4. Тобиас - Противостояние.
19 октября 2015 г., 12:56
Питер сидит на кровати с большим волнением на лице, чем когда-либо я видел. Он, должно быть, потерял кого-то в атаке. Я пытаюсь отыскать некоторую симпатию внутри себя к этому парню, который спас жизнь Трис, но только вижу его, держащего её за горло, и её, болтающуюся над пропастью, а затем он отпускает руки и позволяет ей упасть. Я делаю глубокий вдох, избавляясь от этих видений.
— Что? — спрашивает он, глядя на меня со своей обычной ложной невиновностью, стискивая зубы, даже больше. Если бы он знал, как сильно это выражение напоминает мне моего отца, он бы не осмелился его надеть. Или, может, он просто хочет позлить меня. Он Питер, в конце концов.
— У меня вопрос к тебе, — говорю я твёрдо, — и предлагаю тебе ответить на него честно. Это будет намного проще для тебя.
Он сужает глаза, показывая свой расчётливый взгляд.
— Так я слышал, — утверждает он, — ты предатель. Кажется, мне лучше не помогать тебе с чем-либо.
— В таком случае, ты должен обязательно ответить на мой вопрос, потому что ответ, вероятно, вызовет неприятности.
Он мгновение колеблется, но я задел его любопытство, потому что он говорит:
— Хорошо. Что за вопрос?
— Кто помогал тебе подделать смерть Трис?
Питер улыбается с жадным взглядом того, что он знает, что его информация ценна.
— Хм, ну, как ты знаешь, я помогаю людям, только если я им что-то должен или если у них есть то, чего я хочу. Итак, что взамен?
— Как насчёт продолжения использования всех своих конечностей? — спрашиваю холодно, но он выглядит равнодушным.
— Конечно, иди вперёд и напади на меня в комнате полной людей, которых ты предал. Посмотрим, что будет.
В течение нескольких секунд я злюсь, но знаю, что он прав. Не время и не место привлекать к себе внимание.
— Отлично, — огрызаюсь я. — Чего ты хочешь?
Он думает об этом невыносимо долгое время, прежде чем сказать:
— Ничего не можешь предложить? Так что, думаю, я подержу эту информацию сейчас и посмотрю, придумаешь ли ты что-нибудь, — он улыбается, и мои руки сжимаются в кулаки автоматически.
— Если ты не заметил, — шиплю я, — моя мать в ответе за весь город, — его лицо дёргается от моего заявления, и я понимаю, что сказал неправильную вещь.
Ощутив тошноту, вспоминаю, что он перешёл из Искренности. Его семья должна была быть завербована Джанин, наряду со всеми остальными, а мы вели наш путь через них, чтобы попасть в это здание. Вот, кого он потерял.
Отхожу назад, оценивая Питера, пытаясь придумать другой подход. Но образ мыслей о нём чужд мне, и на ум ничего не приходит.
— Будь по-твоему, — рычу, повернувшись в сторону двери. Я собираюсь поговорить с Калебом снова; возможно, я смогу понять его лучше на этот раз, теперь, когда не отвлекаюсь на слова Трис.
Но я, должно быть, сильнее рассеян, чем осознаю, потому что не замечаю, как остальные в комнате встают вокруг меня, пока не окружают… Они не нападают, но образуют грозную стену, которая блокирует мой выход. Это не к добру.
И затем Тори пробирается через них, сильно хромая, но выглядит ещё ожесточённее, чем была. Она подходит ко мне слишком близко и пихает в грудь. Я не пытаюсь защищаться. Её удар не незаслуженный, в конце концов, и это, наверное, лучшее из всего, что она может сделать.
— Я всегда знала, что ты не трус, — рычит она, — но я не могу поверить, что ты показываешь своё лицо после того, что сделал. Или ты отрицаешь, что предал нас всех? — её слова образуют смесь эмоций во мне, но злость побеждает.
— Нет, — отвечаю я. — Я не собираюсь это отрицать, но если ты хочешь поговорить о предательстве, давай убедимся, что список завершён, — начинаю считать пальцы. — Трис остановила моделирование, — смотрю вокруг на все эти лица, наблюдающие за мной, и громче продолжаю: — Она отдала вам свой разум, свою свободу, свою душу. И тогда, когда пошла к Джанин для того, чтобы спасти ваши жизни. И как вы отреагировали? Оставив её умирать, — мой голос яростный сейчас. — Но давайте смотреть правде в глаза — вы чувствуете себя вполне комфортно, давая другим людям умирать за вашу жизнь, — я зажимаю второй палец. — Двое инициированных умерло в этом году только по причине вашей гордости. Потому что вы признаёте «нужных людей». Эти виды смертей случаются почти каждый год, и вы не заботитесь, — третий палец присоединяется к остальным. — И давайте поговорим о тех, кто жив. Шона была ранена, сражаясь за вас, но вы все были совершенно счастливы, выгоняя её, просто потому, что она теперь нуждается в инвалидной коляске, — четвёртый палец. — На самом деле, вы чувствуете себя комфортно, выкидывая много народу, не так ли? Десять подростков у афракционеров в этом году, и я даже не знаю, сколько пожилых людей. Взгляните на афракционеров, которые служат в качестве союзников. Три четверти из них были в Бесстрашии. Они были такими же, как и вы когда-то, но их выбросили, как кучу хлама.
Я смотрю ещё раз на Тори, встретив твёрдый взгляд неустрашимо.
— Всё это время ты была так сосредоточена на том, что случилось с твоим братом. Ты когда-нибудь думала, что если бы он был жив, он бы столкнулся с тем же выбором, как и все остальные Бесстрашные? Умирать или идти к афракционерам, — я машу руками, указывая на весь зал, крича. — Потому что именно эта фракция делает всё это, в конце концов. Тебе не кажется, что пора это менять?
В выражении лица Тори сейчас имеются сомнения. Она слишком зла, чтобы признать это, но я могу сказать, что задел её за живое.
— Ты не совсем невинная жертва во всей этой истории, — добавляю я напрямую к ней. — Поэтому я предложил бы, чтобы на этот раз вы подумали о том, что хорошего для каждого в этом городе. Мы должны искать путь вперёд, а не возвращаться к поломанной системе.
Но Тори ещё не готова уступать. Вместо этого она кричит на меня:
— Да, и твоя мама поэтому открыта для предложений. Ты вложил всю власть в руки одного человека, и она не будет никого слушать. Она такая же, как и Джанин, просто у них разная цель! — её голос немного успокаивается, когда она добавляет: — Почему ты не захотел поговорить со мной о правилах фракции или, по крайней мере, не попытался что-нибудь придумать? Ты был одним из наших лидеров, Боже. Но теперь слишком поздно. Ты сделал выбор за нас. И это, конечно, не лучшее для всех в этом городе!
Долгое мгновение мы смотрим друг на друга, когда ощущение боли распространяется через мои внутренности. Она права. Я помог маме забрать у народа всё, как сделала Джанин. Мы убили людей и разрушили фракции. И теперь мы торопимся все жить так, как решили мы, на правах невнесения ими никакого голоса вообще. Мы такие же, как и Джанин. Мне нужно это исправить, но я не знаю, как.
Моё молчание осуждает меня в глазах наблюдающих Бесстрашных, хотя они никогда не были нежными. Я чувствую, как чьи-то руки хватают меня сзади, прижимая мои ладони, когда другие начинают идти на меня. Их слишком много, и я даже не уверен, что стоит пробовать отбиваться. Часть меня знает, что я заслуживаю этого.
Первый удар — самый трудный. Он всегда был таким, когда мой отец бил меня, и я переношу его в тишине, как и делал с ним. Дополнительные удары попадают в мою спину, живот, плечи. Инстинктивно, я прячу свою голову, но, конечно, это не защитит моё лицо надолго. Я стараюсь оставаться на ногах, зная, что удары ногами гораздо хуже, и я буду открытой мишенью на полу.
Комната наполняется криками гнева, и я не могу отследить движения многих людей вокруг себя, надвигающихся на меня с такой ненавистью. Я помню свои слова, сказанные Трис, что не буду в опасности сегодня, и внезапно осознаю, что не могу просто так допустить то, чтобы эти люди били меня, пока я не умру или стану бесполезным. Если меня не будет рядом, чтобы вмешаться, моя мать никогда не простит Трис, и её будут судить как предателя. Эта мысль даёт мне силы делать то, что мне необходимо.
Я скручиваю руки, которые по-прежнему удерживают меня, бросая всю массу тела сразу против них, и пальцы у человека разжимаются. Я толкаю плечом ближайшего нападающего, отталкивая его назад к людям, стоящим за ним. Движение создаёт эффект домино из людей, наваливающихся друг на друга и падающих на пол.
Дверь в десяти метрах, и я начинаю двигаться к ней, хотя люди хватаются за меня. Ногами, кулаками, делая выпады, используя локти и колени, ступни и открытые руки — я стану оружием лишь с одной целью — выбравшись из этой комнаты. Восемь футов. Семь.
Когда дохожу до шести, зал взрывается звуком выстрела, и все замирают. На мгновение я уверен, что, должно быть, был удар, и одна агрессивная позиция должна иметь оружие, используя его против меня. Но потом я вижу стоящую Терезу в дверях, держащую пистолет перед собой. Я не знаю, в кого или куда она стреляла.
— Хватит! — кричит она. — Прекратите, или я начну стрелять наугад!
Может, тридцать секунд каждый смотрит на неё, и я знаю, что они могут начать нападать и на неё тоже, но затем голос Тори провозглашает:
— Отпустите его! Он не стоит этого. Просто оставьте этот мусор! — И Бесстрашные отступают, расчищая путь для меня, предоставляя выход из комнаты. Идя, кажется, вечность, стыд преследует меня на каждом шагу. Тереза кивает мне, когда я прохожу мимо неё, но я не могу собраться с силами, чтобы ответить. Я никогда не чувствовал себя менее комфортно в собственной шкуре.
Я слепо хромаю вперёд, теряя себя в лабиринтах коридоров Эрудиции. К тому времени, когда захожу в пустую лабораторию, я начинаю чувствовать боль. Хорошо. Это стоит того, что я сделал.
Закрыв за собой дверь, я падаю на стул и сижу, обхватив голову руками. Всё моё тело начинает дрожать, я не знаю, из-за адреналина или из-за гнева. Я в ярости на свою мать, на Тори, себя, Джанин — на всех, кто тянул нас вниз к плохому пути, пока мы не закончили тем, где сейчас находимся. Мы должны решать проблемы человечества, но мы не более чем дикие животные. Если подумать, то даже гораздо хуже.
В конце концов, я поднимаюсь, подойдя к одной из лабораторных моек, чтобы очистить свои травмы. Но я, в основном, только в синяках. У меня всё болит, но нет остроты сломанных костей, и только кровь на моих костяшках, когда я бил других. Это почти походит на урок вне Отречения — чем более эгоистичными мы становимся, тем сильнее мы вредим себе.
К тому времени, когда я выхожу из лаборатории, я похоронил гнев и чувство вины внутри себя. Я пришёл сюда по определённым причинам, и их всё-таки нужно применить, несмотря на всё остальное, поэтому я заставляю себя сосредоточиться только на них.
Следующий Калеб. Я хочу быть с совершенно ясной головой, когда буду говорить с ним, но далёк от этого, и сегодня, наверное, мой единственный шанс. Если я поговорю с Эвелин, сомневаюсь, что она позволит быть рядом с ним.
Я направляюсь обратно в вестибюль, чтобы попросить охранника найти его номер, но когда думаю об этом, понимаю, где он находится. Моя мать заперла его в ту камеру, где держали Трис. Это единственное подходящее место.
Мои ноги находят путь легко. Они проделывали это достаточно часто в моих кошмарах. В конце коридора я обнаруживаю двоих афракционеров, оба вооружённые, но не смотрящие внимательно. Видимо, они не очень обеспокоены из-за побега. Это, наверное, хорошо, что я не знаю ни одного из них. Это означает, что они, вероятно, не в курсе, что некоторые предатели ушли.
— Привет, — говорю я спокойно. — Я Тобиас Итон, — я делаю достаточно длительную паузу, чтобы убедиться, что они признают имя и что это не вызывает тревоги у них. — Мне нужно поговорить с Калебом Прайор. Он в этом коридоре, да? — и я указываю в направлении бывшей камеры Трис.
Они обмениваются беглыми взглядами, но, видимо, моего имени в сочетании с моим знанием, где его держат, достаточно, чтобы удовлетворить их, потому что один из них встаёт и говорит:
— Да, там. Я тебе открою.
Когда я следую за ним по коридору, я сосредоточиваюсь на дыхании, отказываясь позволять окружённым мыслям вторгаться в голову. Этого здания и его обитателей достаточно для меня в один день. На всю жизнь, действительно. Охранник останавливается возле двери, пытаясь вспомнить код и, наконец, сверяясь с бумажкой в кармане.
— Я должен прийти за тобой? — спрашивает он, открывая дверь.
— В этом нет необходимости, — отвечаю я тем же спокойным тоном, как и раньше, — я позову, когда буду готов уходить.
Он пожимает плечами и говорит:
— Хорошо, но зови громче. Эти стенки клетки являются довольно звуконепроницаемыми, и у нас выключены камеры. — Приятно знать, что мы будем разговаривать наедине.
Я киваю.
— Если ты не услышишь меня в течение получаса, иди за мной, хорошо?
Он смеётся оценивающе, когда уходит, говоря через плечо:
— Мы найдём тебя, в конце концов, — эти слова отдаются эхом в моих ушах, когда я захожу в ад.
Я никогда не был внутри этой камеры, но постоянно думал о ней, и я чувствую, как будто всю жизнь заперт в своих худших страхах. Моё сердце уже медленное, и это, конечно, не поможет, так как помещение маленькое, едва площадью шесть футов. Я не смогу даже лечь вдоль любой из стен. Есть камеры в каждом углу, хотя я знаю, что они выключены, но всё равно добавляют страха и паранойи. В смысле, что Джанин всё ещё там, наблюдает, планируя нашу казнь…
Калеб сидит на кровати — единственный предмет мебели в комнате. На мгновение я представляю, как Трис лежит на том же матрасе, пытаясь уснуть в течение последнего часа перед тем, как погибнет: это всё, что я могу сделать, чтобы не прыгнуть на Калеба и обернуть свои руки вокруг его горла. Я напоминаю себе мрачно, что именно так относится Тори ко мне. Но я не в состоянии судить Калеба слишком строго.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, его голос дико дрожит. Я испытываю желание сделать что-то, чтобы сказать, почему здесь, и дать ему знать, что его казнь назначена на завтрашнее утро, так что он сможет провести ближайшие пару часов, испытывая тот же ужас, что и Трис, должно быть, чувствовала. Но у меня нет времени, чтобы напрасно его тратить.
— Я здесь, чтобы закончить наш вчерашний разговор. У нас, наверное, не так много времени, поэтому позволь мне прояснить несколько моментов. Во-первых, я презираю тебя. Если ты дашь мне повод обидеть тебя, я сделаю это. На самом деле, я могу легко убить тебя, — я смотрю на него свирепо, убедившись, что тот понимает, и он нервно кивает. — Во-вторых, не ври мне. У меня есть другие источники информации, и если ты скажешь мне, что всё, о чем я осведомлён — неправда, мы вернёмся к первому. — Он снова кивает, с трудом сглотнув в этот раз. — И в-третьих — не пытайся оправдать то, что сделал. Нет никаких оправданий, и я не хочу слышать плаксивые, жалкие речи. Всё ясно?
— Д-да, — запинается. Всё его тело дрожит от страха, и я не могу ничего поделать — сравниваю его с Трис. Должно быть, она унаследовала всю храбрость у семьи.
— Ладно. Расскажи мне просто и ясно то, что ты сделал для Джанин, и почему не заслуживаешь того, чтобы умереть.
Он глотает и смотрит в сторону, когда начинает:
— Сначала я любил Эрудицию. Мне очень нравилось всё из этого. Я смог, наконец, сосредоточиться на учёбе, без необходимости притворяться и не быть эгоистом всё время. Это было, как сбывшаяся мечта. Но затем Беатрис появилась из ниоткуда, пыталась заставить меня чувствовать себя, как будто всё, что я делаю — ложь, и что я предал Отречение. Она не понимала, каково было здесь, — он делает короткую паузу, но, кажется, вспоминает моё третье правило, потому что продолжает почти сразу: — Она сказала, что мама хочет, чтобы я исследовал сыворотку моделирования, потому что Джанин что-то замышляет. Я не собирался этого делать, потому что я в это не верил и думал, что Беатрис ведёт себя, будто знает, что лучше для всех. Она много раз это использовала, — опять же, он останавливается и затем продолжает более ровным тоном: — В любом случае, я думаю, что Эрудиты записали наш разговор и показали его Джанин, потому что следующее, что я услышал, это то, что она вызывает меня в свой кабинет. Она дала мне газировку, — говорит он со слабой улыбкой. — У вас было подобное? — но его улыбка исчезает, видя хмурость на моём лице, и он возобновляет разговор и нормальный голос: — Я никогда прежде не пробовал такого, когда рос в Отречении, и, выпив это, я начал думать обо всех радостях и свободах, которые Отречение запрещало нам, — он беспомощно пожимает плечами. — Я задавался вопросом, почему они имеют право решать за нас. А она поговорила со мной. Показала мне вещи, до которых, обычно, инициированные не добираются, и я увидел, какими лидеры Отречения были на самом деле. Она показала мне твой пейзаж страха — твоего отца, бьющего тебя, так я узнал, что все статьи в газетах оказались правдой. Показала мне видео Аманды Риттер, чтобы убедиться, что я понял, что Маркус и остальные пытались сделать. Они хотели, чтобы мы все покинули город и шли бороться с кучей незнакомых людей, кто никогда ничего не делал, чтобы помочь нам! Это просто не было правильным, — он сглатывает и продолжает в более приглушённом тоне: — Она обещала, что мои родители будут в безопасности, когда всё это начнётся, и что Беатрис не сделают больно. Если бы я помог ей, то им всем не угрожала бы опасность, и мы могли бы спасти город от того, что планировали наши руководители. Я думал, что спасаю жизни… Но тогда моей мамы не стало, и Беатрис коснулось это моделирование, и всё пошло наперекосяк… Я не знал, как это остановить. Становилось только хуже и хуже, и потом мои родители умерли, и я предполагаю, что обвинял в этом Трис. Они умерли за неё, следуя её плану, когда должны были быть в безопасности со мной. Это меня разозлило, и поэтому я не чувствовал себя плохо, как должен чувствовать, когда предоставил информацию о ней, — он стучит ногой по полу в тишине. Как только я собираюсь давить на него, чтобы он продолжил, он начинает сам: — Я сказал Джанин, что у Беатрис три склонности, и рассказал, какие они были. И я помог ей понять личность сестры и как симуляция подействует на неё. Я на самом деле теперь не знаю, что или почему я ей помогал делать некоторые из тех вещей. Это казалось таким разумным, но теперь я не знаю, как думать, и я просто ничего больше не понимаю, — его голос звучит бесконечно печально, когда он спокойно продолжает: — А потом Джанин убедилась, чтобы Беатрис знала, что я помогал. Она кричала на меня, конечно, но в основном просто смотрела на меня с таким выражением предательства, и мне казалось, что всё, что я натворил, было неправильно. Впервые я чувствовал себя действительно плохо. Я знаю, что это звучит ужасно, но просто я не думал об этом раньше, а её слова заставили меня сделать это.
Когда Калеб говорит это, шок узнавания проходит через меня. Я помню, как голос Трис во время моделирования привёл меня обратно в реальность, и я чувствую, что Калеб описывает симуляцию. Но мгновение спустя я понимаю, что этого не может быть. Калеб ощущает и верит в то, что сделал. Это не моделирование.
Он прочищает горло и продолжает мягким голосом:
— Питер и я провели много времени вместе, пока Джанин была… создавала моделирование, тестировала сыворотку и тому подобное, — слова выходят натянуто, явно не желая признаваться даже самому себе, что Трис могла умереть из-за него. — И, в конце концов, выяснилось, что мы оба хотим что-то сделать. Итак, мы составили план. Я настраивал монитор, там было всего две настройки — одна разрабатывала программу с помощью имитации биения сердца, а затем я дал пульт дистанционного управления для переключения между двумя настройками. Он заменял провод, идущий к сердцу мёртвой Беатрис, поэтому никто реально не мог добраться до монитора и запутать всё; и он ввёл ей сыворотку, которую я разработал. Это не много, но получилось вызволить её отсюда, — он вздыхает и добавляет: — Это всё, что я сделал. Не знаю, достаточным ли было помогать Питеру. Возможно, я заслуживаю смерти… Но, пожалуйста, скажи Беатрис, что я помог ей немного, что я не совсем плохой, — он смотрит на меня умоляюще.
Я не знаю, что сказать. Я до сих пор не могу смотреть на него, представляя руку на маленьком окне своей камеры, в последний раз видя её до предполагаемой казни. Я ничего не могу поделать, но ненавижу его за это. Но также верю ему. И это значит, что он, на самом деле, не намного хуже, чем Питер, и он, вероятно, не должен быть убит за свою глупость доверчивого ребёнка.
— Слушай, — начинаю, чтобы ответить, но дверь распахивается, и я останавливаюсь на середине слова, когда Эдвард входит в комнату. Он держит пистолет, но не направляет его на Калеба. Он целится прямо в меня.
— Тебе, — говорит он решительно, — не положено здесь находиться.
— Почему нет? — требую ровно, показывая раздражение на своём лице. Будет лучше, если я притворюсь, что не делаю ничего плохого.
— Уверен, что ты знаешь, почему, — отвечает ехидно. — Просто успокойся, ясно? Твоя мама хотела бы видеть тебя.
— Ну, я уверен, что она не хочет, чтобы ты направлял пистолет на меня, — говорю, — но я совершенно счастлив поговорить с ней сейчас. Я собирался сделать это в любом случае, — я не удосуживаюсь посмотреть на Калеба или сказать что-нибудь, когда ухожу. Насколько я могу судить, он будет в этой маленькой камере какое-то время.
***
Эдвард ведёт меня в большую, хорошо обставленную квартиру, что, должно быть, принадлежала верхушкам Эрудиции. В душе я удивляюсь, если это была квартира Джанин. Принимая это, конечно, кажется, что подобное моя мама может сделать. — Тобиас, — говорит Эвелин напряжённо, когда мы входим, и тянется ко мне, прежде чем изменить своё решение, убрав руки. Всегда было трудно для меня понимать её действия, но я думаю, что вижу облегчение на её лице наряду с большим количеством злости, — я не была уверена, что ты вернёшься, — добавляет она. Её лицо усталое и замученное, как будто она не спала ночью. Это делает её более уязвимой, более человечной. Это напоминает мне, что нас объединяет прошлое и что я всё ещё забочусь о ней, независимо от того, сколько не желаю. — Конечно, я вернулся, — отвечаю почти подавленно, — мне нужно было позаботиться кое о чём в первую очередь. Эвелин кивает Эдварду кратко с благодарностью и закрывает за ним дверь. Затем она поворачивается ко мне лицом, одаривая долгим оценивающим взглядом. — Я слышала, что ты подрался с бывшими Бесстрашными. Тереза сказала, что ты защищал нашу позицию. Я киваю. — Они злятся, мама, так же злы, как и были на Джанин. И я не во всём виню их. Ты должна дать им право голоса в перестройке этого города. Горький взгляд появляется на её лице, когда она выплёвывает: — Голос? Ты имеешь в виду голос, который они давали афракцианерам все эти годы? Я провела почти десять лет в голоде, холоде, одеваясь в обрывки, которые могла получить от них, а всё, что они делали — это возмущались на то, что я забирала предметы их роскоши. — Я знаю, — прерываю я, — но это не даёт тебе право делать то же самое с ними. И это отнюдь не значит, что они примут, если ты сделаешь это, — я вздыхаю, проводя рукой по своему лицу. — Или ты хочешь ещё одной войны? — Конечно, нет, — огрызается она, — но я не собираюсь прогибаться под них, только чтобы избежать одного. Это наш единственный шанс что-то изменить. Я отказываюсь упускать такую возможность. Разочарование делает мой голос громче: — Я не говорю, что ты должна! Конечно, вещи должны измениться, но вопрос стоит так. Если ты, по крайней мере, призовёшь бывших лидеров фракций, и они предложат какие-либо идеи, они будут более готовы принять любое твоё решение. Лицо моей матери почти дикое от волнения, и я понимаю, что этот разговор идёт в никуда. Она всегда была упрямой, и сейчас убеждена, что абсолютно права. Она никак не будет понимать сигналы от лидеров фракций. Отягчающий вздох вырывается из меня, и я чешу свой затылок мгновение. — Ладно, — наконец-то продолжаю более спокойно, — как насчёт того, если ты просто выслушаешь меня тогда? Может быть, ты могла бы, на самом деле, послушать меня для разнообразия? — Ну, я бы хотела, — шипит она, — но напомни мне, где ты только что был? То, что ты делал вчера? Как я могу доверять тебе, когда твоя цель — спасти предателей, которые пытались остановить нас? На мгновение я замираю, пытаясь контролировать свой гнев. Мне нужно успокоиться. Моя мать, по крайней мере, ещё со мной разговаривает, и не нужно отчуждать её полностью. Я медленно вздыхаю, стараясь облегчить частоту своих сердечных сокращений. Мой голос контролируется, почти тихий, когда я отвечаю: — Ты не удивлена, что я вывел Трис отсюда. Ты знаешь, как много она значит для меня, и я никак не хотел, чтобы она снова оказалась в камере в этом здании. — Нет, не удивлена, — добавляет она, — ты был в гостях у её брата, потому что теперь заботишься о нём? Я щипаю свою переносицу, пытаясь отодвинуть усталость, что начинает переполнять меня. Кажется, что нет ответов, нет возможности двигаться вперёд, и я так отчаянно хочу найти путь выхода из этого бардака. Наконец, я отвечаю: — Я навещал его, потому что мы не договорили вчера. Я думаю, что он предатель в меньшей степени, чем ты думаешь, и я хотел уточнить кое-что, прежде чем он будет казнён. — Я не Джанин, — встаёт моя мать, — он предстанет перед судом, сможет представить свою сторону в дальнейшем. Его не казнят. — И как я должен был это понять? — взрываюсь. — Ты ведёшь себя как Джанин во многих других вещах, какая разница? — Нет, — рычит она, и я чувствую, как пустые слова могут вырвать плоть из меня. — Да, ты! Ты угрожаешь убить людей, которые не соглашаются с тобой. Ты отказываешься кого-то слушать, даже собственного сына. Ты пыталась скрыть видео, как делала это она, и теперь, когда его увидели все, ты запрещаешь его обсуждать. Ты так одержима, контролируя всех и вся, что можешь так же использовать моделирование. Ты точно такая же! На мгновение она так зла, что немеет, и я знаю, что зашёл слишком далеко. Но чувствую себя лучше, что сказал это ей. — Я не буду говорить о видео, — реагирует она ледяным шёпотом, и я удивлён, что она сосредоточилась на первом из моих обвинений, — мне плевать, что говорит твой отец. Эти люди уже сделали достаточно зла в этом городе. Я не позволю им прикасаться к нам снова. Это был определённо не тот ответ, что я ожидал, и в течение нескольких секунд я просто смотрю на неё. — Что значит «снова»? Но она яростно качает головой. — Нет! Ты не понял. Они опасны, Тобиас. Они меняют людей. — Каким образом? — спрашиваю я, но почему-то знаю, что она ответит. Она отворачивается от меня, её тело жёсткое от ярости и, я думаю, от страха. — Вот почему ты помог Маркусу, не так ли? — она, наконец, задаёт вопрос. Я снова вздыхаю, поднимая руку над своей головой. — Нет. Я не помогал ему. Ты знаешь, я бы не стал. Я помог Трис. Он просто случайно разделял её цели. Она качает головой. — Я могла купиться из-за видео, но это, конечно, не объясняет, почему ты помог ему бежать. — Что? — спрашиваю недоверчиво. — Я не брал его с собой. — Не лги мне, — шипит она, — три разных человека видели, как он шёл с тобой. Я смотрю на неё снова, пытаясь выяснить, в какую игру она играет. Но я не уверен, что это игра. Её лицо напряжено. Я вспоминаю, как несколько лет назад, когда настроение моего отца резко менялось, и он мог напасть без видимых причин. Это глубокий взгляд предательства, и думаю, что она притворяется. — Я не вру, — говорю уже более спокойно, позволяя себе показать замешательство на лице, — клянусь, я не выводил его из этого здания. Он был со мной наверху, когда я работал за компьютером Джанин, и последовал вниз за мной, и там я его видел в последний раз. Если он ушёл, я не знаю, как он это сделал. Когда я заканчиваю свою речь, неудобная мысль закрадывается в мой разум. Я был так сосредоточен на том, что было впереди нас, когда мы уходили, что никогда не смотрел позади себя. Если он шёл за нами из здания, я, возможно, не видел его, и охранники могли подумать, что он был частью моей группы. Может, действительно это произошло? Я обычно всегда чувствую его, даже волосы на затылке говорят мне это всякий раз, когда он близко, что кажется невозможным, но я был, конечно, очень отвлечённым. Я не могу быть уверен. Мамины глаза сужаются, и она оценивает меня, взвешивая мои слова и выражение, и я могу сказать, что она мне не верит. — Я помогала тебе, когда никто не верил, — говорит она тихо, но с яростной затаённой злостью, — и вот так ты мне отплачиваешь. — Ты забыла пару вещей, мама, — произношу я гневно, — ты не помогала мне бесплатно. Трис спасла мне жизнь, но ты не помогла ей из благодарности, или потому что я забочусь о ней, или даже потому что она спасла столько жизней. Ты только сделала это, чтобы заставить меня предать Бесстрашие. Так что, даже если я помог Маркусу, чего я не делал, не пытайся утверждать, что ты достойна лучшего. Она смотрит на меня холодно, но я пялюсь прямо на неё, отказываясь быть запуганным. — Ты не сможешь удержать её в безопасности, — говорит она, скрипя зубами. Ярость проносится сквозь меня, посылая завитки пламени через частичку моего тела. — Ты угрожаешь ей? — недоверчиво проговариваю. Она снова отворачивается, но я хватаю её за руку, выворачивая её назад, ко мне лицом. — Ты серьёзно угрожаешь Трис? Какого чёрта, мама? Она отходит назад, выдёргивая свою руку из моей хватки. — Не смей трогать меня своими руками! Не смей! — на мгновение её лицо становится как в моём детстве, наполненное страхом, когда мой отец хватал её, и я шагаю назад, почувствовав прилив чувства вины и растерянности. Я сделал так же, как и он. — Тебе хочется думать, что ты отличаешься от него, — говорит она, — но это не так, — каждое слово сверлит меня насквозь, но она продолжает: — Я не угрожаю Трис. Я предупреждаю вас. Маркус попытается заставить вас покинуть город, и, зная твою подружку, она пойдёт, и ты пойдёшь за ней. И они изменят тебя, как сделали это с ним. И тогда ты сделаешь ей больно, но ты уверен, что не стал бы этого делать. Ты будешь любить это! Что-то скручивается глубоко внутри меня, первобытный страх завязывает мои внутренности, как верёвкой. — О чём ты говоришь? — требовательным голосом, больше не сдерживаясь. Выражение её лица становится ещё более горьким, и она делает несколько шагов, останавливаясь спиной ко мне. Она молчит так долго, что я уверен, она не ответит, но, в конце концов, говорит: — Он пропал на несколько дней после того, как стал лидером. Он никогда не говорил мне, куда пошёл или что случилось, но он был одержим Дивергентами после этого. Он один из тех, кто подтолкнул остальных к повторному тестированию афракционеров, чтобы они могли подсчитать население расходящихся. Он тот, кто хотел показать всем видео. И тот, кто подтолкнул к этапу, который привёл к этой войне, — она поворачивается и смотрит мне прямо в глаза. — Я не знаю, что с ним сделали, но это уничтожило его. Не позволяй им сделать это с тобой. Не уходи из города, — её голос напряжён, и глаза прикованы к моим, а у меня вдруг не остаётся мыслей в голове. Просто думаю о подобном пейзаже страха, где я превращаюсь в своего отца, и уверенности в том, что я не могу никому доверять.***
Я не знаю, как долго брожу по коридорам после того, как ушёл из квартиры матери. Мысли начинают появляться в моём мозгу, но медленно, будто я плыву сквозь густую грязь. Она, должно быть, лжёт, чтобы удержать меня от ухода из города, чтобы заставить меня замолчать. Это так просто. Но часть меня уверена, что она говорила правду или, по крайней мере, что верит в то, что сказала. Сделали что-то или действительно изменили его, сломали что-нибудь глубоко внутри него, что-то переключили в нём, что превратило его в монстра? И тот же недостаток находится во мне? Нет. Это не имеет смысла. Я всегда знал, что он нёс ответственность за свои поступки. Невозможно думать иначе, увидев радость в его глазах столько раз, сколько он совершал насилие. Это должно быть все его. Должно быть. Но я знаю, что насилие имеется внутри меня. Я не могу отрицать это. Есть причина, по которой я боялся выстрелить в женщину, что она осталась в моём пейзаже страха в течение двух лет. Причина, по которой пейзаж по-прежнему показывает мне лицо Маркуса в зеркале. Я делаю людям больно и чувствую удовольствие от этого. Во время моего посвящения я был более чем хорошим бойцом; я упивался этим. Да, это было частью инициации, и мы были вынуждены делать это, но это был также первый раз, когда я победил кого-то, и мне это понравилось, прилив энергии я чувствовал. Я никогда не начинал бой с тех пор, но когда они заводили меня, я точно не сдерживался. Я полностью наслаждался ударом в челюсть Эрику, вытирая самодовольное выражение с его лица, даже если я сделал это, чтобы удержать от причинения вреда Шоне. И потом всё, что я делал — это чтобы защитить Трис… Дрю полностью не оправился после того, что я сделал с ним, по крайней мере, мысленно. Но я могу думать только о том, что хотел причинить ему боль, хотел сделать то же самое Питеру и Алу. Я убил Эрика без оглядки, без зазрения совести, ведь сколько раз он угрожал Трис, потому что знал, что если он будет жить, то когда-нибудь убьёт её. Я даже не понимаю, сколько людей я убил, помогая сбежать Трис из Эрудиции — из этого здания. Они были просто препятствием для её безопасности. Я, вероятно, убил бы даже больше, кто помешал бы нам уйти вчера. Я не наслаждался, но даже не вздрагивал от этого и действительно не жалею об этом. Я могу легко иметь такую же неисправность внутри себя, как и у отца, и что если мама сказала правду, а я пойду прямо к опасности, покидая этот город? Хуже того, веду к опасности Трис. Я не могу позволить этому случиться. Но я также знаю, что не смогу позволить ей уйти без меня, попадая в неизвестные риски там. И если что-то в том видео — правда, они нуждаются в ней. Я не знаю, что делать. Но даже если у меня нет плана, пришло время сделать что-то другое. Мои ноги уже достаточно прошли миль в этом здании сегодня. Пришло время вернуться к Трис. Мой живот скручивает при мысли объяснить всё это ей, но я твёрдо решаю не нарушать своё обещание и не готов просто оставаться в стороне, так что мне придётся в этом разобраться. Может быть, холодный наружный воздух даст мне некоторые идеи… Я устремляю свой путь обратно в холл, смутно удивляясь, если какой-либо из охранников попытается остановить меня. Моя мать и я закончили свой разговор, и я не хочу вспоминать, как он завершился. Я был слишком поглощён тем, что она сказала. Надеюсь, она не издавала никаких запретов, чтобы удержать меня. Как только я вхожу в фойе, Зик выходит с другой стороны лестницы. Это происходит слишком быстро, и я инстинктивно понимаю, что он ждал меня там. Он, должно быть, пытался остаться вне поля зрения охранников. Он поднимает руку в знак приветствия, смотря, будто не видел меня весь день, когда пересекает комнату вместе со мной. Его рука тянется, чтобы пожать мою, и я хватаю её сразу. Он знает, что мне не нравится пожимать руки, так что если он встречает меня этим способом, значит, есть причина. Конечно, я чувствую бумагу между пальцами, когда он прижимает свою ладонь. Я воспринимаю это спокойно, делая неполный кулак, чтобы никто не заметил. — Ты точно знаешь, как позлить людей, верно? — спрашивает Зик с полуулыбкой. Это для него серьёзное выражение. Я пожимаю плечами, пробормотав: — Это талант. — Но будь осторожным, осуществляя это, хорошо? — имеется неподдельное беспокойство в его голосе, и я чувствую краткий прилив благодарности ему, что остаётся со мной, несмотря ни на что. Я киваю, пытаясь придумать подходящий ответ, но он просто хлопает меня по плечу и направляется в сторону одной из лестниц, как будто он только проходил мимо этого места. Я тайно подсовываю бумажку в карман, мои пальцы быстро касаются пакета, который Зик передал мне сегодня утром. Это вдруг кажется неправильным, чтобы иметь что-то подобное в своём кармане после того, что случилось. Но я оставляю его там. Это был отвратительный день, и это не значит, что мои чувства к Трис изменились, и рано или поздно мне понадобится содержимое этого пакета. Я могу только надеяться, что она не испугается того, что сказала моя мать. К моему облегчению, стража не останавливает меня, когда я покидаю здание. Я иду, конечно, и прекрасно справляюсь с этим. Но хочется дополнительного времени, чтобы прогуляться, в любом случае.
