние, — мы должны… найти остальных.       Он задумчиво кусает губу — так же, как и я. Внезапно интересуюсь, перенял ли он эту привычку у Тобиаса из-за вещания. И это беспокоит меня.       — Думаю, — говорит он медленно, выглядя глубоко заинтересованным, — важно доставить тебя в больницу. Остальные могут присоединиться к нам там.       В течение секунды я просто пялюсь на него. Не то чтобы он сказал что-то неблагоразумное. Просто он ведёт себя, как солдаты. Его выражение лица показывает привязанность ко мне; что он больше ничего не хочет, кроме как помочь мне и заботиться обо мне, и он не может представить себе ничего хуже, чем позволить, чтобы мне навредили. И вдруг я понимаю. Тобиас не просто использовал меня в качестве своей ролевой модели. Даже не просто сделал меня своим президентом. Он заставил их любить меня. И на Калеба повлияло вещание больше, чем на любого из них.       Дрожь проходит через меня при мысли. Как я теперь пойму, сколько мой брат заботится обо мне, а какая часть — заслуга Тобиаса? Как узнаю что-то точное о ком-нибудь, на кого повлияла трансляция?       Я закрываю глаза, не желая больше думать об этом.       — Я в порядке, Калеб, — говорю тихо. Но знаю, что мой голос уставший, что я всё ещё задыхаюсь с каждым вздохом, и я знаю, что мне становится хуже с каждым часом.       — Беатрис, — говорит он мягко, — это явно не так. У тебя повреждены рёбра, и из-за этого тебе трудно дышать, да и у тебя, может быть, проблемы с лёгкими. Тебе нужна помощь.       — Мне нужно… знать, что… мои друзья… — отвечаю горестно. — Пожалуйста.       Он смотрит на меня в течение долгого времени, очевидно, думая, что делать. И затем вздыхает.       — Давай найдём компромисс, — произносит Калеб мягко. — Если ты позволишь солдатам отвезти тебя в больницу, я найду остальных и приведу их туда. Я обещаю.       Сразу же открываю рот, чтобы сказать «нет», но слово застревает в горле. Наверное, таким способом моё тело привлекает к себе внимание, потому что дело в том, что он прав. Всё, что я делаю, замедляет его, и я действительно нуждаюсь в медицинской помощи. Я киваю, чувствуя себя побеждённой.       — Ладно, — хриплю я.       Небольшая отречённая улыбка пересекает его лицо, и он помогает мне аккуратно встать на ноги.       — Я провожу тебя до машины, — говорит мой брат успокаивающе, — а потом найду остальных.       — Хорошо, — проговариваю я снова, хватаясь за него, чтобы удержать себя в вертикальном положении. Мне стало ещё хуже. Это не есть хорошо.       — Ты… ответственный, если… они поместят меня… под… — не договариваю я ему, поскольку мы начинаем идти, но он понимает. Кто-то должен будет заменить меня, и он здесь — тот, кому я полностью доверяю. Калеб выглядит удивлённым, но я просто смотрю на солдат, чтобы убедиться, что они услышали меня. Ему нужны свидетели, чтобы поддержать его, если он должен осуществлять власть без трансляции Тобиаса.       Коридоры, кажется, стали больше, чем тогда, когда мы вошли в здание. Каждый шаг мучительный, и я рада, что Калеб такой высокий, потому что уверена, что перекладываю на него больше веса, чем есть в моих собственных ногах.       Мы всё ещё на середине длинного пути, когда небольшая группа людей за углом поворачиваются к нам лицом. Я на самом деле оседаю с облегчением, когда вижу Кристину, Юрайю и Марго в сопровождении нескольких солдат. Они в безопасности.Эта мысль настолько удивительна, что мне требуется секунда, чтобы понять, что Тобиаса нет с ними. Где он?       — Трис! — кричит Юрайя восторженно; огромная улыбка на его лице, когда он подбегает ко мне. Кристина рядом с ним ведёт себя более сдержанно, и вдруг я вспоминаю выражение её лица, когда я вернулась из Эрудиции, — после того, как Джанин показала мою «казнь» всему городу. Она выглядит так, будто часть её застыла, как будто она скоро сорвётся и заплачет, а не улыбнётся.       И как Юрайя делал в тот день, он бежит ко мне, как будто собирается обнять, несмотря на мою усталость и травмы. Я поднимаю руку, чтобы остановить его, когда Калеб делает это за меня. Он встаёт так, что его тело между нами, и крепко кладёт ладонь на грудь Юрайи, останавливая его перемещения вперёд.       — Не сейчас, — говорит он. — Она прошла через многое. — Он использует почти те же слова и двигается почти так же, как Тобиас, когда останавливал его, и вдруг я думаю о нем. У меня на глазах слёзы, когда я вспоминаю всё, что он делал, чтобы удержать меня в безопасности — и в эти дни, и до этого. Я хочу, чтобы он был здесь и сейчас. Я хочу, чтобы он обнимал меня.       Юрайя, должно быть, догадывается, о чём я думаю, потому что мягко произносит:       — Четыре и Каре пришлось отвести Амара и Питера в больницу. Они… ранены. — Есть что-то странное в том, как он проговаривает последнее слово, которое посылает страх в меня, но я не могу заставить себя ответить, поэтому просто киваю.       А потом мы опять начинаем идти; моё сознание становится всё более размытым, когда Калеб поддерживает меня с одной стороны за руку, а Юрайя — с другой. Трудно сказать, стала боль интенсивнее или нет, потому что я, кажется, теряю способность оставаться в сознании, но ощущаю, что мои внутренности будто в огне, он разгорается во мне с каждым рваным вздохом. Становится всё хуже и хуже, пока я наконец не ускользаю в благосклонную темноту.

***

      Понятия не имею, как оказываюсь в больнице. Я то теряю, то прихожу в сознание, и не чувствую разницу прямо сейчас. Даже когда я не сплю, мне не может показаться, что мысли — это случайные образы, мелькающие вокруг меня, разбивающиеся волнами невыносимой боли.       Но так или иначе они доставили меня, потому что я лежу на кровати (если это можно так назвать), на которой меня везут по коридору, когда люди бегут по обе стороны от меня. Тобиас среди них, я думаю, хотя, может быть, это просто моё воображение. Учитывая слёзы на его лице, вполне вероятно. Тобиас не часто плачет, и никогда не делает этого в присутствии других людей, как сейчас. Всё равно, реально это или нет, — его глаза удерживают мои, когда двойные двери закрываются позади меня. Они — последнее, что я помню, прежде чем мир становится чёрным.