Спасибо, Томми

— Я не смогу... нет, Уэс. Не получается, блять... — у Дилана руки трясутся у Дилана паника и ужас в глазах. У Дилана истерика зарождается и рвется воплем наружу. — Нет, нет и нет. Пусть я — бездарь. Только не так. Не могу. — Дил, сейчас я прошу тебя, успокойся и посмотри на меня, — Уэс спокойный и собранный. Не психует даже, хотя бы вот должен, потому что съемки и так затянулись безбожно из-за той его травмы. И теперь вот опять. Нет, Уэс просто ждет, пока главный герой его ленты жадно выхлебает полбутылки воды ледяной, заливая безбожно подбородок, футболку. Настоящий свин, как сказал б ему Томас, если бы Томас, конечно, сейчас был вот здесь. Впрочем, тогда проблем бы прибавилось точно. Дилан бледный, как какой-нибудь хэллоуинский вампир. Дилан знает, что загоняется, как полный придурок. Дилан ничего, вот просто нихерашеньки не может с этим поделать. У него лицо Томаса перед глазами и его озорная улыбка, и сорванный шепот, который он никогда не хотел бы слышать ни на площадке, ни в жизни: "Пожалуйста, Томми, пожалуйста". Не в таком вот, сука, контексте. — Дил, давай разберемся. Я понимаю, что твоя травма... — Нет, ни хрена. Моя травма тут вообще ни при чем. Я знаю, Уэс, это нервы, но... сука... Это как спускать курок, прижав пушку себе же ко лбу. Даже хуже. Потому что не-жить все же лучше, чем остаться одному, без него. — Ты же понимаешь, что это одна только сцена? Просто сцена, игра. Это наше кино... Кино, которое бросило их друг другу — еще на съемках первой картины. Так уже чертовски давно. У него были еще съемки в "Волчонке" и дохерища попутных проектов. У него были адские перелеты через полмира раз по пять на неделе, лишь бы всюду успеть, лишь бы встретиться хотя бы на час, лишь бы с ним... — Я люблю его. — Знаю. И я ведь ни о чем таком не прошу. Дил, ты — профессиональный актер. Это сцена, на которой держится все. Ты сможешь. — Прости, Уэс. Я не буду. Выходит из трейлера молча, садится в машину без своих обычных шуток и прибауток, к которым все так привыкли. Ни слова, ни звука за спиной на площадке. Должно быть, проклинают его. Должно быть, считают параноиком и сущим придурком. Должно быть... Томас ему башку оторвет. И это совсем не вопрос. Не опасение даже. Реальность. * Сангстер находит его в каком-то засыпанном жухлыми листьями парке через пару часов. У него на голове как будто гнездо из соломы, рот кривится в беззвучном пока еще крике, и молнии — градом из глаз. Сангстер находит его... вина остро колет куда-то под ребра, но тут же все исчезает, когда он на корточки опускается перед ним, заглядывает в глаза снизу-вверх и накрывает холодные пальцы ладонью. Дилана отпускает резко, рывком, как будто — в теплое море прыгнул с разбегу. — Не хочешь мне рассказать? — Не хочу, — жмурится и мотает, как дурной, головою. Ему бы просто наклониться и прижаться к его макушке щекой. — Ты и так, кажется, неслабо так злишься. — Два часа тебя не мог отыскать. А телефон ты с собой не удосужился взять. Я столько всего успел передумать. — Ха, да если бы что-то случилось, узнал бы сразу из твиттера, тамблера, что там бывает еще? — Это как-то слабо, знаешь ли, утешало. Они чуть-чуть помолчат, слушая дыхание друг друга, слыша шорох опавшей листвы по асфальту и перебранку горластых ворон в голых кронах. — Ты же не скажешь мне, что это всего только сцена, и я не должен, как дебил загоняться? Томас посмотрит на него внимательно, долго. Снисходительно хмыкнет. — Это был бы вариант, если б я тебя совершенно не знал. В чем тут дело, расскажешь? — В Томасе. В Ньюте. Блять, я не могу объяснить, но Ньют — не просто ведь лучший друг, он — много больше. Он для Томаса — свет и весь мир. Он может его потерять и потом попытаться до конца не сломаться. Но самому признать, что надежда ушла, что ее больше нет, нажать на курок... Он никогда бы не стал так, он бы просто не смог, понимаешь? Он бы за Ньюта до последнего бился. Он же так любит его! — Тише-тише, Дилан. Я знаю. Ладонями обхватит лицо и потянется на себя, приподнимаясь одновременно, столкнутся губами. Всхлип, выдох, касание. Немного оттянуть зубами губу, скользнуть языком по зубам, толкнуться чуть глубже. Стон, как задушенный хрип. — Я туда не вернусь. И плевать на контракт, на штраф... я не буду. Они не знают... все, через что эти двое прошли... ... как позволили нам вместе с тобой оказаться. Как лепили это хрупкое нечто, как берегли, не выпячивая наружу. Как ни одной душе не сказали, как спрятали ото всех. — Послушай, у меня есть идея. — Томми, не начинай, хорошо? — Тебе понравится, обещаю... — подмигнет озорно и, ухватив за руку, потащит вглубь парка. Туда, где деревья погуще и не все еще растеряли листву. Толкнет спиной на столетний дуб широченный, пробираясь руками под куртку... * На площадке непривычно тихо и пусто. Где-то вдали слышна перебранка, кажется, в трейлере смеются Уилл и Ки Хонг. Том ведет его за собой и не отвечает ни на один из вопросов. Почти силком втолкнет в узкий и тесный вагончик, где их, оказывается, уже даже ждут. — Итак, где пожар? — Джеймс развалился на стуле и вытянул ноги. Уэс качает головой и молчит. — Я хочу попросить переписать сцену с "пожалуйста, Томми". Дилан прав, Томас не стал бы стрелять, он бы этого просто не смог. — Послушайте, парни, я не знаю, что у вас там за тараканы такие, но в этой сцене — вся соль. — Будет круче, если Томми не нажмет на курок. Зрителей зацепит, если сделать это немного иначе. Если никто никогда не поймет, что же точно стало причиной, почему он погиб. — Так-так-так, поясни... Том говорит, а Дилан смотрит на него и оторваться не может. От того, как у него сияют глаза, как ходит кадык, когда он глотает, как красиво рассыпаются волосы, что отросли невозможно и щекочут живот, когда они ночью только вдвоем в их кровати... Том говорит про превращение Ньюта и разум, который тот пытается в себе сохранить. Он говорит про отчаянье, драку, и как Томас пытается его удержать на краю, пока Бренда мчит к ним со всех ног, пока у Бренды лекарство. Он говорит про "пожалуйста, Томми", и жесткое в ответ: "никогда". Он говорит про мгновения просветления, когда грозный, нечеловеческий визг прерывается отчаянным: "прости, прости меня, Томми", и глухим, сквозь слезы в ответ: "ничего. Ньют, ничего, все хорошо". — А потом он просто наткнется на нож. То есть, это будет выглядеть неоднозначно, то ли это Томас случайно, то ли Ньют сам, чтобы его уберечь. Никто никогда не узнает ответа. Ну как? Так пойдет? А сцена со слезами на глазах, пистолетом в дрожащей руки и сломленное: "я мог спасти его? Ньюта?", все это будет, когда Томми вернется в ПОРОК... Джеймс, ну так как, вы согласны? Согласны? Пойдет? Дилан думает, что его парень — долбаный гений. Дилан думает, что не отпустит его никуда. Никогда. — Эм... Джеймс, что-то не так? Ты так смотришь... — Ты ведь правда в этом уверен. Вы оба, что Томас и Ньют... нет, помолчи. Послушай, у вас отношения, и я уважаю, но переносить на героев то, что у вас... эм... ребята, я сказал что-то смешное? — Нет, совсем нет, подожди... — Томаса пополам едва не сгибает и он громко, заливисто ржет. Так сильно, что слезы текут по щекам. Кажется, он никогда остановится не сможет. Дилан вторит ему, едва не сползая на пол... — Я не пойму... — Ведь все было вовсе не так. Джеймс, это не я и Дилан, а Томми и Ньют. Это изначально было лишь между ними, а мы... мы просто прониклись и после уже не смогли... черт, звучит, как безумие, знаю. Но такими создал их т ы... Мы ничего не привнесли от себя... Джеймс смотрит на одного, потом на другого — нечитаемо, молча. Уэс лишь снова пожимает плечами и просто уходит курить. Кажется, оба только что утвердились: их актеры слетели с катушек. Фрики. Нет, полные психи, больные. — Ладно... можно я просто ничего не скажу? Мне нравится твоя... ваша с Дилом идея. Думаю, на проработку деталей уйдет пара недель, но ничего критичного... и раз для вас это почему-то так важно. — Не важно. Единственно правильно, — вставляет Дилан свои десять центов. Дэшнер вздыхает и отпускает обоих взмахом руки. На улице уже начинает темнеть. Дилан спустится по ступеням, прикурит. Худые руки обнимут его со спины, и в шею ткнутся теплые губы. — И все же здесь есть и страх, я ведь прав? Дилан дернет плечом раздраженно. Провести Томаса пока не удавалось ни разу. Он помнит, но это иногда раздражает. — Я не боюсь, я просто... — Я знаю. Ты у меня пиздец суеверный, — и тихий ласковый смех, и губами прихватит загривок. Мурашки по коже, и бабочки... бабочек целое поле. Это будет лучший их фильм. Однозначно.