Спасибо, Томми

Он все еще боится, что Ньют — одна из галлюцинаций в застенках ПОРОКа. Что ничего не закончилось и продолжится снова по кругу, когда он снова откроет глаза в загнивающем мире, когда ему дадут передышку — всего на пару часов, чтобы не двинул копыта раньше, чем они найдут все ответы. Найдут лекарство. Лекарство от смерти. Он приходит на закате домой и зарывается носом в один из красных бутонов, что непременно стоят на окне. Может быть, дело в том, что Ньют любит цветы. Или в том, что цветов совсем не осталось в те дни, когда мир рушился на глазах, крошился в пальцах куском засохшего, покрывшегося плесенью хлеба. Или глины, что закаменела на солнце, изо дня в день методично выжигающем остатки планеты. — Ты пахнешь лучше этой розы, поверь, — Ньют всегда подходит неслышно, крадучись, как кошка. Ньют прижимается со спины, ныряя под футболку руками. Ньют легонько трогает губами шею у кромки роста волос, цепляет ногтями соски. И Томаса сразу прошибает разрядом навылет. Так, что волоски на руках — мигом дыбом, и член — колом в штанах, и вообще... — В это до сих пор очень сложно поверить. Что ПОРОКа нет и не будет. Что у них теперь — нормальная жизнь, что они не скитаются дикарями, не ютятся в землянках или палатках, не готовят ужин себе на костре. Пусть пока они отстроили всего один городок, но кто скажет, что по всему миру уже не разбросаны десятки таких же? Тех, кто выжил и уцелел, тех, кто справился с Вспышкой и смог побороть саму смерть. Томас никогда не поверит, что лекарство — это лишь он. Потому что в природе так не бывает, потому что у человечества должно было быть чуть больше шансов. А один пацан — на семь миллиардов, это даже не доля процентов. Это насмешка, издевка. Это приговор сразу для всех. — Томми, ты думаешь слишком много. Ты же знаешь, что связь со спутником почти восстановлена, еще неделя, другая, и мы узнаем, сколько нас осталось всего. Сколько осталось иммунов и тех, кто смог побороть пандемию, что почти поставила крест на них всех. — Ты слишком напряжен, — шепот ползет по загривку, шепот заползает пальцами в волосы, ввинчивается в вены, растекаясь по жилам. — Закрой глаза и расслабься. Все, что остается Томасу — так и сделать. Потому что Ньют не услышит и не примет отказа. Черт, да потому что Томас бы даже не смог. Потому что делает все, что тот скажет. Иногда Ньюта это бесит дичайше. Иногда, не сейчас, когда Томас откидывает голову на худое плечо, подается назад, потираясь о него так призывно, выгибается, подставляясь под касания, что уже не скользят — прожигают насквозь. Прямо тут, у окна, в последних лучах догорающего светила. Вот так вот пошло, банально и жарко. Как в тех, наверное, приторных фильмах, что были в ходу у романтичных девчонок перед тем, как кончился мир. В те годы, когда еще были бейсбольные матчи, походы в кино и попкорн, аттракционы и сладкая вата... ...Ньют знает, что Томас любит пожестче. Когда с болью и всхлипами, почти не растягивая, проникает, врывается внутрь. Больно, живо и горячо — идеально. Прикусит на загривке легонько, оставит засос на плече, и еще на ключице... Пальцы — в бедра до синяков. На себя. Еще и сильнее. Джинсы болтаются на коленях и чертовски мешают расставить ноги чуть шире, прогнуться навстречу, помочь, до конца раскрываясь. — Ньют... да... еще... Это каждый раз какая-то доза. Это то[т], без чего Томас просто ляжет и сдохнет. Как тогда на ступенях ПОРОКа, куда шел со взведенным курком, не собираясь возвращаться обратно. Когда был уверен, что Ньюта уже не вернуть. Когда понял до самой последней клеточки, что́ это значит — уже не жить, но дышать. — Томми... Томми... мой Томми, — выдохами в шею и всхлипами, каждым толчком до конца, до упора. Прикусывая шею, оттягивая кожу, посасывая ее, как леденец. Обхватывая рукой за напряженный живот, спускаясь ладонью ниже... Оргазм похож на взрыв в запертой комнате. Гудит в голове, и перед глазами плывет. И ноги наверняка сейчас не удержат. И рухнул бы вниз, если бы не держали худые, но такие сильные руки. И каждый раз, как впервые. И каждый раз, как опять оживая. Солнце через стекло выедает глаза, уже почти ныряя за самую кромку, уже почти засыпая. Тихие поцелуи на плечах и на шее. Все еще сбитое дыхание. И сердце, что колотится в спину. — Я люблю тебя. Знаю, я тоже. На самом деле, это сильней, чем любовь, это больше и шире, глобальней. Это возможность жить и мечтать. Это вера в то, что все не напрасно. Это просто возможность увидеть, как утром солнце выползет из-за гор на востоке. Это понимание того, что мир заслужил еще один шанс. Просто потому, что ты все-таки жив. Потому что ты любишь меня.