Спасибо, Томми

Томасу кажется, Ньют начинает ломаться. По кусочку каждый из чертовых прожитых дней. Здесь в Тихой гавани, на берегу безымянного моря. В месте, куда они пришли, чтобы построить свой дом. После того, как разгромили ПОРОК и нашли лекарство от смерти. Ньют... он все еще болезненно худ, и синие круги тенями лежат под глазами. Те черные страшные вены, они пропали, конечно, но на руках и на шее до сих пор чуть темней. Порой, когда Ньют, наконец, засыпает, Томас обводит их пальцами, будто рисует. Просто, чтобы лишний раз убедиться — болезнь отступила, все хорошо. Все хорошо, они справились с Вспышкой, но ночью, ближе к утру, Ньют начинает кричать. Пронзительно, тонко и горько. Так тоскливо и страшно, что волоски на руках и затылке поднимаются дыбом. Томас прижимает его к груди и качает, шепчет какую-то ласково-несусветную чушь, перебирает руками потемневшие от пота, мокрые пряди. — Я здесь, я с тобой, все хорошо. Слышишь, меня? Все прошло. Мы ушли от ПОРОКа. Болезнь отступила. Ньют, все хорошо. Но он лишь хрипит, как в припадке, пытаясь проснуться: — Томми... пожалуйста, Томми... Убей меня, Томми, прошу, — и выдохом, как контрольный выстрел точно в затылок, — если ты любил меня хоть немного... — Любил и люблю. Это не закончится, слышишь? Проснись же, Ньют. Это лишь сон... Он не просыпается до рассвета. Он плачет и стонет, кричит. Цепляется ломкими пальцами за его плечи. Он выжигает в груди дыру за дырой. И затихает за час до того, как проснуться. А после не помнит снов и припадков. Не помнит совсем ничего. Томасу кажется, Ньют начинает ломаться. Томас не отойдет от него ни на шаг. Что бы с ними еще ни случилось. * — Томми, это не очень нормально. Ты ходишь за мной по пятам, как будто подозреваешь в чем-то преступном. Или ты чего-то боишься? Ньют садится на громоздкие бревна в тени. Сейчас у них перерыв в починке крыши сарая, сорванной во время последнего шторма. Ньют зажимает губами сухую соломинку, перекатывает и смотрит на волны. Уносится мыслями далеко-далеко. Быть может, даже дальше, чем Глэйд и Жаровня. — Ньют, это не... — ... не то, что я думаю, так? Но я ничего не думаю, Томми. Потому что ты все время молчишь или, если начинаю спрашивать слишком много, целуешь. Как будто просто хочешь заткнуть. — Неправда. Я люблю тебя. Я... Я всего-то хочу... — Вот и я все думаю, Томми... чего? К чему ты стремишься? — Спасти тебя! Уберечь! — От чего? — Я не знаю! Я... Господи, просто не знаю, почему ты кричишь так страшно каждую ночь и просишь меня, чтоб убил тебя. Снова и снова. А утром не помнишь совсем ничего... Я боюсь... ... что ты слетаешь с катушек, что это, может быть, Вспышка вернулась, что что-то заберет тебя у меня, теперь насовсем, и спасения не будет. Я так боюсь тебя потерять. — Ты молчал... Ньют не обвиняет, не судит, как будто слышит и принимает — заранее смиряется с чем-то... с судьбой. Но Томас спешить оправдаться и попутно убеждает себя. — Тебе просто нужно больше времени. Все, что с тобой творили в ПОРОКе... не проходит бесследно. Но ты здоров. Помнишь, до того, как взорвать центр, мы забрали их записи и разработки, приборы? Бренда уверена, с вами все хорошо, она дает тебе эти травы... — Ведь она не ученый. — Неважно. Записи у нее. Все, что наработал ПОРОК. Их формулы, разработки, даже списки лекарственных трав и отваров, нестандартное применение самых, казалось, бы безобидных, безвредных. — Знаешь, Томми, я ведь должен был умереть. Я умер почти что. Если б не ты, не Тереза с лекарством. Она так сильно любила тебя. Ты же знал? — Какая разница? — Помолчит... Ох, Томми, иногда до тебя так туго доходит. — Постой... ты считаешь?.. — Нет... она не поступила бы так. Не с тобой. Отсроченная, медленная смерть у тебя на глазах? Безумие, которое уничтожит меня таким, каким ты знал и успел полюбить? Все, что она натворила... Тереза считала, что поступает на благо, что так лучше для всех. В ней не было подлости, понимаешь? Конечно, мы с ней так и не стали друзьями. Как бы это выглядело, когда я буквально забрал тебя у нее? Но она не такая, она б никогда... Томас в этом ничуть не уверен. Не потому, что Тереза их столько раз предавала, хотя в итоге спасла. У Томаса страх просачивается в вены отравой, ядом изнутри разлагает и травит каждый час, каждый миг в режиме нон-стоп. У него на лбу испарина проступает и руки трясутся. Он не хочет еще раз... не Ньют, не опять. Вот только Тереза погибла и унесла свою тайну в могилу.... У Ньюта тонкая складка залегает между бровей. Тереза не успела бы и не подумала б даже. Но есть и другие. Все это время. Вокруг. — На самом деле я не чувствую совсем ничего, понимаешь? Никаких изменений. Но ты... ты ходишь за мной по пятам и трясешься. Томми, это сводит с ума. — Прости. Просто раз я уже почти тебя потерял. — Я жив, здоров, и не собираюсь болеть, у меня даже насморка нету, — Ньют улыбается ярко, как летнее солнце, и длинными пальцами волосы свои ерошит. Создает на голове невероятный бардак. Офигенно красиво. Томас насмотреться не может. Томас — он ведь весь для него, целиком. Он себе мир даже не может представить, в котором бы не было Ньюта. Он в него так крепко пророс. — Забей, наверное я параноик. — Просто не думай о плохом, хорошо? Давай вернемся что ли к работе. Нам бы с крышей этой к ужину разобраться. У Фрайпана сегодня уха... — Да... я только попить отойду. У них рядом с инструментами — ведро с чистой водой, но Ньют только хмыкнет согласно, даже и не думая подниматься. У него здесь еще один разговор. Девчонка осторожно выходит из-за угла, где слушала их последних пятнадцать минут. Может, больше. — Он тебе не поверил. — Я знаю. Но не стоит его сильнее пугать, — принимает из рук Бренды кособокую кружку с отваром. Морщится, пьет, обжигаясь. — Что они сделали, Бренда? Что добавили в вакцину, которая нас спасла? У нее улыбка вымученная и кривая, а в воспаленных покрасневших глазах — сожаление, вперемежку с тоской, пара капель горькой вины. — Это просто плохие воспоминания, слышишь? Пей лучше настойку, ее должно достаточно накопиться в крови, чтобы до конца задушить сновидения. Тогда все точно пройдет. Ньют молча кивает. На губах привкус водорослей, тины, хвои. Такая несусветная гадость. Записи и ПОРОК, разработки. Отвары из самых неожиданных трав. В голове будто щелкает что-то, как шестеренка, которая встала на место, и механизм заработал. Медленно, туго, но все же... Глотает очень медленно и глаз с девчонки не сводит. Бренда свои опускает зачем-то и мямлит о том, что пора уходить. Там Хорхе заканчивает какой-то проект, и ее помощь нужна с испытаниями. — Конечно, Бренда, иди. Но только скажи мне сперва. Неужели ты серьезно считаешь это любовью? — Ньют, ты о чем? — запинается и... нет, все же не смотрит. Куда угодно, но не на него. — Травить меня этой дрянью после пары кошмаров. Толкать за границу безумия. Там галлюциноген, я ведь прав? Который ты выдаешь за лекарство. В самой маленькой дозе, чтобы не подействовал явно, чтобы я так ничего и не понял, но спать нормально не смог... Ты думала, до меня не дойдет? — Ньют, но ведь я... — ее голос ломается и крошится, почти умоляет. Она запуталась, так все и есть. Она на краю. Ньют вздыхает. Он, наверное, полный дурак, но ему ее жалко безумно. — Иди к Хорхе, Бренда. Он и правда ведь ждет. И медленно выливает густую зеленую жидкость под ноги. Томми, насвистывая, идет через лагерь прямо к нему. Подкидывает круглое что-то и ловит. Яблоко что ли отыскал? Ньют с улыбкой поднимается навстречу. Солнце светит точно в лицо, и призрачный страх затухает, уходит... Видишь, я же тебе обещал, что уже не умру.