Спасибо, Томми

Ньют всегда был таким нереальным. Томас знал это с первого дня. С первого взгляда, когда глаза в глаза, и все, не разнять. Точно пальцы сцепили, точно один обнял другого и прижал к себе накрепко. Так, что дальше теперь — только так, только вместе. Один с другим, за другого. Ньют всегда был тонким, как стебель цветка, и смеялся красивей, чем самая мелодичная песня. Они гоняли на великах по полям за городком таким маленьким, что и на карте штата его не найти. Сигали в речку голышом прямо с некрутого обрыва, устраивали заплывы на скорость и погружение на время. Ньют всегда без воздуха выдерживал дольше и смеялся, дразнил неумехой. Томас думал, в этом мире не найдется чего-то такого, что было бы ему неподвластно. Так, будто Ньют — это супер-герой вроде Человека-паука, Бэтмена, Супермена или кого-то еще. Наверное, он всегда безмерно им восхищался. Наверное, Томас влюбился с первого взгляда. Еще очень давно, там, на лугу в поле, полном лохматых ромашек. В тот, первый день они купались, а потом обсыхали прямо так, на траве растянувшись. Он рвал цветки один за другим и сплетал их в затейливый жгут, чтобы потом соорудить что-то вроде короны на голове этого смешного, неземного мальчишки, точно сотканного из лучиков золотистого света. — Томми, я не девчонка, — Ньют сопротивлялся, как мог, валился в траву и дрыгал ногами. У него было столько счастья и света в глазах, что Томас понял в ту же минуту — он просто умрет, перестанет дышать, если Ньют когда-то куда-то уедет. Оставит его совсем одного в этом мире, созданном из холода и тумана. — Я люблю тебя, — в губы, задыхаясь, губами, опускаясь сверху, загораживая от неба и солнца, пряча от всего остального мира, что может катиться теперь в преисподнюю. Теперь, когда Томас понял, что Ньют и есть его мир, его смысл. "Я люблю тебя", — с самого первого дня. И нет, не поспешно, не рано. Единственно верно, единственный выход и способ... способ остаться собой. Потому что только С Ньютом, лишь с ним он мог быть собой — настоящим. — Томми, что ты... — но сил и воздуха, чтобы продолжить у него не осталось. Слишком сильно Томас любил и хотел, слишком долго шел к этому, чтобы слушать теперь оправдания. — Я люблю тебя, я люблю тебя, люблю тебя, — задыхаясь от счастья, когда худые руки дрогнули, обнимая в ответ, зарываясь пальцами в волосы на затылке, когда тело выгнулось под ним, прижимаясь, когда открылся, отдаваясь впервые... Там, на поле ромашек под шелест подсолнухов, качающихся вдали, у самой реки. Ньют приходит к нему вечером, когда в доме все засыпают, пробирается осторожно в окно, часто притаскивает ворох красок и кистей, бумагу. Рисует его веселым и хмурым, рисует его губы и отдельно — глаза. А еще много-много подсолнухов и высокое, хмурое небо. Никогда не остается, чтобы познакомиться с Авой или Дженсоном, что заменили Томасу родителей, которых тот даже не помнит. На самом деле, не помнит так много из своей прошлой жизни, но теперь все это абсолютно неважно. Потому что у него теперь Ньют. Ньют, что хмурится, когда в гости заявляется Тереза, щурится зло и называет отъявленной стервой. Рассказывает порой про какого-то Минхо, Алби и других ребят с противоположной окраины их городишки. Тех самых, что построили в карьере настоящий лабиринт и устроили что-то вроде квеста на выносливость и на скорость. Рассказывает, а у Томаса что-то скребет изнутри остервенело когтями. Ньют, которого так нужно оставить только себе и ни с кем никогда не делиться. Посадить под замок в ту маленькую комнату в самом конце коридора, что у Томаса взамен гардеробной. Просто... что если иначе однажды он не вернется? Исчезнет с этими своими друзьями, скроется в неизвестности, растворится в тумане. И Томасу останутся лишь воспоминания о подсолнухах, солнце и губах с привкусом терпкой груши. — Глупый, ты не должен бояться, — Ньют смеется и убирает с глаз его челку пальцами, что изляпаны краской. Ньют целует, а потом неохотно уходит, когда на востоке забрезжит рассвет. Уходит каждое утро, чтобы никому не попасться, чтобы не возникало вопросов. Чтобы кто-то не пробовал их разлучить. Уходит, чтобы днем встретиться с Томасом возле реки или уже поздним вечером — здесь же. — Я буду ждать тебя после заката. — Я приду. Я люблю тебя, Томми, — и прыгает с подоконника прямо на клумбу с цветами, что Тереза помогает выращивать Аве. Цветы чахнут и сохнут, да и черт с ними со всеми, наверное. * — Никакого прогресса? — грустная девушка за высоким столом пытается пить что-то из дымящейся чашки, одновременно натягивает свитер на пальцы. Так, точно мерзнет все время, несмотря на солнце, бьющее прямо в окно. — Мы пытаемся, милая, но терапия пока бесполезна. Мало того, что Томас не помнит, он будто все глубже погружается в этот выдуманный им мир, где разговаривает с кем-то, иногда я слышу, как он ночью смеется. Знаешь... и не только смеется. Точно у него есть кто-то, в кого он безумно влюблен. Седовласая женщина отставляет кофейник, смотрит на лестницу на второй этаж, будто прислушивается к чему-то, вздыхает. — Кажется, он проснулся. Пожалуйста, постарайся... казаться чуть веселее. Нам не нужно тревожить... — Конечно... Вприпрыжку по ступенькам в растянутой худи, открывающей сотни родинок, усыпающих шею, плечи и скулы, как звезды — небо ночное. Улыбчивый и безумно красивый. Такой счастливый, что... боже... у Терезы просто руки трясутся. "Когда-то ты любил лишь меня. Когда-то..." — Доброе утро, что сегодня на завтрак? У него пальцы так сильно заляпаны краской, точно он всю ночь рисовал. Тереза видит еще одно пятнышко на шее, щеке. Ава улыбается так радушно и бодро, как только может. Так, что лицо ее кажется резиновой маской. — Доброе утро, Томас. Хорошо спал? может, ромашкового чая и гренок? — Конечно, — и жмурится почему-то при упоминании треклятых ромашек, — Ава, спасибо. Тереза, а Бренда куда провалилась? Так ей и скажи, я все знаю про шашни, что она крутит с Минхо, и это не повод забывать старых друзей. Кстати, когда Галли вернется с этих своих скаутских сборов?.. Он что-то еще говорит уже с набитым ртом и совсем непонятно. Он говорит, говорит, говорит. И иногда запинается на полуслове, точно все время пытаясь назвать какое-то имя. Самое важное для него. И замолкает. Тереза смотрит напряженно, стараясь, чтобы Томас не разглядел, как ей страшно и жутко. Она хочет шепнуть: кто все эти люди? Но лишь время от времени кивает, понимая, что он и не ждет от нее никакого ответа. Он давно ничего от нее не хочет, не ждет. Он все глубже глубже где-то там. С кем-то, кто его заставляет смеяться.