Спасибо, Томми

[AU, в котором человек может изменить реальность, если его соулмейт погибает. Каждой паре дается не больше девяти попыток на двоих] — Я... знаешь, я должен. Томас пытается не смотреть. Томас карябает ногтем краску на капоте, разглядывает кудлатого щенка, методично жующего розовые кусты у забора. Выглядит виноватым таким, что пиздец. "В этот раз все будет не так, обещаю. В этот раз я смогу, я успею. Ньют, все получится". Все, блять, будет хорошо. О-ху-ен-но. Он говорил так и в предыдущие разы. Он верил каждый раз, что в этот раз — точно все. Он верил, что гонки на выживание — это нормально. Он верит даже сейчас, когда позади уже даже не четыре попытки, когда счет перевалил за половину. Томас не может остановиться. Томас как на игле. "Я смогу победить, я выиграю этот хуллиард призовых денег, и мы вытащим всех наших ребят из приюта. Минхо и Алби, Бена, Фрайпана, Ариса, кончено же, Чака. Черт... мы даже этому мудаку... мы и Галли поможем. Они не виноваты, что оказались в жопе, что выхода нет" Они не виноваты. Не виноват, наверное, никто. Разве что их ебучая судьба и ПОРОК, что установил на планете т а к и е порядки. Не можешь платить — пиздуй в резервации, будь добр сгнить там заживо. Или жди, что найдется дебил, который погасит все долги за тебя, за семью. Сам долг и проценты, что набегают быстрее, чем вода из прохудившихся труб — на скрипучий, обшарпанный пол. Или победи в смертоубийственной схватке, прозванной ралли. В забаве для зажиревших уебков, что подгребли под себя все ресурсы планеты. Ньют не вздохнет и не закатит глаза, не закатит истерику даже, хотя пиздец, как хотелось бы, и будь он Терезой... Но он, слава богам, — не она и даже не Бренда, не Соня, что приедет в гости /читай — "с инспекцией"/ уже в грядущий уикенд и съест мозг похлеще Авы Пейдж на зачете. Им позволяют учиться, им позволяют общаться с другими. Им оставили видимость свободы, отняв самое главное — право любить, право идти, куда хочешь, право не жить по инструкции или указке. Заперли в резервации, как в древности — американских индейцев или евреев. По факту — они взаперти. По факту — они лабораторные крысы ПОРОКа. По факту их убивают одного за другим. Абсолютно законно. — Ты должен вырваться вперед и победить. Ты не можешь пропустить это ралли, я знаю. Томми, я понимаю... наверное. Потому что "бегун" — это ты. Потому что не сможет больше никто. Потому что у тебя есть твой Ньют, твой соулмейт, вторая часть твоей души, половинка. Тот, кто вытащит с того света. Но только девять раз. А потом — пустота. — Серьезно? И даже не злишься? — Еще скажи, сам тебя за руль этой консервы пихаю. Или мне назвать это ведро с болтами "гроб на колесах"? Не передергивай, Томми, окей? Кривая усмешка и кулаки, что зажмет в карманах крепко-накрепко. Кулаки, что будут бить стены и мебель. Кулаки, что уже ночью придется перевязывать, шипя от боли и тихонько ругаясь, а потом прятать вот точно также глаза. Потому что Томми и сейчас понимает. Потому что он не может иначе. Потому что ему надо куда-то бежать... постоянно, потому что д о л ж е н спасти и вытащить всех. А Ньют... он не бегун. Да вот только совсем... совсем не может без Томми. * Скрежет железа Ньют каждую ночь слышит в кошмарах. Он видит, как бьются машины, как слетают с трассы — не на обочины, в неизвестность, где каждый раз то жидкий огонь, то кислота, что разъедает железо и плоть с одинаковым проворством — всего за секунды. Ньют видит, как похожие на болиды авто сплетаются в смертельных объятиях, давя друг друга, размазывая по асфальту, как детская ладонь — пластилин. Ньют слышит из раза в раз задыхающийся хрип окровавленным ртом: "Прости... Ньют, прости ради бога..." Скользкие красные пальцы остывают в ладони, и ресницы дрогнут, закрываясь опять... "Не хочу! Я терял тебя столько раз, я больше не буду. Томми, я не согласен". "Последний раз, и мы вытащим их" Минус семь... И это страшнее, чем дуло пистолета во рту и палец, что спускает курок. Это, а еще снова грохот. * — Пожалуйста, Ньют, мне нужно это. Ты мне нужен. Сейчас... и еще... Я не смог бы пройти все это один. Скачок в новый виток их реальности каждый раз, словно вспышка. А потом бешеный пульс и сухость во рту, и пальцы, что торопливо тянут одежду, и губы, что ищут на ощупь, в темноте обжигают, и поцелуи вкуса крови и слез, и клятвы... бесконечные клятвы. — Я люблю тебя. Я так люблю тебя, боже. Я знаю. Наверное, иначе я просто не смог бы... это все пережить. Вытаскивать тебя каждый раз из-за грани и помнить, как смерть дышала в лицо, как кровь стыла в венах, как черные смерчи закручивались у горизонта — с каждым разом все выше. — Помоги мне, помоги мне... Ньют... ... помоги мне забыть. Умирать — это страшно и больно. Но Ньют умер бы сам каждый из семи этих раз, лишь бы не держать на руках бездыханным, изломанным того, кто больше, чем мир и вселенная, больше, чем смысл. — Я здесь, я с тобой. Томми, ты — мой, я тебя никогда не оставлю. "Я буду спасать тебя каждый раз. Иначе — за грань только вместе". Целует... целует так трепетно, что хочется плакать. Под кожей и в венах. Не просто переплетение душ, симбиоз. Одна душа, одна сущность, разделенная на два тела, но неизменно стремящаяся к воссоединению, слиянию. Пожар разгорается, и боль отступает, и жажда вытесняет тревогу и страхи. На какие-то минуты, которые получится растянуть на часы. Те самые, что станут противоядием от смерти потом. Когда опять придется подойти очень близко к черте, с каждым разом все ближе, балансируя на краю. * — Ты правда думаешь, что он сможет? Осталось два раза, а потом — ничего. Ньют не повернется, затянется так глубоко, как только сможет. Окурок жжет пальцы, а ночной туман пробирается влагой под одежду. Он зябнет. Томас мирно спит на заднем сиденье машины, а вот он... Наверное, и закрыть глаза больше не сможет. — Вообще-то он пытается не только для нас. Каждый из вас, все, кто в приюте. Томас не бросит ни одного, ты знаешь. — И в моих интересах, чтобы все получилось, а потому... ты не думал, что вы идете неверной дорогой? Что умирает не тот из вас и не там. А еще вы забыли, что соулмейт может не только вернуть в лишь немного измененную реальность. В его силах менять декорации... прямо глобально. Понимаешь? Что, если... если вы попробуете еще раз, но только не здесь? — ... и умереть должен будет не Томми, а... — Видишь, ты все понимаешь. Ужас и неизбежность. И надежда, что блещет где-то там, у горизонта, рассветом. * Спертый воздух щекочет ноздри, глаза открываются еле-еле, как будто раньше их залили клеем и оставили так, пока он спал. Спал и не видел снов. Ни одного. Пол под ногами дрожит, и от металлического лязга ноют все зубы. Его бросает на какие-то коробки, тюки. Лоб покрывается по́том, и влажная дорожка бежит по спине. Больно ударяется о какую-то железную ось. Так, что искры из глаз. Он в шахте или комнате, которую тащит вверх, и ржавые цепи скрипят все отчетливей. Воняет горелым маслом, потом и плесенью. Паника бьется в висках. Паника захлестывает, обвивается петлей вокруг горла. Не из-за неизвестности. Просто сильно, очень сильно... ...н е_х в а т а е т_к о г о_т о . Хочется плакать, как в детстве, из которого он не помнит ни дня. Но слез будто нет, будто кто-то выжал их досуха. Будто их уже не осталось. "Томас. Я — Томас", — понимает вдруг он. И ужасом, выкриком, паникой: "Ньют? Где... где ты? Где я? Кто..." Пол останавливается, и двери с громким лязгом распахиваются наружу. Белое и острое, как иглы, солнце наотмашь бьет по глазам.