Спасибо, Томми

В этом мире давно не осталось белых рубашек и отглаженных брюк со стрелочками. Наверное, ты не знаешь об этом, потому что умудряешься вырядиться именно так вот — до абсурда нелепо. Ждешь меня за отвесными скалами, с другой стороны от лагуны. Чтобы попасть туда, нужно дождаться отлива или идти вброд по пояс в воде, или научиться летать. Впрочем, уверен, тебе и невозможное под силу, если ты уговорил меня на это безумие. Хотя, это было не так. Тебе и уговаривать не пришлось, я пошел бы за тобой, даже если б ты гнал меня прочь. — Опаздываешь, Томми. Волосы зачесаны назад и поза небрежна. Ты — человек из плоти и крови. Но кажется, я и сейчас могу почувствовать в тебе ту неземную легкость. Как будто солнечный свет заключен внутрь тебя. Впрочем, может быть, так и есть. Ты ведь никогда не говоришь до конца, и все, что я знаю — неподтвержденные догадки, обрывки мыслей, что ты случайно умудряешься передать, когда целуешь и не следишь за собой, когда отдаешься чувствам, когда я точно знаю — сейчас ты лишь мой. Ты — человек. Ты — тонкий белобрысый мальчишка, каким я увидел тебя когда-то в лагуне. Увидел, замер на месте, превратился в столп соляной, чуть не стал добычей русалок, что шныряют в этих водах ближе к закату и никогда, никогда не отпустят человека на волю, завлекут своей красотой и чарующим пением, и сам не заметишь, как добровольно ступишь в пучину, навсегда превращаясь в раба. Ты не пел, не смеялся. Ты глянул неожиданно серьезно, нахмурился и велел убираться. А сам проплыл еще немного вдоль берега и встал в полный рост, наготы не стесняясь. Твоя кожа была соткана из золота или света. Твои волосы переливались белым огнем, а пальцы... отдельный вид искусства или мой личный сорт помешательства. Они отжимали мокрые пряди, и я не мог отвести глаз. Я был очарован. — Ты пялишься, — сообщило тогда чудо морское, а я мог лишь заторможенно кивнуть, не в силах пошевелиться. Так боялся... спугнуть. Боялся, что нырнешь, и я тебя уже никогда не увижу. Такого воздушного, неземного. — Ты — не русалка, — зачем-то сказал я тогда, провоцируя усмешку и насмешливо заломленную идеальную бровь. Я не видел /да и сейчас не вижу/ изъяна. Я знаю, что ты был создан в подтверждение того, что совершенство — не сказка. Что люди — вовсе не венцы творения, люди убоги, угловаты, грубы и нелепы. В отличие от тебя. — Что ты такое говоришь? А я уж было подумал, что куда-то по ошибке задевал свой лазурный чешуйчатый хвост, — ты вытянулся на песке, подставляя кожу солнцу. А я засмотрелся, как дурак, на песчинки, облепившие ступни и пальцы. — Меня зовут Томас, — зачем-то сообщил я тебе. Хотя, сейчас мне кажется — ты точно знал мое имя еще до того, как я завернул из-за скал. Не удивлюсь, если ты искал со мной встречи. Впрочем, тогда я не мог знать. Я и сейчас до конца не уверен. — Я — Ньют. И даже имя — как узор, как сплетение лучей, что дарят жизнь и тепло, несут свет. Красоту, совершенство. Ты красивый. Ты красивый такой, что мне больно дышать каждый раз, как тебя вижу. В те, самые первые, дни ты резвился в волнах беззаботным мальчишкой, ты нарочито не замечал жарких взглядов и того, как я пытался занырнуть поглубже, к бьющим со дна ледяным ключам — остудить бунтующую плоть, достать до бездны, ухватиться за камень, пока легкие не станет разрывать от отсутствия воздуха, пока чужие — такие тонкие руки — не вздернут с силой наверх, к солнцу и к жизни, пока к губам не прижмутся чужие губы отчаянно, пока язык не проникнет рот, а в легкие не польется свежая струя кислорода. — Самоубиться можно и проще. Например, свалиться вниз головой с тех вон скал в ущелье. — Я просто.... всего лишь задумался. — Охуенно. Кажется, ты тогда психанул не на шутку. По крайней мере, раньше я не слышал, чтобы ты выражался... так грубо. Или ты просто отвлекал так внимание? От поцелуя, от того, что я почувствовал, что и ты возбужден, что и тебя проняло. * * * — Ты им расскажешь однажды? Не уточнишь вопрос, болтая босыми пятками в синих волнах. Медузы тебя почему-то не жалят, а юркие разноцветные рыбки идут сами в руки. Уверен, тебя послушает и волна, отступит покорно, если ты захочешь того. Потому что... скажем прямо... ты ведь не совсем человек, правда ведь, Ньют? Не человек, не русалка... — ... я имею ввиду... обо мне? Ты сейчас говоришь о Бренде, что приносит мне вечером в хижину ужин, о Терезе, которую я когда-то давно думал, что полюбил. О Минхо, что изо дня в день провожает задумчивым взглядом и начинает догадываться о чем-то, о Галли, что еще немного, и слежку затеет, и если обнаружит лагуну и Ньюта... быть беде. Мы сбежали очень давно все вместе от мира, что не принял нас, издевался над нами, от мира, что уничтожил себя. Мы впятером и пара десятков других. Вот и все, кто остались. Наверняка, нас еще много разбросано по миру — таких вот. Испуганных, изломанных жизнью, ПОРОКом и Вспышкой, лекарства от которой все ж не нашли, как ни бились. "Ты скажешь им обо мне?" Я не знаю. Ньют, я не знаю, что говорить. Почему ты появился и откуда ты взялся? Почему тебя зовут также, как мальчика из давно забытого прошлого, что осталось в голове чередой коротких тире? Почему у тебя лохматые белые волосы и губы пахнут каштанами? Почему ты одеваешься так нелепо, ведь в мире такой одежды уже не осталось? Столько невыносимых "почему", ни одно из которых не имеет значения. Наверное... я просто не хочу им тебя отдавать, делиться. Я не могу. Я хочу оставить тебя только себе. Ты, наверное, заметил, что я уже не спешу уходить из лагуны, когда красное солнце спускается к морю, а ты все чаще смотришь на запад. Тяну время, ищу причины остаться. Я не могу тебя потерять. Не опять. — Можно, мы подумаем об этом завтра? И неожиданно легко, как с облегчением: — Конечно, Томми. А теперь... держу пари, ты еще не видел тот подводный грот, что я обнаружил. Пригоршня брызг в лицо и заливистый хохот. Море сегодня теплое, а еще... я так люблю целоваться с тобой в глубине... — Ну, держись...