Спасибо, Томми

Он приходит в разгар шумного пира, когда лорды и рыцари уже перепили́сь: кто рухнул заросшей мордой в блюдо с гусем, фаршированным яблоками и инжиром, кто храпит под столом, прижимая к груди ногу от зажаренного целиком кабана, кто задирает юбку служанке и тащит в один из укромных углов, чтобы по-быстрому сделать нехитрое дело. Он кажется очень печальным и трезвым, хоть и пахнет вином, горьким ромом. Ньют роняет доспех, который пытался начистить до блеска, когда Томас ветром на него налетает. Рывком поднимает, целуя больно, до крови. И руки слепо шарят по телу, пытаясь развязать, разорвать и стянуть уже все эти тряпки-помехи. Ньют хохочет и отбивается слабо, шлепает по рукам. А сам подставляет горло и плечи голодным губам. И вскоре сам опускается на нехитрое ложе — тюфяк, набитый соломой, в углу. И тянет его за собой, на себя и в себя. Он жмурится на первом толчке. Закусывает губу. Это все еще больно — без подготовки. Томас шепчет, что-то беспрестанно шепчет ему и целует. Движется в нем все быстрей и быстрей, и боль очень быстро уходит. — Томми... Томми... ох, Томми... — он шепчет, срываясь, в такт толчкам, и хрипит, и с губ срываются нелепые признания и сентиментальные фразы. Позже не сможет вспомнить даже одной. Позже... * — Прости, я так на тебя налетел... — Томас целует худое плечо и озирается в поисках предметов одежды. Штаны обнаруживает под загроможденной грудой смятых доспехов, рубаха повисла на приоткрывшейся двери. Ньют цокает укоризненно и пытается встать, чтобы закрыть изнутри на засов. Хорошо, что застолье еще в самом разгаре, и в голову никому не придет спуститься к комнатам оруженосцев, для которых, как и для обычных, не знатных солдат во дворе замка накрыты столы, и вдосталь — жарко́го, солонины, барашков и темного эля. Пытается встать. — Нет, лежи. У тебя же нога... — Томас сам засов задвигает. Ньют хмыкает: — Да ладно? Нога? Вообще, даже две. Заметь, как у тебя или у любого другого.... ну, не калеки... — запинается, кусая губу. И несколько раз часто-часто моргает, гоня предательскую слабость и слезы, что щиплют глаза изнутри. — Хэй, это просто рана? Все заживет, хорошо? Мэйстер сказал, что кость не задета. Все будет нормально. Тебе ее просто стоит чуть-чуть поберечь. — Скажи это Дженсону, когда ему снова вожжа под хвост попадет, и он соберется в новый поход. — Вообще, он собрался... Нет, Ньют погоди, — хватает за плечи и к себе прижимает, видя, что тот опять собрался вставать. — Ты остаешься здесь, в Харренхоле. Тебе не придется возвращаться в Простор, Замок роз. Ньют приподнимается на локтях и заглядывает в лицо. Мертвенное, серое, будто натертое воском. — Томас... что?.. Во имя Старых богов. Ты будто труп оживший увидал. Седьмое пекло! Да говори, что случилось?! — Будет большая война. Он и Ава... замки, города... Они сравняют с землей всех, кто не присягнет королеве. Жене, убившей своего короля. — Ты тоже созываешь войска? Выступишь с ними в поход? Но Томми... Север никогда не примкнет, и Жойен с Мирой — они где-то там, вместе с Брандоном Старком. А Соня вместе со старенькой септой еще в Сероводье. — Я знаю. Тише. Ньют, тише... здесь и стены могут слышать и говорить. Они не должны узнать твою... нашу слабость. Мы что-нибудь придумаем, хорошо? Твой брат, твои сестры... я позабочусь, чтоб и волосок не упал ни с одной головы. Свою он опускает как-то очень уж горько и сцепляет руки в замок. Сутулит широкие плечи. Что-то... догадка мелькает в мозгу. Быстро, как грозовая молния, всего на миг осветившая сумрак. — Томми.... ты ничего мне больше не хочешь сказать? Теперь ты — лорд Харренхола. Вот только Крысун не оставил бы такую крепость в тылу. Он же всегда относился к тебе с подозрением. — Я знаю. Томас прячет лицо у него на плече. Порывается целовать и снова опускает на уже разворошенное ложе. — Нет. Погоди, — Ньют ладонями упирается в грудь и глядит снизу вверх. Внимательно, строго. — Что ты такого ему посулил, что Дженсон отводит из замка войска и даже в плен тебя не берет? Что ты, Неведомый тебя забери, ему обещал? — Ньют, ничего такого, но... — Вот только все, что идет до слова "но", обычно не имеет никакого значения. Он поднимается, Томаса оттолкнув. Идет по комнате, собирая одежду и приволакивая левую ногу. Рана на ней воспалилась, побагровели края, и яркие красные нити протянули щупальца в разные стороны, точно кракен к добыче. — Ньют, твоя рана... Нужно срочно мейстера Хорхе позвать. Кажется, становится хуже. — Да пропади она пропадом! Томми!!! Ты ведь мне не врал никогда. — Я не вру и сейчас. — Но не говоришь мне чего-то. Что. Ты. Ему. Обещал?!!! — Жениться на его дочери! Стать мужем Терезы! Доволен?! И сам замолкает, оглушенный тем, что сказал. Ньют по цвету — что молоко. Спотыкается и шагает назад. Облокачивается о верстак, пальцы к вискам прижимает. — Ньют. Я люблю тебя. Только тебя, мне она не нужна, не нужен проклятый Хайгарден и деньги. Мне достаточно только тебя. Ньют, но вот... — Но вот все, что говорится до слова "но", никогда не имеет особо значения. Ньют усмехается холодно, будто чужой. У Томаса гудит в голове. Ну зачем? Зачем он опять повторяет ту нелепицу, что однажды Минхо сказал? До того, как присоединиться к Бравым ребятам. — Пожалуйста, Ньют... — Милорд, вам лучше уйти. Как бы вас не хватились... высокие гости. Медленно, очень медленно Ньют подходит к столу, поднимает тряпку, которой обычно полирует доспехи. Томас врезается в него почти на бегу, лопатками прижимает к груди и целует в макушку. — Мы разберемся с этим, Ньют. Я клянусь. Ньют молчит. Не отвечает. Не верит. Не знает, что меньше, чем за полгода, все Семь королевств вспыхнут жарким огнем. Что меньше, чем через три Харренхол падет, сжигаемый пламенем одного из последних драконов. И под руинами через годы и годы, возможно, кто-то даже найдет лорда и его молодую супругу. И верного оруженосца, что был с господином до последних минут. И преданно, крепко сжимал рукой за руку. Не узнает, что на далеком Севере, за ледовой стеной его старший (на тридцать четыре минуты, но все же) брат падет пред ликом чардрева, раздираемый голодными пастями вихтов, спасая того, кто некогда станет величайшим из королей. Правителем мудрым и справедливым.