Спасибо, Томми

Просыпаюсь от того, что до невозможности жарко. Тело пылает, будто его запихали в костер. Напрягшийся член ноет и пачкает смазкой распластавшееся сверху тело, что растекается по мне пластилином, будто стремится стать моей второй кожей, проникнуть в каждую пору, впитаться. Волосы хоть выжимай, струйки пота стекают по виску, по затылку. У нас в палатке будто вторая Жаровня — не продохнуть. Пробую шевельнуться, но ты мычишь протестующе, еще плотней оплетаешь руками-ногами, так и не удосужась проснуться. Перекатиться набок, не выпуская тебя из объятий. Тихонько стонешь, когда член касается члена, когда обхватываю оба ладонью, провожу осторожно до оснований, сжимаю. Самого выгибает дугою, глушу жадный стон, давлюсь им. Губами — в чувствительное местечко за ухом. Второй рукой — по лопаткам, вдоль выступающих узелков позвонков, спускаясь ниже, к поджимающимся ягодицам. Пальцами легонько — вдоль половинок, погладить, провести по припухшей, еще растянутой с ночи дырочке. Боже. Захнычешь, запрокидывая голову, открывая мне шею, подставляя зацелованные до пунцового губы. Глаза открывать не спешишь, но слышу, как учащается и тяжелеет дыхание, чувствую, как толкаешься в мою руку и жмешься, жмешься, вскидывая бедра навстречу. Ты на вкус как морская соль и оливки, которые я пробовал только раз — в прошлой жизни. Впиваешься в губы, как на последнем издыхании, как будто вот прямо сейчас умираешь от нехватки воздуха. А я... я уже давно растворился в тебе и продолжаю... — Томми... — хрипло, так хрипло, моляще. — Томми... Я с тобой забываю все слова, междометья и звуки. У меня перед глазами сейчас разноцветные вспышки, как карусель. Не слышу вообще ничего, потому что пульс в висках оглушает. Ньют, мальчик мой... накрывает... волнами. Так, что вместо воздуха в легких, в горле — ты, твой запах... ты... Еще ближе. Пальцами — в мои плечи, до отметин, до крови. Не больно, так надо, под кожу. Ньют... так хорошо. Золотистые ресницы так мелко дрожат, и все время смачиваешь языком пересыхающие губы. Склониться, прижиматься, вобрать в себя без остатка, глотая всхлипы и беззвучные мольбы. Ньют... так тебя мало. Хочу... хочу тебя без остатка. Опрокинуть на покрытую матрасом лежанку. Вжать, вдавить, накрыть собой сверху, раздвигая коленом длинные ноги. Так дрожишь, так реагируешь... боже. Так воздух ртом хватаешь, и отдаешься, отдаешься мне без остатка. Ты растянутый с ночи, мягкий, податливый и послушный. Закинуть на себя одну ногу, двинуть бедрами, входя легко, не встречая ни малейшей помехи. Замереть, позволяя привыкнуть. Сил нет... держаться... Ньют, не могу... — Том-ми... Том-ми... Том-ми... Мольбой, речитативом, признанием. Ты узкий такой и горячий, ты так пахнешь, так стонешь мне в рот, так выгибаешься, обвиваешь ногами за пояс, чтобы глубже и резче, чтоб до конца, чтобы мой... Ты мой, ты со мной... ты прекрасен. Кончаешь на живот, ни разу себя не коснувшись. Дышишь загнанно, рвано, ртом воздух хватаешь. В губы губами и снова — пить тебя и отдавать тебе воздух. Двигаться в тебе, то почти выходя до конца, то врезаясь в тебя до упора. Мой. Мой... только мой. Мой мальчик. Такой красивый и сонный, и взгляд ошалевший, плывущий. Люблю, так люблю тебя, знаешь? Сожмешь меня изнутри, и закружит, затопит восторгом. Люблю, я люблю, я люблю — толчками, выдохами и вспышками. Это настоящая смерть и одновременно перерождение. Это каждый раз, как впервые. Это такой экстаз, что ни с чем не сравнится. Уткнусь лицом тебе в шею, слизывая соленые бисеринки влаги. Твои пальцы запутаются в моих волосах. Мой хороший, мой лучший... красивый. Сожмешь в кулак, чуть оттягивая, заставляя посмотреть прямо в глаза. У меня сил нет, меня выключает. Улыбнешься лукаво, довольно. Выгнешься, буквально урча: — И тебе доброе утро, Томми. — Добро пожаловать в Тихую гавань. Мы дома. ... Мы дома, и у нас вся жизнь впереди. И это не сон, это правда. — Боюсь, мы опять перебудили весь лагерь. Солнце только-только встает, а ребята вчера не ложились так долго. Так и есть. Провожали в последний путь тех, кто не дошел, не успел. Говорили долгие речи и обещали друг другу, что теперь все будет иначе. Теперь мы построим мир, которым сможем гордиться. Потом был полуночный ужин и то самое пойло Галли, которое, надо сказать, ни на йоту лучше не стало. Пляски у костра и дурацкие игры в желания. Почти что как в Глэйде. В тот, самый первый день. Как затмение. А еще мой Ньют, от которого я не отходил ни на шаг, все время держал его руку и рычал на любого, кто пытался отвлечь внимание, перебить, разделить. — Томас, так не пойдет. Блять, Ньют и наш друг, между прочим. Мы тоже могли... его потерять. Галли на самом деле не такой уж засранец. И это возмущение, кажется, разделяют все глэйдеры без исключения. Только вот Минхо, наверное, смирился, смотрит на нас из-за костра своими черными смеющимися глазами, а потом закатывает их и уходит, вскидывая руки. Как будто заранее признает поражение. — Мы просто хотим... поговорить, пообщаться. Все вместе. — Не думаю, что у вас будет такое право в ближайшие... годы... не знаю. Он мой, понимаете? Мой, только мой. И мне мало его, так мало, мне не хватает. Галли снова взрывается возмущенной тирадой, а Ньют сплетет наши пальцы и улыбнется. Ньют всегда понимает без слов. Ньют знает, что мое сердце стучит в груди — для него. Сердце, что тогда... оно почти перестало. А когда я увидел пистолет у виска. И сейчас обдает ужасом при мысли об этом. — Отстаньте. Дайте мальчикам насладиться друг другом. В конце концов, это первый раз, когда нам всем ничего не грозит. Бренда утащит сопротивляющегося, хмурого Галли, втолковывая ему что-то неслышно. Он будет озираться вначале и выглядеть таким до смешного беспомощным, а потом... — Всегда мечтал искупаться в море... голышом, — провокационный шепот на ухо, тихий смешок, и вот Ньют уже бежит вдоль кромки прибоя, разбрызгивая песок и капли воды, и только бледные пятки видны в темноте. Прежде, чем пуститься вдогонку, думаю: "А ты боишься щекотки?". Вот, сейчас и проверим. И волны будут накрывать с головою, и губы будут ловить соленые губы, и тела сплетаться в пене морской. Я буду брать его снова и снова, а потом отдавать себя — до конца. Я буду доказывать и искать доказательства жизни. Я буду... я просто буду с тобой. Упасть в песок пред тобою, целовать твои колени и ступни. Скажи... скажи мне, что это не кончится Ньют. "Это теперь навсегда".