Спасибо, Томми

Выглядывает в окно, потягиваясь одновременно. Футболка задирается, оголяя полоску над поясом джинсов, а еще съезжает с плеча. У него кожа белая и почти что прозрачная, а ключицы... такие ключицы запретить бы законом, потому что размягчают мозги, а где-то пониже разгорается пламя. Томас хотел бы упасть на колени и вылизывать, целовать, посасывать, пробовать на вкус снова и снова. Томас хотел бы оставить только себе, а всем остальным запретить даже смотреть. Блять, он сводит с ума. Он — само совершенство. Красивый. Томас смотрит, как Ньют склоняет голову и глядит из-под пушистых ресниц. Томас смотрит, как по радужке цвета крепкого кофе отплясывают какие-то дикие танцы лукавые чертенята. Томас смотрит, как чуть прикусывает губу, самый краешек. Блять. Не могу. — Хэй, Томми, ты что делаешь? Вау... Хохочет, когда его закидывают на плечо, а потом с ноги вышибают и без того чуть прикрытую дверь в дальней комнате. Шторы плотно задернуты, а кровать огромная, мягкая, манит... Пружинит, когда бросит поперек, не церемонясь особо, когда дернет за бедра — к себе, на себя. Рукой — под футболку. Божечкитымоипресвятые. Да ты же волшебный. Охуительный и неземной. Какой-то совсем не из этого мира. — Томми... — Здесь я, угу... Может, должен что-то сказать? Или признаться, обозначить... как их — намерения, планы. К черту, все к черту... все из головы вышибает, только Ньют, только губы, по которым — кончиком языка, и прошивает сразу до копчика, пяток, насквозь. И подушечками пальцев — к запястью. Разрядом. — Тебе не кажется, что... — Будет еще и кино, и пицца с футболом, и я тебе все-все-все про себя расскажу... — Я вообще-то тебя с пятилетнего возраста знаю... — Охренеть, сколько мы ждали... придурки. Он как сорвался с цепи, его закоротило, выбило предохранители, и перегруз. Контакты искрят, и огненные брызги — в разные стороны. И шум в голове, как будто здесь, прямо в комнате — водопад, что грохочет, рычит, и даже собственный голос не слышно. Кажется, они собирались заказать много пиццы и рубиться до ночи в Xbox. Кажется, думали обсудить тот проект по радиофизике, а еще Минхо должен прийти, и Бренда звонила... Кажется, его сейчас разорвет изнутри. На атомы расщепит. — Что... ты?.. Агрхххх... Томми... блять... — Больно? Ты вкусный... Не вылизывает, больше кусает, метит, не может остановиться, не получится просто. Это как нестись на машине по обледенелой дороге ночью и понять, что тормоза отказали к хуям. Это как кубарем по лыжной трассе, обгоняя завывающую за спиною лавину. Это как оказаться в эпицентре землетрясения и понять, что на тебя рушатся шкафы, стены, крыша, и ты совсем не понимаешь, где верх, а где низ, и как скоро умрешь... Его тащит, как под коксом, который он не пробовал никогда. Как будто накурился травы и запил все текилой. Вот только трезвый, как стеклышко. Точнее, уделанный в хлам. Всего лишь от Ньюта, что выгибается, подставляясь касаниям, плавится в жадных руках, он готов... отдается... У него взгляд расфокусированный и плывет, он шепчет, сбиваясь, и дышит, как загнанный волком или охотником заяц: — Томми... пожалуйста Томми... И ни один не понимает, о чем эта просьба, но Томас знает, что скорее умрет, чем остановится, чем уберет от него руки и губы. Пряжка ремня застревает намертво в шлевках, и Томас рычит, и рвет, уже не заботясь о сохранности вещи. Молнию — вниз, потянет с бедер узкие джинсы, свои — куда-то за ними. Ему хочется ворчать сквозь зубы, ругаться. Но получается только стонать в эти губы, что тянутся навстречу, целуют. Языком — по ровной кромке зубов. И... почему он не знал, не думал раньше, что это будет... что это будет настолько?.. Горячая, пульсирующая плоть — на ладони, и хочется наклонится, собрать губами смазку, проступающую на головке. Солоновато и пряно, и Ньют захлебывается воздухом и, кажется, прокусывает запястье, чтоб не кричать. Разводит ноги... он горячий, открытый, он весь вот здесь, перед ним. — Пожалуйста, Томми... Не получается быть осторожным, не сдержаться. И Томас соберет губами влажные капли, дрожащие на ресницах. Придержать за бедра, целуя острые ключицы, обводя выступающие косточки языком. Толчок... вдох и выдох... еще раз. — Томми, я не хрустальный. Это не смерть, не перерождение, и даже ничего общего с каким-то экстазом. Это просто как попасть в другое измерение и понять, что раньше не жил. Это как слепому прозреть или из серой мглы попасть в разноцветное буйство. Это вынырнуть из глубины с разрывающими от нехватки кислорода легкими и целовать. Целовать тебя, целовать, целовать. — Ньют... Ньют... Ньют... мальчик мой потрясающий. Это толчками, губами и пальцами. Это когда слова не нужны, да их и не хватит, это когда тебя уже нет, есть только он, только вы — воедино. Это когда ладони от пота скользят и срываются, и упираешься лбом в плечо, и слышишь, как долбится в грудь чужое — любимое — сердце, а он обхватывает ногами за бедра, и тянет руками к себе, чтоб до конца, чтобы с ним, чтобы глубже. Кончает внезапно и резко, и так безумно красиво, и Томас смотрел бы и смотрел, как жмурится, как гнется спина, как белесые струи толчками выплескиваются на живот. И самого накрывает тотчас же, в жаркую глубину, что сжимает, пульсирует, не пускает наружу. Рухнет обессиленный, за собой увлекая, устраивая его голову на груди. Губами — в соленый от пота висок, и пальцы запутаются во взмокших, потемневших прядях. — Это... — Это было охуительно просто. — Томми... — Выйдешь за меня? Нет, это правда какой-то пиздец. Потому что я без тебя совсем не могу.