Спасибо, Томми

У Ньюта красивые губы, думает Томас. Четко очерченные, будто нарисовали. Их хочется обвести пальцем, а потом целовать, торопливо и жадно сминая, вгрызаться до крови. Не слышать даже, – чувствовать его стоны, слизывать вместе с капельками крови с лопнувшей кожицы. Н а с л а ж д а т ь с я. Томас знает, что схлопочет по роже не за попытку даже – за мысли, если Ньют вдруг поймет. Томас знает, что даже дергаться в эту сторону бесполезно. Томас знает, что медленно сходит с ума без него. – Ты смотришь… так странно, – Ньют отрывается от разбросанных по столу чертежей, схем и планов и вглядывается пристально, будто куда-то под кожу. У Томаса сразу пересыхает во рту, и в штанах – настоящий пожар. Тише, тише, спокойнее. Не спались, ты не можешь. – Задумался, ерунда. У Ньюта брови вразлет и токая складочка между ними, а еще светлая прядка на лбу, которую хочется сдуть или тронуть губами. У него охуенно длинные пальцы, которыми поглаживает карандаш, а Томасу хотелось бы, чтобы его… Томасу хотелось бы, чтобы этими пальцами – в плечи. Чтобы ногтями – под кожу, чтобы больно и хорошо. Чтобы не думать совсем ни о чем, кроме тонкого, воздушного мальчика и губ с привкусом белого винограда – точно такого, как в Глэйде, который собирали вдвоем до заката, а потом глотали горстями, и сок тек по губам, подбородку, когда лопалась тонкая кожица ягод. – Сколько ты будешь врать и выворачиваться, Томми? – он даже голоса не повысит, и в лице не изменится ни на йоту, и голос все такой же равнодушно-спокойный. Как будто они обсуждают погоду в Глэйде и странность, что дождь никогда не идет, а оба так любят раскаты грозы и свежесть, что разливается в воздухе сразу после. Так, что вдыхаешь всей грудью и даже чувствуешь себя чище, живее. Нет, Томас не сделает вид, что не понял, и тему не попытается поменять, он лишь выдохнет очень устало, а потом опустит руки на стол, уткнется лицом. – Прости меня, ладно? – И даже скажешь, за что? – За то, что тебя обманул. Совсем ведь неважно все остальное – предательство Терезы и то, что ставший привычным и в чем-то даже правильным мир рухнул в одночасье, когда гриверы ужалили пару ребят, и правда открылась. И все до единого поняли – узнали, что Томас никогда не был на их стороне. – Сейчас мы в одной жопе, п р и я т е л ь . Нет, не выделит это слово голосом или глазами. Он вообще похож на робота – его Ньют, что всегда был таким веселым, хохотал заразительно и целовал… целовал, как будто кончился весь остальной мир. Как будто это последний вдох перед смертью. А прямо сейчас, уже больше месяца, – так близко и словно на другой планете при этом. И совсем неважно, что Томас не помнит ни Терезу, ни своей миссии в работе с ПОРОКом, неважно, что Томас попал в Лабиринт и… пропал с головой. Упал в Ньюта. Вот только самого Ньюта это совсем не волнует. «Ведь мне никто больше не нужен, ты – моя жизнь». «Не смей врать мне, Томми! Сука, не смей! Ты все еще думаешь о ней, тебя… твое тело к ней тянет», – тогда он еще мог кричать и хватать за грудки, мог в стену швырять и лупить кулаком совсем рядом с лицом, разбивая костяшки. Он выпускал пар. Он бесился, он ч у в с т в о в а л что-то. – Этот мир может катиться в задницу к гриверам прямо сейчас. – Куда делся тот наивный салага, что мечтал всех спасти? – Не знаю… оказался предателем? Перевертышем. – Хватит. Хватит, Томми! Пиздец, не могу. Щуплый, а сил столько, что на ногах устоять невозможно. Не может, не хочет, не будет. « Я – твой, Ньют. Я – полностью твой, без остатка». – Я так хотел тебя ненавидеть, – задыхаясь, неразборчиво, хрипло. – Накручивал себя, представлял тебя с ней, а потом в лабораториях у мониторов в белом халате. Такого делового, знаешь, в очках с тонкой черной оправой… Но потом вспоминал, как ты вывалился из лифта такой ошалелый, как ломанулся прямо вперед с низкого старта, как пили с тобой бражку Галли, и глаза твои в свете костра казались черными, точно ночь. Вспоминал, как ты первый потянулся губами… нехило тебя накрыло тогда, как в траву опрокинул тебя – в тот, самый первый раз. Я помню все, Томми. Это как яд в моих венах. Ты – мой яд, но и противоядие тоже. Потому что я больше без тебя совсем не смогу. Я тебя не простил, но не смогу… блять, я не смогу отпустить… Ты мне нужен. Ты – нужен. И так, как мечталось, – руками на плечи, рывком развернет, впиваясь /вгрызаясь/ в кожу на шее, и мурашки вдоль хребта, и стон, что никак не в силах сдержать. Коленом его ноги – в стороны, и пах, что вжимается в ягодицы. На ногах оставаться совсем невозможно. Ладонями – в холодную, прозрачную, запотевшую стену. И джинсы – вниз, ниже, и ниже, к коленям. Пальцами – влажными, скользкими – меж половинок. – Ньют, пожалуйста, Ньют… Рывок, вспышка боли… горячо. – Прости, прости меня, Ньют. Резко, зубами – в плечо, до искр перед глазами, до обморока, потери сознания. – Люблю, я люблю тебя, я люблю тебя. Боже… «Прости меня, прошу тебя, Ньют, прости». «Не оставляй, не оставляй меня никогда».