Спасибо, Томми

– Томми, Томми, послушай. – Сейчас, все сейчас, дай мне минутку, еще... Он не может, он никак не может привыкнуть, поверить. У него перед глазами до сих пор черные смертельные змеи, что оплетали это хрупкое тело, и такая же черная вязкая кровь, что лилась и лилась изо рта, словно жидкая грязь. И губы, которые он привык... так любил целовать, эти губы шептали такое. "Пожалуйста, Томми, убей". "Пожалуйста, убей меня, Томми". Томас и сегодня просыпается от кошмаров, где мольба и боль в этом голосе ломает что-то внутри, и давит, зажмурившись, на курок, и просыпается неизменно от звука выстрела, что взрывает нахрен его мироздание, разнося его самого на частички меньше пылинки. "Я не останусь без тебя здесь один. Я. Без. Тебя. НЕ. Останусь". – Потом тебе голову оторву, ты же знаешь. И буду долго орать, когда успокоюсь. Но не сейчас. Можно сейчас я просто буду тебя целовать? Мне нужно, Ньют, мне так нужно. Так нужен. Он сидел у постели знойными днями и длинными, ледяными ночами. Три месяца прошло или дольше, он не считал. Листья успели облететь с деревьев, а потом замело первой вьюгой, и сейчас на ветках, кажется, набухают первые почки. Нет, не считал, потому что все время, с того момента, как их забрал планолет из рушащейся башни ПОРОКа, и потом, когда сгибали приступы морской болезни, пока корабль, на которым они следовали в Тихую гавань, швыряло на волнах, он все равно все время держал руку Ньюта, не отпустил ни на миг. Потому что было так страшно: всего секунда, но та самая, когда он перестанет дышать, его Ньют. Перестанет бороться за жизнь и цепляться, карабкаться вверх, все время к свету. Назад к нему, его Томми. Обратно домой. – Томми... иначе не мог, я так боялся тебе навредить. Глухое рычание, и взгляд, в котором не осталось и тени прежнего Ньюта. И все же... и все же... – Это всегда был ты, понимаешь? Даже когда безумие брало верх. Я знал, что ты вернешься ко мне, как ты возвращался и прежде. Его бледная кожа пропитана солнцем и жизнью, и жмется к нему – исхудавший, все с той же отчаянной жаждой. У него волосы за время болезни отросли почти что до плеч, и сейчас они так щекотно опускаются на лицо. И пахнут, так нежно клевером, одуванчиками, виноградом. – Я помню, как вдавливал нож в твою грудь... – И сразу после приставил пистолет к своей голове. Голос дрогнет, потому что и сейчас до невозможности страшно. Что, если бы Ньют успел нажать на курок. И выстрел прозвучал бы не только во снах, он бы звучал и звучал в его, Томаса, жизни, в его голове, заглушая все остальное. – Я мог вцепиться в твое горло зубами. Такой вот... грязный заразный. – У меня иммунитет ты, дубина. И чтобы я подобного больше не слышал. Потому что Ньют и грязь – это что-то настолько полярное. Как если бы снег шел во время летней жары, и даже не думал бы таять. – Ты знаешь, что всем рисковал? Ребятами, жизнью. – Ты знаешь, что за тебя я сжег бы весь мир и не пожалел бы ни разу? – Томми, не надо так... не шути. "Я и не думал, сейчас совсем не до шуток". – Т-с-с-с... иди ко мне, дай я еще поцелую. Вкусный, Ньют, ты вкусный до одури, знаешь? Как ягодный сок, что льется в рот после долгой жажды, заставляя жмуриться и стонать. Блаженство. У Томаса губы плохо слушаются, а пальцы, как деревянные, и касаться Ньюта до такой степени страшно. Что, если он всего лишь задремал во время одного из своих бессменных дежурств? Что, если Ньют все еще на кровати – тонкий, прозрачный и почти что не дышит? Что, если так будет всегда? Если Томми не сможет. Не сможет спасти. Что, если... – Спасибо, что смог меня вытащить, Томми. – Спасибо, что вернулся ко мне. Однажды придется поверить, что иногда сны становятся явью.