Один выбор изменит всё

      Тобиас держит меня за руку, когда мы идём из его квартиры в столовую. Он кидает на меня взгляды и улыбается, как будто не верит, что это по-настоящему. Я понимаю, каково это. За прошедший год я видела много снов, и только твёрдость его присутствия убеждает меня, что это реальность.       Вот мы уже близко, и я осознаю, что мои ладони становятся влажными от волнения. Пока мы были в разлуке, я разговаривала с Кристиной почти каждую неделю, но намного меньше связывалась с остальными, и довольно-таки удручающе думать о том, что я увижу их всех сразу. Особенно потому, что я приду с Тобиасом, — я знаю, что тут же начнутся домыслы о том, что произошло между нами.       Вспоминаю, как мы расставались перед входом в столовую в Бесстрашии, когда скрывали наши отношения, и я обдумываю это сейчас. Но Тобиас крепче сжимает мою руку, когда мы подходим к дверям, и я понимаю, что он не хочет ничего скрывать. Полагаю, он прав. Нет причин утаивать правду от наших друзей.       В конце концов трудно сказать, замечает ли кто-нибудь наши руки. В момент, когда мы входим в помещение, меня приветствует хор голосов, а затем тут же те же самые люди оживлённо начинают идти ко мне навстречу. В таком беспорядке практически невозможно различить отдельные слова, кроме общей темы повторения моего имени громко и восторженно, но смысл предельно ясен.       Тобиас отпускает мои пальцы и немного отступает, давая им достаточно места, чтобы окружить меня, и я обнимаю Зика, а затем Джорджа, и наклоняюсь, чтобы обнять Шону в инвалидном кресле. Кристина и Кара увлекают меня в свои тиски, хотя с ними я уже виделась, и я удивляюсь слегка, когда Амар обнимает меня и держит близко долгое время, прежде чем шагнуть назад и сказать:       — Приятель, приятно видеть тебя с Трис!       Юрайя — последний, кто добирается до меня, так как изначально он был самым дальним, но он с нетерпением обнимает меня, словно хочет восполнить то, что ему пришлось столько ждать. Я без всякого смущения отвечаю на его объятия. Но когда он отстраняется и подмигивает Тобиасу, а затем наклоняется ко мне, будто хочет поцеловать, я резко испуганно отшатываюсь. Юрайя и Зик одновременно заливаются хохотом.       — Смерти хочешь, — рычит Тобиас, шагая вперёд, чтобы снова претендовать на мою руку, глядя на Юрайю. Но в его голосе присутствует веселье, что говорит мне, что эти двое пришли к соглашению с момента поцелуя.       Юрайя поднимает свои руки в жесте капитуляции и улыбается мне.       — Эй, не волнуйся. Я не тупой. В прошлый раз я подцепил твой тонкий намёк. — Он смотрит Тобиасу прямо в глаза и добавляет: — Что я могу сказать? Она согласилась выйти замуж и нарожать мне детей.       Шона фыркает.       — Да, и у них будут голубые глаза и четыре страха, — говорит она, ее глаза на наших с Тобиасах сцепленных руках. Я думаю, неудивительно, что с высоты инвалидной коляски она заметила раньше других.       Кристина первая прослеживает ее взгляд. Она улыбается, а затем громко говорит:       — А они времени даром не теряли.       Я чувствую, как румянец подступает к моим щекам, но прежде, чем я что-то скажу, Зик так же громко произносит:       — Давно пора!       Он бьет Тобиаса по спине в какой-то смеси одобрения и поздравления, а мне улыбается.       Остальные поддерживают его, крича что-то одновременно, и когда я осматриваюсь, я понимаю, что все, кто находится здесь, кажется, рады видеть нас с Тобиасом снова вместе, даже те, от кого я не ожидала подобной реакции. Юрайя широко улыбается, и в его взгляде нет и следа печали или ревности, а Кара одаривает нас свойственной только ей легкой ухмылкой, делая своё одобрение очевидным.       Но реакция Амара самая сильная. Он светится, как гордящийся отец, когда кладет одну руку на плечо Тобиаса, а другую на мое, смотря то на меня, то на него.       — Радость для моих глаз, — говорит он. Он слегка сжимает мое плечо, добавляя: — Когда вы вместе.       Я киваю, пытаясь придумать ответ, но сейчас я хочу, чтобы все перестали смотреть на нас.       Амар чувствует, как мне неловко. Он бьет Тобиаса по плечу напоследок, а затем поворачивается к мужу, беря Джорджа за руку и направляясь к столу.       — Так, я слышал, что есть еда, — обращается он ко всем. — Давайте съедим ее.       Последние слова — команда: его голос излучает авторитет, и я уверена, что именно этим тоном он пользовался, много лет обучая инициированных. Не знаю, когда он последний раз его применял, но, судя по реакции других, прошло какое-то время. Они обмениваются взглядами, перед тем как усмехнуться и последовать за ним к столу.       Я останавливаюсь, чтобы взглянуть на Тобиаса, и тону в его глубоких голубых глазах. Он пристально смотрит на меня, его лицо наполнено сочетанием гордости, любви и радости, что заставляет мое сердце сделать кульбит.       — Добро пожаловать домой, — бормочет он. Его слова и выражение его лица, кажется, отражают настрой всей комнаты, и в этот момент я знаю, что здесь я буду счастлива. Возможно, это — мой дом.       В порыве я встаю на кончики пальцев и целую его. Наши губы касаются совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы широкая улыбка расплылась по его лицу. Он не пытается скрыть это, когда ведет меня к столу, чтобы присоединиться к нашим друзьям.

***

      На наше первое свидание Тобиас привел меня в парк, который недавно открылся севернее «Clark and LaSalle»*. Здесь есть каток, окружённый пешеходными дорожками, а небольшие магазины и киоски охватывают территорию. Часть меня, управлявшая страной в течение года, видит в этом хороший пример того, как город изменился с переходом от фракционного контроля к менее крупным общинам. Людей, гуляющих по городу, больше сейчас, и благодаря этому движению предприятия начали продавать продукты питания, товары и развлечения прохожим.       «Сегодня ясный день, и холодная погода просто идеально подходит для катания», — говорят нам, когда мы арендуем коньки в небольшом здании у катка. Пожилая пара управляет этим бизнесом. Судя по татуировкам, выглядывающим из-под их пальто, они были в свое время Бесстрашными и, вероятно, афракционерами после. Похоже, они узнали нас: меня, как бывшего президента, и Тобиаса, сына Эвелин, который завоевал для них свободу. По крайней мере, так кажется, когда они смотрят на нас слишком долго и жадно впитывают слова, но они ничего не говорят о наших личностях, и мы тоже.       До этого ни один из нас не катался на коньках, поэтому супружеская пара дает нам уроки по основам, прежде чем отпустить нас на пустынный лёд. Я счастлива, что здесь нет тех, кто может увидеть нас, так как наши первоначальные усилия, естественно, не изящны. Когда спотыкаюсь, я смущаюсь и чувствую себя очень глупо. Но хоть мой низкий рост играет в мою пользу. Мне легче сохранять равновесие, поэтому я не падаю. Тобиасу гораздо труднее.       — Ой, — говорит он, выглядя несколько смущенно, когда вдруг оказывается в сидячем положении на льду. Он протирает левое колено.       — Я думаю, ты двигаешься слишком медленно, — задумчиво говорю я ему. — Чтобы не упасть, нужно немного набрать обороты.       — Минуту назад ты говорила, что я слишком быстро еду, — жалуется он.       Я смеюсь.       — Ну, так и было — тогда ты немного перестарался. Есть же золотая середина.       Он смотрит на меня, когда я стою, не двигаясь, но и не падая, и я понимаю, что я точно не доказала свою точку зрения.       — Покажи мне, — скептически произносит он, и я почти делаю это, но затем замечаю его выражение лица.       — Ты смотришь на меня вместо того, чтобы кататься на коньках, — говорю я прямо, умудряясь скрестить руки на груди и не упасть.       — Ну да… — отвечает он с ухмылкой. — Я так лучше пойму, чтобы больше не падать. Это совершенно очевидно, Трис.       Смотрю на него какое-то время, пытаясь сохранять серьезное выражение лица.       — Ты признаёшь, — медленно спрашиваю я, — что могучего Четыре победила скользкая поверхность?       — Честно говоря, мне кажется, больше коньки, чем лёд, — отвечает он, уголок его рта поднимается, — но да. Ты нашла мою слабую сторону, Шесть.       Я больше не могу сопротивляться улыбке, когда подъезжаю к нему, протягивая руки в предложении поднять его на ноги. Он поднимает бровь.       — Серьезно, Трис? Вообще-то, я вдвое больше тебя.       — Я сильная, — отвечаю я немного оборонительно. — Кроме того, уверена, что ты сможешь удержать свой вес, когда встанешь. И не свалишься на меня.       — Действительно, — говорит он, беря меня за руки. Я тяну его на себя; оказавшись на ногах, он сразу же обнимает меня, но мы теряем равновесие и падаем. Прежде, чем я смогу отреагировать, он перекатывается, и вдруг я на льду, а он лежит на мне. — Но нет, я не хочу, — бормочет он с лукавой улыбкой. — А так значительно интереснее.       — А уж тем более интереснее, чем кататься на коньках, — говорю я, стараясь не смеяться. И с треском проваливаюсь.       Он нависает надо мной: его рот в дюймах от моего, его дыхание смешивается с моим холодным.       — А это еще лучше, — говорит он мягко, прежде чем поцеловать меня.       Каждая часть меня откликается, когда я прижимаюсь губами к его и кладу руку в перчатке на его затылок, подтягивая ближе. За последний год я почти забыла, как мне нравится целоваться с ним. Но сейчас я признаю, как сильно мне этого не хватало. Как сильно я скучала по нему.       Когда мы наконец отрываемся друг от друга, он возвращает меня в сидячее положение, но ни один из нас не пытается снова встать на ноги. Приятно просто сидеть тут прямо сейчас.       — Кажется, все снова называют тебя Четыре, — говорю я, думая о том, как только что произнесла это имя. — Так тебе больше нравится?       Он пожимает плечами.       — Теперь я не против ни прозвища, ни имени. Обычно я представляюсь Тобиасом, но люди, которые всегда называли меня Четыре, продолжают это делать. Меня это не беспокоит. — Он протягивает руку, проводя слегка пальцами по моей щеке и заправляя прядь за ухо. — Но мне всё ещё нравится, когда ты называешь меня Тобиас.       Он улыбается, и я немного краснею. Почему-то мне не нравится, когда кто-то называет его настоящим именем. Было нечто особенное в тайне, которой он поделился только со мной. Но есть смысл в том, что с уходом его отца ему теперь легче слышать своё имя. Причин, по которым он скрывал это, больше не существует.       — У тебя по-прежнему четыре страха? — спрашиваю я из любопытства: избавился ли он, наконец, от боязни Маркуса.       — Не уверен, — задумчиво отвечает он, глядя на пустой каток. Его губы слегка опускаются. — Я давно не проходил через свой пейзаж страха.       Прижимаю колени к себе, обнимая их, чтобы согреться.       — Маркус был в нём в последний раз?       Тобиас качает головой.       — Нет. — Он не уточняет, и я не подталкиваю его к этому. Через минуту он добавляет: — Но ты была в нём дважды, так что число не изменилось. — Его голос шаткий.       Не знаю, как на это реагировать. Помню, как он рассказывал мне до этого, что ему пришлось смотреть в своём пейзаже страха, как я умираю, и представляю, что страх никуда не делся.       — А какой второй вариант? — спрашиваю я. Возможно, он не решится ответить, но Эрудит во мне хочет знать.       Он притягивает ноги так, как и я, — опираясь руками в колени и положив подбородок на них. Тобиас не смотрит на меня.       С небольшим вздохом он произносит:       — Я видел, как ты выходила замуж за Юрайю.       Боже. Я молчу, размышляя. Интересно, когда именно он проходил через свой пейзаж? Сразу после того, как Юрайя рассказал ему о поцелуе? А если позже — остался ли страх даже после того, как Юрайя рассказал, что я не ответила на поцелуй? Я избавляюсь от вопросов. Они не имеют значения. Важно то, как это беспокоило Тобиаса.       — Я никогда не смогла бы быть с Юрайей, ты же знаешь, — говорю я. Тобиас поворачивает голову и смотрит на меня, его глаза темные. — Он слишком… Дружелюбный, — уточняю я. Я немного улыбаюсь. — Это как будто есть их хлеб каждый день. Это свело бы меня с ума.       В течение нескольких секунд Тобиас просто наблюдает за мной, взвешивая мои слова. Затем уголок его рта медленно начинает дергаться вверх.       — Я и забыл, — проговаривает он, — что нравлюсь тебе, потому что я не очень хорош.       Издаю смешок, когда вспоминаю, что болтала под сывороткой Дружелюбия.       — Я тоже забыла, — отвечаю я. — Выходит, мы подходим друг другу.       Его взгляд удерживает мой; его глаза тёмно-синие и наполнены эмоциями, хотя он пытается быть легкомысленным. Они делают меня серьёзной.       — В моих мыслях был только ты, Тобиас, — мягко говорю я.       Его челюсть напрягается на долю секунды, и он сглатывает, смотря на меня ещё сильнее. Нежно кладёт руки на мои щёки, прячет пальцы за уши и тянет к себе, привлекая мои губы к его. Сначала в поцелуе странное сочетание напряжения и облегчения, но оно медленно перетекает в глубокую нежность. Я почти задыхаюсь, когда мы прекращаем.       — Возможно, теперь у меня будет три страха, — говорит он с маленькой улыбкой.       — Интересно, сколько у меня? — бормочу я, внезапно любопытствуя. Большинство из моих страхов были связаны с потерей контроля, и подозреваю, что за год это улучшилось, когда на мне было больше ответственности, чем я хотела. Я научилась радоваться и отпускать.       — Если хочешь, то можно узнать, — отвечает Тобиас. — Та часть Бесстрашия открыта для посетителей.       Я киваю, рассматривая предложение.       — Может быть, в какой-то момент… — Но сомневаюсь в этом. Такой подход кажется чем-то, что применяется ко мне, как к инициированной; чем-то, что не подходит человеку, которым я сейчас являюсь. Я предпочитаю испытывать свои сильные и слабые стороны в реальной жизни в эти дни.       Тру руками ноги, пытаясь согреться. Холодно сидеть на льду.       — Хочешь ещё покататься на коньках? — спрашивает Тобиас, замечая мои движения.       — Нет, с меня хватит, — отвечаю я, желая уйти со льда туда, где немного теплее. — Может, вместо этого немного прогуляемся?       — Конечно, — говорит Тобиас с улыбкой. У меня не складывается впечатление, что он большой любитель кататься на коньках. Он поднимается, пытаясь вернуть себе опору на металлических лезвиях. — Если я смогу понять, как встать.       Это оказывается трудным, но нам удается встать на ноги, обеими руками поддерживая друг друга, когда мы медленно возвращаемся в магазин, чтобы вернуть коньки и взять наши ботинки.       Мужчина и женщина по-дружески прощаются с нами, выражая надежду увидеть нас снова, и мы даём вежливый, уклончивый ответ, прежде чем удалиться.       Тобиас сжимает мою руку в перчатке в своей, когда идём по пешеходной дорожке. Она огибает пруд, а затем ведёт к деревьям, которые росли в этом районе десятилетия, когда этот парк был не использован. Они уже подстрижены, но все ещё маячат над головой, несмотря на отсутствие листьев.       — Я буду рада, когда придёт весна, — праздно комментирую я. Нет ничего лучше, чем вернуться в город, где родился, в самое холодное время года.       — Когда-нибудь это произойдёт, — отвечает Тобиас, оглядываясь в пустом парке. — Тогда это место будет намного оживлённее. — Он отпускает мою руку и обнимает за плечи, притягивая ближе к себе, чтобы поделиться теплом своего тела. Я с удовольствием прижимаюсь к нему.       — Когда этот парк открыли вновь? — спрашиваю я.       — Прошлым летом, — говорит он без промедления, и мне становится интересно, как ему удалось так быстро ответить. Кажется, он читает мои мысли. — Моя мать живёт примерно в одном квартале, — уточняет он, свободной рукой показывая влево. — Я проходил мимо по дороге туда и обратно. Не так давно начал ходить через парк. Так лучше.       Я не много думала о его матери с тех пор, как вернулась. Мы косвенно контактировали с ней во время моего пребывания в офисе, пока они с Анной работали над соединением Чикаго и НСША, но я оставила большую часть этой задачи своей бабушке. Я говорила себе, что это потому, что они установили достойные отношения между собой, пока готовили город к нападению. Но если честно, должна признать, я просто не хотела видеть Эвелин. Я постоянно вспоминала, что она сказала, когда мы впервые встретились, — что я в жизни Тобиаса временная, а она постоянная. Тогда казалось, что она права, и я не хотела видеть самодовольный взгляд, которым, я думала, она на меня посмотрит, когда увидит.       Теперь всё по-другому. В какой-то момент нам с Эвелин придётся иметь дело друг с другом, если у нас с Тобиасом всё получится. Я смотрю на него, чувствуя искру, которая всё ещё проходит через меня даже при виде него. У нас обязательно всё получится, понимаю я. Я не могу представить другого варианта.       — Как дела с твоей матерью? — спрашиваю я.       Он немного улыбается.       — Всё ещё сложно, — отвечает он, поднимая плечо. — Но легче, чем раньше. — Он медлит секунду, прежде чем добавить: — Она хочет с тобой увидеться. — Я застываю. Не могу ничего с этим поделать. Он обнимает меня, немного приближая, а затем продолжает: — В этом нет ничего плохого. Веришь или нет, она хочет извиниться.       Я поднимаю на него бровь недоверчиво, и он смеётся в ответ.       — Я серьёзно: она хочет. Даже по нескольким причинам. В какой-то момент ты должна дать ей шанс объяснить их. — Он больше ничего не говорит, и мы идём в тишине, когда я думаю о том, что он сказал.       Я никогда не знала Эвелин. Я не любила её в основном за то, что она сделала с Тобиасом, — как она бросила его, а затем манипулировала им. Но теперь я знаю больше о её причинах, и Тобиас явно простил её за худшие из её прегрешений. Я должна хотя бы попробовать поговорить с ней, ради него.       — Хорошо, — соглашаюсь я. — Я поговорю с ней…       Он улыбается и выглядит благодарным.       — Я ужинаю с ней и своей сестрой каждую среду. Если ты присоединишься к нам, мы будем рады. — Он останавливается, сводя брови. — Ты же знаешь, что у меня есть сестра, да?       Я киваю.       — Да, Кристина рассказывала мне о ней. Она живёт в Искренности со своими приёмными родителями, верно?       — Да, — отвечает он, выражая облегчение, что я уже знаю. Думаю, что склонность Кристины к болтовне иногда полезна. — Вот где мы ужинаем. Это… интересно — собираться вместе. Конечно, неудобно время от времени, но это в целом на пользу.       — Ты уверен, что я не помешаю? — спрашиваю я. — Ты не так много времени проводишь с ними, и я бы не хотела его у тебя отнимать.       Тобиас быстро качает головой.       — Я хочу, чтобы ты была там, — твёрдо говорит он. Сторона его рта снова поднимается. — Кроме того, Маргарет будет рада тебя видеть. Поверь мне.       — Почему? — спрашиваю я неуверенно, пытаясь понять, почему девушка, которую я никогда не встречала, заботится обо мне, кроме, возможно, как за президента. Но не похоже, что обычную Искреннюю должно и это волновать.       Тобиас медлит минуту с ответом. Его голос тихий, когда он, наконец, говорит:       — Ты спасла её от Эрика.       Мои ноги перестают двигаться, и мгновение я просто смотрю на Тобиаса. Девушка, которой я помогла в Искренности, была его сестрой? Я повторяю этот момент в своём уме, пытаясь представить её, но я, честно, едва смотрела на неё тогда. Столько всего происходило… Она была просто ребёнком, которому нужна была помощь…       — Спасибо за это, кстати, — мягко говорит он, глядя на меня. Я неловко киваю, не зная, как ещё реагировать, но он продолжает: — И мне жаль, что я так разозлился на тебя за тот поступок.       Я думаю об этом какое-то время. Помню, как он кричал на меня, что я глупо рисковала своей жизнью, пойдя туда без оружия. Теперь, когда он знает, кто эта девочка, он чувствует себя иначе, но дело в том, что… это не меняет того, что я сделала и почему сделала.       — Всё в порядке, — наконец-то произношу. — В некотором смысле ты был прав. Я была безрассудной. — Смотрю в его голубые глаза ещё секунду, прежде чем добавить: — Кроме того, ты понимаешь, что просто напомнив тебе об этом, я смогу выиграть любой твой аргумент…       Он смеётся, обхватывая меня другой рукой и подтягивая чуть ближе.       — Ну, хоть какая-то польза, — шутит он, положив лоб на мой.       — Да, — шепчу я, чувствуя, как его дыхание согревает моё лицо. — Вот почему я это сделала. Это всё мои способности Дивергента. Я умею предсказывать будущее.       Он совсем близко, чтобы я чувствовала, как ухмылка поднимает его губы.       — Понятно, — легкомысленно говорит он. — И что ты предскажешь — что я собираюсь сделать сейчас?       Я не утруждаю себя ответом, по крайней мере, словами. Взамен я поднимаю голову и мой рот находит его. Он тёплый, и сильный, и мой. И в этот момент я не хочу ничего больше.

***

      Следующие несколько месяцев проходят быстро. Я провожу время со своей семьёй, Тобиасом и со всеми моими друзьями. Они показывают мне свою работу, а также то, что делают для удовольствия, и знакомят меня с людьми, которых они знают вне новой фракции. К нам также многие заходят в гости: с некоторыми из них я уже знакома, а с другими — нет.       В частности, приятно снова видеть Тори. Она приходит каждую неделю или две, чтобы навестить Джорджа и Амара, проводя время с братом, которого она считала мёртвым на протяжении стольких лет. У них отличная динамика, и почти так же весело наблюдать за ними вместе, как видеть Зика и Юрайю.       Со всеми ними мои будни заполнены чем-то — наполнены людьми, деятельностью и огромным чувством принадлежности.       Но выходные, безусловно, лучшая часть каждой недели. Мы с Тобиасом исследуем старые фракции, а вместе с тем крупнейшие из новых и внефракционные общины, что появились в городе.       Мы начинаем с парка развлечений, который сейчас открыт и управляем бывшим афракционером. Проводим большую часть нашего вечера на аттракционах, уговаривая друг друга несколько раз, до того как объединиться и расчистить площадь от конкурентов. Но ночью мы на колесе обозрения. Несмотря на высоту, Тобиас катается со мной почти всё время. Я тоже смотрю на него, хотя мне нравится вид и ощущение, которое даёт высота.       Увидев его здесь, я вспомнила первый момент, когда поняла, что он мне нравится. Мне было трудно признать это в то время, но я всё ещё чувствую странное сочетание слабости и силы, которое проходит через меня, когда его глаза на мне. Сомневаюсь, что такое ощущение когда-нибудь исчезнет.       В следующие выходные мы посещаем музей в Эрудиции. Он охватывает историю Чикаго — лучшее, что им удалось собрать воедино из довоенных книг. Интересно узнавать о первых днях города, особенно учитывая, насколько вся округа полагается на Великие озёра**. Я не могу не задаваться вопросом, каким всё другим было бы без воды.       После этого мы проводим день в Дружелюбии, греясь в тёплой оранжерее, когда берём уроки рисования. Мы используем акварель, рисуя цветы на больших листах бумаги, но мы с Тобиасом постепенно превращаемся в менее послушных, как и в тот день, когда просто болтаем с жителями фракции. Я почти уверена, что мы съели много местного хлеба, потому что никто из нас не был раньше таким разговорчивым.       В конечном итоге мы рисуем портрет друг друга в истинном Дивергентном стиле — используя все возможные цвета, чтобы создать причудливую версию. На моём портрете большие голубые глаза в центре и дико взъерошенные волосы. У меня едва получается сдержать смех, когда наш запутанный преподаватель пытается похвалить нас за то, что мы делаем всё возможное, чтобы запечатлеть подсолнухи перед нами. Очевидно, ни один из нас не создан для Дружелюбия.       Откровенно говоря, мы участвуем в фиктивном судебном процессе, каждый из которых принимает сторону известного судебного дела многолетней давности. Я вхожу в роль гораздо больше, чем ожидаю, предъявляя свои аргументы с пылом, из-за чего Тобиасу приходится посмотреть на меня с выражением лица, которое трудно прочитать. Я понимаю это потом, когда он прижимает меня к стене, жарко и уверенно целуя, заставляя всё внутри меня заболеть желанием.       Но мы не в достаточно закрытом месте для этих дел, и в итоге поспешно заканчиваем, когда нас прерывают люди, прибывающие для следующего дела. На нас некоторые смотрят с неодобрением, когда мы идём, но я не могу не чувствовать, что это того стоило.       Мы едем в Отречение на следующие выходные, возвращаясь к нашим корням. Это серьёзное событие, как и всегда что-то связанное с Отречением, но тихая радость провести день вместе помогает так сильно не воспринимать разрушенные здания. Я прихожу к выводу, как сильно Тобиас талантлив в этой области — как он ремонтирует стены, сантехнику и электропроводку с очевидной лёгкостью.       Он рассказывает, что помогает поднять и запустить новые фракции, включая ту, в которой мы живём, и думаю, что он говорит больше, чем я когда-либо слышала, — как говорил раньше, когда описывал проекты, над которыми работал, и людей, с которыми встречался в процессе.       Мы оставляем Бесстрашие напоследок, возвращаясь к месту, что, как я думала, будет моим домом всю жизнь, но где я никогда не жила после посвящения. Я рада исследовать новые виды деятельности и части комплекса, которые у меня никогда не было возможности увидеть. Поэтому я более чем намного удивлена, когда Тобиас ведёт меня на вершину здания Хэнкока, чтобы прокатиться на зип-лайне, что я делала раньше, и туда, где, конечно, страх высоты напоминает о себе незамедлительно.       Это имеет намного больше смысла, когда я понимаю, что мы идём к специальной двойной упряжке, вместо того чтобы пристегнуться к одинарной, но это до тех пор, пока я не вижу выражение его лица, которое понимаю. Он хочет, чтобы я знала, что со мной он может справиться с чем угодно.       В конце концов он выше меня, чтобы не смотреть в мои глаза. Я уверена, что он держит глаза закрытыми всё время, учитывая, как прижимает голову к моим волосам. И он стискивает меня так крепко, что мне приходится ослаблять его руки, чтобы дышать. Но в целом это ещё более волнующе, чем в первый раз, и я радостно кричу, когда расправляю руки, как крылья, и чувствую, как ветер хлещет по моему телу. Не знаю, чувствовала ли я себя когда-нибудь более живой, чем во время этого спуска.       Когда возвращаемся в его квартиру после этого, по-прежнему покрасневшие от адреналина и с глазами, пылающими энергией, мы занимаемся любовью впервые с тех пор, как сошлись. И теперь я действительно понимаю, каково это, когда Тобиас доверяет себе. Наши первые два раза — так давно — были нежными, любящими и сладкими, но на этот раз всё дико, страстно и абсолютно удивительно.       Я немного волнуюсь на этой неделе, беспокоясь, что между мной и Тобиасом всё так хорошо, что нам требуется, должно быть, разрядка и что теперь станет хуже. Но этого не происходит. Взамен все только улучшается и улучшается, пока я не понимаю, что больше не могу представить свою жизнь без него.       Он принадлежит мне, а я принадлежу ему. И так будет всегда.