Спасибо, Томми

Томас не хочет огласки. Он приезжает всегда тайком в каких-то странных машинах с затемненными окнами. Через черный ход пробирается тенью и обязательно открывает двери своими ключами. Он никогда не предупреждает заранее, но откуда-то всегда знает, что Дилан ждет его дома. С бутылкой пива перед телеком или в домашних штанах у плиты. Подкрадется неслышно, как кот, ткнется носом в шею или затылок, шепнет, как сильно скучал. Это каждый раз, как безумие, взрыв, как торнадо. Потому что затишье на пару минут, а потом вещи летают по комнате, потом руки тянут на себя, прижимают. Потом подсаживают на любую поверхность — столешницу, подоконник. Потом остается лишь песня двух тел, без какой-либо примеси разума или смысла. Он любит, так любит его светлую кожу, ключицы изящные, тонкие, и запястья, как у девчонки. Он любит эти пальцы в своих волосах, любит этого мальчишку в себе. Он просто… просто любит его. Любит, когда опрокинет, наконец, на кровать и избавит от остатков одежды, превратившейся в полоски лохмотьев. Языком проследит путь от каждой родинки до другой, рисуя на его теле карту звездного неба, словно один из моряков древности, прокладывающий путь в неизвестность по небесным светилам. Томас не хочет огласки, но метит каждый раз, как в последний. Изукрашивает кожу багровыми метками, оставляя следы от зубов. Везде, где достанет. Томас не даст ему спать опять до рассвета, и Дилан сомкнет глаза лишь к утру, когда ленивое солнце выползет из-за горизонта, щурясь подслеповато. Откинется на спину, рассеянно перебирая темные пряди на соседней подушке, кончиком пальца прочертит линию от виска — вниз по скуле и к шее. Дилан уснет, как ребенок, подсунув сложенные лодочкой ладони под щеку, а Томас будет просто смотреть. Быть может, закурит, осторожно достав с прикроватного столика сигареты. И в эти минуты столько нежности будет в лице, а еще какой-то неизбывной печали. Столько тепла, столько света. — Опять только на день-другой? — Сегодня обратно, я честно проездом. Между рейсами было пару часов, попросил агента билет поменять, не смог… соскучился очень. — Мы могли бы жить вместе… ладно, тихо, не злись. В одном городе или, блять, в соседних странах. Но не на разных материках, на разных концах света. Том, я устал. — От меня? — Без тебя. — Пожалуйста, Дилан. Томас не хочет огласки, не из-за поклонников или семей, предрассудков. Томас не хочет шумихи, он хочет, чтобы их любовь была только внутри, без показухи, без бесконечных папарацци и инстаграмов. Чтобы тихо, вот как сейчас — вдвоем в маленькой спальне, а потом голышом в кухне, залитой солнечным светом. Варить кофе друг другу, печь панкейки или готовить омлет. Без беспрестанных вспышек фотоаппаратов и заглядывающих в окна чужаков, что проберутся и на тридцатый, и на сотый этаж. — У меня новый контракт. — Да, я слышал. — Считаешь, это нормально? Теперь ты в Штатах, а я буду в Азии месяца четыре, если не больше. — Я прилечу на уикенд, и мы обязательно пойдем купаться на море. Ночью, вдвоем, голышом. Я зарою тебя в мокрый песок, только нос и глаза наружу будут торчать. И буду целовать, пока не запросишь пощады. — И нас арестуют за непристойное поведение… — … а мы устроим побег… Лениво болтать, трогать друг друга кончиками пальцев и гладить, чувствовать, как в венах разгорается пламя, как сбивается дыхание и учащается пульс, и сердце ребра почти выбивает. — Мы сделаем с этим что-то, я обещаю. Не объявим на весь мир, но, может быть, для начала отпуск в горах. Помнишь тот маленький домик в горах Западной Вирджинии? — Отпуск? — Может быть, целый месяц. Целый месяц любви и неги без пряток, шпионских игр, без тайн. Целый месяц только Томас и Дилан без опасности разоблачения, без каких-то волнений. Целый месяц вдвоем. Томас не хочет огласки, и Дилан его понимает. Дилан знает, что Томас — это то, от чего он не откажется никогда. Если надо, оставит карьеру, уедет. Куда-нибудь далеко-далеко, только вдвоем.