Чугада

Не гуляй в тундре под наркотиками - Занесет - потом фиг найдешь.

      Меж гаражей тихо свистел ветер, неуютный, по-осеннему холодный.       И - пустота. Ни шевеления, лишь мерный скрип ржавых гаражных ворот.       - Жутковато, - сказал Ромео, оглядевшись.       - Это только прелюдия, - мрачно ответил Бродяга. - Будь настороже.       Длиннющая, теряющаяся где-то за утренней туманной дымкой полоса дороги между приземистыми зданиями была на удивление чистой от травы. Казалось, никакие растения не хотели иметь ничего общего с этой землей, усыпанной мелким галечником - здесь так и не успели положить асфальт, хотя явно собирались.       - Зато твой разлюбезный Дегтярев тут пробегал, - Ромео указал стволом на ворота одного из гаражей. Там, словно дразнясь, моргала зеленым глазком уже знакомая коробочка с проводами.       - Поменьше сарказма, юный падаван, - хмыкнул Бродяга. - Лучше по сторонам смотри.       Они шли по ровной, усыпанной камушками дороге, а справа и слева маячили раскрытыми зевами пустые гаражи. И скрип - заунывный, мерзопакостный, точно по нервам лобзиком пилят: скрынь, скрынь...       Бродяга и не понял поначалу, что его остановило. Прошибло потом по всему телу. Только замерев и отдышавшись, он сумел осознать, что увидел: тонкая женская рука с обломанными ногтями, с которых чешуйками осыпался совсем уж девчачий ярко-розовый лак, уцепилась за створку гаражных ворот и тянула внутрь, пытаясь закрыть.       - Выходи, не обидим! - крикнул он и постарался, чтобы крик не сорвался в дребезжащий дискант.       Ромео настороженно посмотрел на него, пожал плечами, но ничего не сказал.       Из гаража - на его воротах, будто вчера нарисованная, белела цифра «17» - вышла девушка.       Она была привлекательна. Соблазнительна даже. Невысокая, довольно плотная, спортивная такая. Тяжелые, призывно торчащие груди ее распирали замызганную, окровавленную, словно снятую с какого-нибудь революционного матроса тельняшку. Другой одежды на ней вроде бы и не было. Девушка стояла босиком на сыром бетонном полу, переминаясь с ноги на ногу от холода. Смотрела на сталкеров, и в синих глазах разгорался неподдельный страх.       - Ни фига себе, - выдохнул Ромео, завидев ее.       - Стой, глупая! - крикнул Бродяга, но она уже метнулась, как мелкий шустрый зверек, в темноту гаража и там затихла.       - Симпатичная мадемуазель, - задумчиво покивал парень.       - Да уж, не без харизмы, - согласился Бродяга. - Размера этак четвертого харизма.       Ромео коротко хохотнул, оценив неуклюжую шутку.       Они осторожно приблизились к воротам, заглянули внутрь.       Из гаража резко пахнуло аммиаком и гнилью. В пыльной темноте едва различались контуры мотоцикла, прислоненного к самой дальней стене, какие-то бочки, длинные верстаки, бесформенные груды разнообразного хлама. Девушки в тельняшке Бродяга не заметил, словно она сквозь землю провалилась.       - Эй, ты где? - негромко позвал он.       Тишина. Лишь ржаво и тоскливо ныли ворота.       - Не бойся, мы тебя не тронем! - громко сказал Ромео.       Опять тишина.       - Не нравится мне это, - признался парень. - Может, ну ее, а? Что-то я предчувствую стремный финал не менее стремного приключения.       Бродяга не ответил, шагнул в гараж. Ромео с явным нежеланием поплелся следом.       Девушка нашлась в самом дальнем углу за пустыми ящиками из-под снарядов - в годы развитого социализма такие были едва ли не в каждом хозяйстве, выполняя роль удобных, хоть и не самых красивых сундуков. Она сидела на корточках, спрятав колени под тельняшкой, и заметно дрожала.       - Не бойся, - сказал Бродяга. - Мы вроде как хорошие парни.       Протянул руку, и она вскрикнула.       - Вот ведь хрень какая! - досадливо поморщился Ромео. - Этак она сейчас со всей округи тварей накличет.       Девушка смотрела на Бродягу широко распахнутыми глазами и часто, прерывисто дышала: страх теснил ей грудь. Почему-то она казалась ему знакомой, но откуда - он совершенно не представлял. За последние три года все особи женского пола, имевшие с ним дело, долго и болезненно умирали во имя Монолита.       - Ты кто вообще? - спросил Бродяга.       - Вещь, - едва слышно ответила она.       - Вещь? - переспросил Ромео удивленно.       Девушка часто-часто закивала.       Кажется, Бродяга начал понимать. Здесь и впрямь не обошлось без Монолита. Возможно, Левит и его лихая команда готовили ее в жертву безумному мертвому божку. А божок этот всегда предпочитал в первую очередь ломать волю жертв, уничтожать личность, уродовать на уровне самых инстинктов. Как раз в его традиции низводить человека до состояния бессловесного имущества.       - Никакая ты не вещь, - сказал ей Бродяга. - Где они? Далеко?       Кто такие «они», пояснять не требовалось. Девушка замотала головой, потом показала пальцем в сторону глухой стены.       - За стенкой? В соседнем гараже?       - Где-то там. Не знаю. Оттуда приходят.       - Много их?       Она лишь пожала плечами, а потом вдруг шарахнулась в сторону, спряталась за верстак и там затряслась еще сильнее, закрывая рот обеими ладонями, боясь закричать.       Бродяга сперва и не сообразил, что происходит. Стена, на которую показала девушка, заколыхалась, словно стала вдруг жидкой. По штукатурке побежали крупные волны, этакие бугры. И - прямо из этих волн необъяснимым образом вышел человек. В серо-черном «урбане» с до боли знакомым «крылатым» шевроном* на рукаве.       Это было настолько неправильно, противоестественно, что ни Бродяга, ни Ромео не пошевелились, застыли столбами и даже, кажется, забыли, что нужно дышать.       Монолитовец невозмутимо прошагал мимо них, остановился над девушкой, улыбнулся, погрозил ей пальцем. Та зажмурилась и затрясла головой, выражая отчаянное несогласие с чем-то, что было наверняка понятно и ей, и этому проходящему сквозь стены парню, но не Бродяге.       Монолитовец же глянул на него, коротко склонил голову, четко, как на строевом смотре, развернулся и ушел в стену.       - Вот это что сейчас было, а? - тихо спросил Ромео.       Бродяга пожал плечами.       - По-моему, этот мужик из «Монолита». - парень говорил все тише и тише, едва не шепотом. Верно, от страха. - Или нет?       - Очень похоже на то, - согласился Бродяга.       - Но они же вымерли, как динозавры!       - Этот, вишь, вполне живой.       Оба они были в полной уверенности, что человек им не привиделся, что он - настоящий, из плоти и крови. А то, что сквозь стены ходит - ну так это же Зона, здесь и не такое случается. Особенно так близко от ЧАЭС...       Снова заскрежетали ворота. На этот раз - куда громче. Сталкеры обернулись на звук.       Девушка позади них застонала, словно от мучительной зубной боли.       В светлом прямоугольнике ворот стояли трое. Были они в таких же камуфляжных «урбанах», но оружия Бродяга не заметил.       - Стоять! - крикнул Ромео, вскинув к плечу убиватор. - Вы кто такие?       - Помолчи, мальчик, - спокойно ответил один из них - тот, что был чуть выше и крупнее остальных.       Что удивительно: Ромео действительно заткнулся, как-то безвольно, покорно опустил оружие. Глаза у него сделались пустые, неживые, точно у куклы.       Бродяга вдруг понял, что и сам, как дурак, стоит и пялится на монолитовцев, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. В висках знакомо покалывало: пси-поле, не иначе!       Сектанты тем временем вошли в гараж, и тут он увидел, что в темноте их глаза отчетливо и совсем не по-людски светятся красным, как у киношного терминатора.       Покалывание в висках стало болезненным, это уже было похоже на пару раскаленных иголок, которые чья-то злая рука глубоко вбила в мозг. В носу защипало от назойливого запаха паленого - шерсти, может быть.       Девушка отчаянно завизжала.       Монолитовцы бесцеремонно скрутили ее, выволокли из глубины гаража ближе к свету. Там, на захламленном верстаке, были приготовлены двое тяжелых слесарных тисков с бурыми от ржавчины губками. Или это не ржавчина? Может, присохшая кровь?       Ловко, привычно, словно занимались этим ежедневно, сектанты зажали в эти тиски пальцы девушки. Она пыталась сопротивляться, отчаянно вырывалась, но красноглазые монолитовцы были, видимо, нечеловечески сильны. Вот уж впрямь терминаторы!       В конце концов, ее надежно зафиксировали: с широко разведенными руками, согнувшись едва не пополам и почти упираясь носом в кучу промасленной ветоши на верстаке, она стояла на трясущихся, подгибающихся ногах, изо всех сил стараясь не упасть. Немудрено: стоит ей осесть на пол, и пальцы будут переломаны, как спички.       Она тихонько, как-то по-собачьи скулила, плаксиво кривила лицо, отчего сразу показалась Бродяге далеко не симпатичной и совсем не привлекательной. В нем даже проснулось нечто, похожее на брезгливость и отвращение. Может, вполне заслуженно она - Вещь. Поломанная, негодная вещь, которую стоило бы починить.       Один из монолитовцев, будто угадав его мысли, взял с верстака шуруповерт и небольшой, мотоциклетного формата, номерной знак. Приложил жестянку с наштампованными буквами «THING No. 63» к ее спине пониже лопаток и с быстротой механика на пит-стопе привинтил толстыми саморезами. Тельняшка стремительно пропиталась свежей кровью. Девушка кричала, визжала, и визг ее был отвратителен, точно скрежет металла по стеклу.       На лицах монолитовцев не промелькнуло и следа каких-либо эмоций. Казалось, они и впрямь занимаются рутинной работой, давным-давно наскучившей, но необходимой. Они разве что не зевали. Тот же тип с шуруповертом деловито позвякал железками на верстаке, достал пару обыкновенных дверных ручек-скоб и с той же ловкостью прикрутил их саморезами к лопаткам Вещи.       Бродяга ощутил странное, отрешенное удовлетворение. Как завороженный, наблюдал он за механиками. Ему нравилось, как работают эти парни, как четко и профессионально производят починку. Правда, Вещь все еще визжала, но он был уверен: такие мастера непременно справятся и с этим.       И действительно - другой монолитовец покопался в деревянном ящике и достал оттуда странную округлую штуковину, всю в мелких дырочках и щелочках, будто старинный микрофон. Железяка была в масле, и он даже не стал ее протирать. Просто с силой протолкнул глубоко в рот девушки, чтобы та не смогла ее выплюнуть, как бы ни старалась. Штуковина эта была наверняка ровно такого размера, что намертво застревала, как пресловутая лампочка из знаменитой медицинской байки. Теперь визг, всхлипы и крики жертвы, искаженные этой комбинацией надежного кляпа и губной гармошки, превращались в низкое, басовитое гудение, чем-то напоминающее приглушенный автомобильный клаксон.       «Так куда лучше, - подумалось Бродяге. - Теперь это просто смешно и немного даже красиво».       Третий механик, видимо, главный в бригаде, достал из-под верстака нечто, похожее на пару очень широких кандалов - такие разомкнутые цилиндры высотой сантиметров тридцать. Хомуты, какими соединяют трубы - вот, что это было. С той же сноровкой и быстротой он наложил их на колени Вещи и крепко стянул винтами. Ноги ее теперь были неестественно прямыми, дрожь в коленях перестала раздражать. Гудки клаксона стали прерывистыми, похожими на сигналы азбукой Морзе: девушка просто и без затей плакала, сопя и шмыгая носом. Острые кромки хомутов беспощадно стиснули тугую плоть ее бедер, кое-где продрав кожу до крови. Алые капли побежали по икрам на пол.        «Протечка», - досадливо скривился Бродяга.       Механики отошли на несколько шагов, оценивающе посмотрели на Вещь, переглянулись.       - Лишнее срезать, затем - покрытие, - приказал главный бесстрастно.       Двое взялись за ножницы. Один обкромсал тельняшку, оставив лишь клочки ткани на спине - под номером и дверными ручками. Второй наматывал на кулак длинные пряди темных, почти черных волос и срезал их, оставляя лишь какую-то малость. В результате Вещь осталась голой и очень коротко, клочковато остриженной. Она уже не пыталась ни сопротивляться, ни даже лишний раз шевелиться, окончательно смирившись и с болью, и с увечьями, и со своим совершенно беспомощным положением. Да и был ли смысл сопротивляться? Ей же воля по статусу не положена.       Отложив на верстак ножницы, механики принялись набрызгивать на ее кожу ярко-синюю краску из баллончиков. Краска ложилась ровным красивым слоем, покрывая каждый сантиметр тела, склеивала волосы в гладкую блестящую шапочку вроде резиновой. Грудь, тяжело повисшая, казалась теперь не просто парой мясных мешков, а двумя могучими цилиндрами исправной и красивой машины. Вскоре вся Вещь до малейшего уголка, вплоть до губ и век, стала агрессивно синей, блестящей, словно напитанной электричеством. Краска на ней отчего-то засыхала моментально: механики огладили ее со всех сторон, проверяя качество покрытия, и ладони их остались совершенно чистыми.       Всхлипы Вещи, искаженные клаксоном, теперь звучали призывными гудками: мол, вот она я, теперь «на ходу».       Бродяга ощутил вдруг жгучее желание обладать ею - такая уж она стала отлаженная и готовая к эксплуатации. Он чувствовал, что чресла сейчас попросту взорвутся от мощного напора прилившей к ним крови. Но тело его по-прежнему не слушалось. Он так и стоял столбом, точно к полу приваренный, а рядом, тяжело дыша и вращая шалыми глазами, таким же столбом торчал Ромео. И как же мучительно было это вынужденное бездействие! Бродяге хотелось кричать от бессилия, от понимания, что отчасти он сейчас тоже - вещь. Несамостоятельная единица страдания.       Механики тем временем отошли в сторону, встали у стены, явно ожидая кого-то. Наверное, настоящего хозяина Вещи.       И он пришел. Могучий, обнаженный, покрытый шрамами, словно таинственной арабской вязью. Бродяге он показался неким божеством: нечто нечеловеческое было во всем его облике, ощущение могущества будто бы искрилось вокруг него в воздухе.       Лицо его скрывала густая тень, и, как бы он ни поворачивался, куда бы ни шел, тень нависала над ним, как призрачный капюшон. Лишь красные угольки-глаза пробивали завесу мрака и светились гордостью, властностью, необоримой волей.       «Ницшеанский сверхчеловек просто», - с восхищением думал Бродяга. Он уже не знал, кого желал больше: Вещь - или Его. Но если Вещью он хотел бы владеть, Ему он страстно желал отдаться. Без остатка, до донышка. Застыть у верстака с табличкой «THING No. 64», саморезами привинченной к выкрашенному в какой-нибудь алый или, к примеру, зеленый цвет телу.       - Неплохая работа, - произнес Он мучительно знакомым голосом, придирчиво оглядывая свою собственность. На Бродягу и Ромео внимания не обратил, словно их и не было здесь вовсе.       - Да, исходный материал привезли удачный, - кивнул главный механик.       Член Его - глянцевитый, мощный поршень - изготовился к работе, не рывками, как бывает обычно у людей, а плавно и очень быстро, точно внутри у него был установлен гидравлический цилиндр. Он подошел к Вещи и нежно огладил блестящие синие ягодицы. Та испуганно завибрировала, задрожала, будто в ней включился двигатель.       - Хорошо-о, - удовлетворенно выдохнул Он. Осторожно взялся за ручки, торчащие на лопатках...       И, с силой потянув за них, размашисто вонзился в синее лоно. Вещь истошно загудела на тревожной высокой ноте, выгнув спину вслед за движением ручек. Из синих ее глаз по синим щекам полились ручьями слезы, и они тоже казались синими. Она тянулась вверх и даже приподнялась на носочки. Пятки ее мелко дрожали. Хрустели пальцы, зажатые в тиски.       - Замечательно, - Он тихо смеялся и, не отпуская рукоятей, мерно двигался, всякий раз полностью выходя из Вещи и вновь с силой вонзаясь. Должно быть вот так, насухую иметь ее было больно. Но, казалось, Его это ничуть не беспокоит. Бродяга понял, почему, когда услышал отчетливые хлюпающие звуки и заметил, как увлажнились бедра Вещи: несмотря на боль, она, что называется, текла.       «Развратная сука», - раздраженно подумал он. Его глодала жгучая ревность - к ним обоим. Это от него, от Бродяги, она должна была так мокнуть. Это в нем, в Бродяге, должен был ходить Его властный поршень.       Вещь пронзительно и вместе с тем ритмично, в такт Его движениям, гудела все в той же тональности, и это было здорово похоже на аварийный ревун или сигнал тревоги.       Он отпустил рукояти, взял ее за талию. Движения стали стремительными, частыми. Так мог бы двигаться отбойный молоток или пулеметный затвор. Вещь теперь не затихала, сигналила непрерывно.       - Давайте, - коротко кивнул Он механикам.       Двое подошли к верстаку и медленно, синхронно стали затягивать тиски, дробя зажатые в них пальцы. Вещь уже просто тихо гудела клаксоном, не в силах даже кричать. Наконец, тиски перерезали плоть, откромсали кости, и она упала лицом на верстак. А Он, нечеловечески взревев, подался вперед, словно хотел проткнуть ее насквозь. Надолго замер, тяжело дыша, а потом разжал руки.       Вещь тут же повалилась на пол. Кажется, она даже не дышала.       Он же повернулся к застывшим неподалеку сталкерам. Тень сошла с лица, и Бродяга с ужасом понял, что смотрит будто бы на свое отражение.       Двойник улыбнулся ему и, протянув руку, шагнул вперед.       Боль в голове стала совершенно непереносимой. Бродяге казалось, что где-то внутри его черепа завелся вдруг злющий еж с иголками молекулярной остроты. Еж этот возился и кололся, превращая мозги в фарш.       Бродяга едва держался на ногах, а двойник приближался, пошевеливая окровавленными пальцами, и было в этом что-то насекомье, до мурашек отвратительное. Он уже не казался божеством - скорее уродливым злым демоном. Вот сейчас эти пальцы коснутся Бродяги, и что будет тогда? Наверняка нечто ужасное.       Еж в голове расправил все свои иголки. От боли в глазах потемнело, и как бы со стороны, издалека Бродяга услышал свой собственный крик.       И все внезапно закончилось. Боль словно вылетела вместе с криком, оставив звенящее послевкусие. Он обнаружил, что может и шевелиться, и говорить. Монолитовцы и жуткий двойник исчезли, будто их и не было. Исчезла и синяя Вещь.       Рядом, схватившись за голову, стонал Ромео. Видимо, и ему достался свой собственный злой еж.       - Ты это видел? - спросил Бродяга.       Парень шарахнулся от него, как от чумного.       - Стало быть, видел, - хмыкнул Бродяга. - Пси-поле. Всего-то лишь пси-поле. Хорошо еще, что мозги из ушей не вытекли.       - Пси-поле, говоришь? - в голосе Ромео сквозили истерические нотки. - А это что? Тоже пси-поле?       Он яростно ткнул пальцем в сторону верстака. Там, на полу, в серой пыли валялись откромсанные фаланги, иссохшие, словно пролежали здесь не один год.       - Я говорил тебе: не ходи за мной, - глухо сказал Бродяга.       - Это ведь был ты, да?! - орал Ромео. - Ты... Вы... Этот ваш ебанный «Монолит»!       Парень заикался и явно не мог подобрать слов, чтобы выразить всю степень своего отвращения, возмущения и ужаса.       Бродяга пожал плечами, поправил винтовку на плече и вышел из злополучного гаража номер 17.       Сказать по правде, он не припоминал подобного эпизода в своей биографии, но во-первых - он многое забыл и вполне допускал, что такое могло когда-то происходить: в «Монолите» всегда любили и умели издеваться над людьми. И Бродяга не был исключением. Во-вторых - он не собирался оправдываться перед Ромео. Тот с самого начала знал, с кем идет. Ждать его Бродяга тоже не собирался, да и вообще надеялся, что парень все-таки одумается, перестанет искать бед на свою голову, а отправится куда-нибудь по собственным делам.       Но спустя минуту-другую Ромео все же догнал его, хлопнул по плечу и ничего не сказал. Просто пошел рядом.