Спасибо, Томми

— Ты помнишь, как это все началось? — Дилан спихивает, походя, пяткой одеяло с кровати, все равно в квартире такая жара, что даже собственная кожа кажется лишней. Перекатывается на другой бок, вдруг оказываясь так близко, наклоняется-нависает, упираясь руками в подушку аккурат возле его головы. — Помнишь, То-о-ом-ми? — тянет его насмешливо, будто мстит за все те запоротые дубли на съемках, когда путались в именах, как придурки, и ржали, но у обоих волоски на руках шевелились и капли пота выступали на лбу. — Конечно, я помню. Я бы скорей забыл свое имя. Помнит то, самое первое "глаза в глаза" во время первого дубля. Помнит, как слова вылетели синхронно из головы, и мямлили оба какую-то дичь, и бесили режиссера до сорванной глотки. А ведь до этого их представили друг другу, и они даже руки пожимали, и говорили какие-то заученные фразы, а потом... — Ты выглядел таким обалдевшим салагой, тебя реально хотелось обнять, пожалеть, а потом, блять, заботиться до скончания времен. — Но ты уже тогда знал, что пойдешь за мной, куда угодно. И ты пошел. — Только на Аляску это не распространяется, нет уж. Я медведей лучше по BBC посмотрю. Он такой раскованный и красивый — голый и прекрасный Томас Броди-Сангстер, раскинувшийся на смятых простынях, как морская звезда. Зыркающий так лукаво и соблазнительно одновременно. Перевернется на живот, облизнувшись невзначай через плечо. Прогнется, потягиваясь. Нереальный. И нет, это не Дилан, это руки сами, и губы, и коленом раздвинет бедра уже так привычно... — Ди, жарко так, что пиздец. И мы с тобой мокрые оба, как после душа. — Я разве что-то сказал? В принципе, душ — это идея. Вместе. Они снимали Лабиринт тогда долго и трудно, они притирались друг к другу, наблюдали-следили настороженно колючими взглядами. А потом — вечеринка, и алкоголь, что обычно создает одни лишь проблемы, разрешил все парой стопок покрепче. — Блять, я был уверен, что ты хрустальный. Такой тонкий и гибкий... — Дилан вжимал его в стену и целовал, как в последний раз, как будто за спиной — толпа клацающих зубами /или клешнями, или чем там еще?/ гриверов. Оглаживал везде, где мог дотянуться, и лез ладонями под рубашку, так красиво открывающую ключицы. А потом наклонялся, облизывая их — тонкие до одурения, посасывая, помечая. Так, что наутро Томас получился немножечко в крапинку, и режиссер снова ругался на подростковое пьянство и случайные связи, забывая, кажется, что они уже не подростки и связь их — вовсе не случай... Впрочем, о последнем они тогда и сами не знали. — Я был уверен, что ты не по мальчикам. — Я и не... совсем не... Не гей, не по мальчикам, никогда... вот только слов не хватало, или не слов, а только воздуха. Потому что губы и выдохи, потому что сразу и все, очень мало. Мало и тогда — и сейчас, до сих пор. Столько лет уж прошло. — Помню все... — Не жалеешь? — Ага, каждый день... — фыркнет, и утащит в ванную, ухватив за предплечье, он бы его за шкирку с удовольствием, как котенка, он бы его опустил прямо здесь на колени. Но в душе прохладно, и вода падает сверху, смывает пот с разгоряченных тел, остужает. И тут же вспыхивают снова сверхновой, и ладони упираются в стену, и губы пересчитывают позвонки... — Помню все. И уже тогда знал, что не денется никуда. Он тогда в мгновение понял, что — по уши в нем, вляпался сразу. Но так долго поверить не мог, что бывает — вот так. Как выиграть миллион в лотерею. Или больше. Как выиграть в карты всю жизнь. За секунду до смерти.