Чугада

Я не я - далеко земля, Ты не ты - это дым. Будем мы летать, Будем молодыми, Будет золотым наш чум.

      - Я нашел тебя. Как ты и хотел, - сказал Бродяга, разглядев Дегтярева в неверном сумраке обширного зала. - Где Ромео?       Со всех сторон навалилось тяжкое гудение, едва слышное, но вместе с тем - почти оглушающее. Инфразвук какой-нибудь, не иначе. Всякий нерв вставал от этого гудения дыбом, а сердце так и норовило выпрыгнуть из груди.       - Я хотел? - майор тихо засмеялся. - Ошибаешься. Ты не должен был меня найти. А Ромео... Что тебе до него?       - Я обещал, что он выживет.       - Извини, - Дегтярев выдохнул в полумрак клубистую струю табачного дыма. - Не обещай того, что не в твоей компетенции.       В голосе его слышалась издевка, пренебрежение, и Бродягу от этого бросало в яростный жар.       - Тогда что все это значит? - потребовал он ответа.       - Только то, что ты, как обычно, поспешил. И с выводами, и с действиями.       Вокруг постепенно становилось светлее. Длинные узкие лампы на стенах медленно разгорались, и из темноты проступали все новые и новые детали: металлические столы, неожиданно чистые для законсервированной лаборатории, пузатые автоклавы, стеллажи с зелеными глазами осциллографов. А на стенах, почти сплошным поясом - квадратные черные панели, словно пушечные порты на парусном фрегате.       Дегтярев сидел посреди зала на высокой стойке с пробирками и микроскопами, укрытыми полиэтиленовыми чехлами, и как ни в чем не бывало курил, небрежно стряхивая пепел в чашку Петри.       - Ты, Бродяга, многого не понимаешь, и это даже к лучшему. Целее будешь, - он выдохнул вверх очередную струйку дыма, и ее тут же вытянуло в вентиляцию. Похоже, лаборатория на глазах возвращалась к жизни. - Впрочем, целее - это спорно. Чуть сохраннее, скажем так.       Низкий гул усиливался, и Бродяге становилось все дурнее. Голова раскалывалась, в глазах заметно двоилось, и чтобы разглядеть хоть что-нибудь, он прищуривал то левый глаз, то правый. Наверное, со стороны это выглядело забавно, потому что Дегтярев откровенно потешался, посмеиваясь.       - Не понимаю, что тебе от меня нужно, но ты, верно, и не скажешь, - Бродяга двинулся к нему. - Объясни хотя бы, зачем Ромео... Это ведь ты в него стрелял?       Он хотел услышать «нет» и даже поверил бы, лишь бы не числить в негодяях единственного человека, которого он по-настоящему... любил?       - Лес рубят - щепки летят, - майор пожал плечами. - Мне лично он... а, впрочем, считай это проявлением дурацкой ревности. Так, пожалуй, проще и в чем-то честнее. Но мне его и в самом деле жаль. Так что не думай обо мне слишком уж плохо.       - А как? Что я вообще должен думать?       - А думать ты и не должен. Вообще, - майор посмотрел на часы, пощелкал ногтем по стеклу. - Спешат, что ли?       Идти становилось все труднее. Бродяга не знал, что будет делать, когда доберется до Дегтярева. Может, начнет рвать голыми руками - оружия-то не осталось, даже нож где-то потерялся. А может - ухватится за него, чтобы больше не терять, не отпускать от себя. Как наркоман, который ненавидит свой наркотик, но при этом боготворит его.       В голове вдруг звонко и искристо щелкнуло, и он с вялой досадой подумал: вот и инсульт, отмучился. Но ни сознания, ни ощущений, ни дара речи не потерял, лишь в мозгах словно миксер включили, и окружающий мир подернулся розовой пеленой.       - Вот, вроде бы так, - мягко, почти жалеючи посмотрел на него Дегтярев. - Это не часы спешат, это ты покрепче оказался. Теперь, думаю, можно кое-что и объяснить.       - Было бы неплохо, - с удивительным спокойствием сказал Бродяга, сделав еще пару шаркающих шагов и протянув к нему руки - не то обнять, не то задушить.       - Ты был моим заданием с самого начала, - признался майор. - То есть, не обольщайся - не ты конкретно, а любой из «Старших Братьев» вашего клана. Но удобно подвернулся именно ты. Перспективный, и вместе с тем - податливый, как пластилин: лепи, что хочешь. Я и вылепил.       - Что... вылепил?       - Контейнер для перевозки. Думаешь, откуда у тебя все эти припадки? Мерзкий Монолитовский Отходняк? - Дегтярев снова взглянул на него с жалостью. - С точки зрения психиатрии, ты - клинический шизофреник. С точки зрения профессора Германа, который вел научную сторону проекта, в тебе просто надежно запакован и злится на весь мир кусок ноосферы по имени Монолит. Прямо как джинн в бутылке. И мы эту бутылку повезем на Большую Землю. Пора бы уже такой звезде погастролировать.       - Ты ж сука... - только и смог сказать Бродяга.       - Нет, насчет нас не комплексуй. С тобой было интересно. При иных обстоятельствах я, может, и влюбился бы по-настоящему. Во всяком случае, у тебя на то были наилучшие шансы. Но в моей ситуации служебный роман равносилен полному провалу. Так что - ничего личного, just a business, - Дегтярев развел руками, улыбнулся виновато.       - Пидорас... - пробормотал Бродяга максимально оскорбительно.       - А другому и не доверили бы, - покивал тот спокойно, ничуть не обидевшись. - В «Монолите» женщин за людей не считали, а мужеложцы - рулили. Или уже забыл?       - Пидорас... - повторил Бродяга, понимая, что совсем обессилел. Ни рукой, ни ногой пошевелить он не мог. Вернее, мог, но это казалось таким ненужным, не стоящим затрат ни сил, ни времени. Его словно отпихивали в сторону от управления собственным телом. И в то же время изнутри рвалось что-то темное, злое, голодное...       - Ну, не уязвил, извини, - хохотнул Дегтярев. - Рад бы огорчиться, чтобы тебе приятнее стало, да не получается. Я в предвкушении. Только представь: уже завтра - абсолютная амнистия и пятьдесят мегабайт инвалюты. Знаешь, что такое абсолютная амнистия, а? Ведь совсем не обязательно быть преступником. Преступления бывают и такими, что в рамки закона не уложишь. Жизнь с нуля, представляешь?! Новый старт, причем сразу в высшей лиге. Острова! Яхты! Девочки! - тут он подмигнул: - И мальчики тоже, разумеется. Латиносы, с их эротичным испанским. Черные... да, тут размер имеет значение. Азиаты, особенно тайцы - отличный компромисс между полами, не находишь? И никто, никто меня не знает по-настоящему! Нет Сергея Дегтярева! Погиб в аномалии при выполнении особо скорбного задания Родины. А есть... ну, не знаю. Мне, вот, нравится имя Иштван. Как думаешь, похож я на Иштвана?       - На пидораса похож... - на излете самоконтроля ответил Бродяга, плотоядно ухмыляясь.       Он уже знал, что сейчас произойдет. Дегтярев хотел Монолит? Он получит его, во всей красе. А Бродяга просто посмотрит со стороны.       - А вот это уже - в личный цитатник! - майор захлопал в ладоши, с детским таким восторгом, завидным всякому повзрослевшему человеку. - Ты всегда мне нравился этаким мрачноватым юморочком. Прямо - суровый Хэнкок. Или не смотрел киношку? Рекомендую. Тебе или Монолиту - без разницы. Вы же теперь сожители. Причем куда теснее, чем со мной... Да, это тоже легкая такая ревность. Но я прощаю.       - Я не прощаю, - отчетливо сказал Бродяга, словно точку поставил.       И - уже Бродяга-Монолит в одном лице, органично слитый воедино и как никогда могущественный - метнулся вперед.       Майор, конечно, был быстр и умел - этого не отнять. В «иных равных» спарринг Бродяга, возможно, продул бы, и хорошо, если не всухую. Но теперь - теперь он был силен, по-настоящему силен.       Дегтярев нырнул под его руку, блокируя, но Бродяга скользнул по напряженному предплечью раскрытой ладонью, не теряя контакта, мягко ухватил запястье и легко, как младенцу, вывернул ему кисть до хруста.       Вряд ли прошла секунда - скорости были, пожалуй, как в фильме «Матрица». По крайней мере, Бродяга-Монолит чувствовал себя ничуть не слабее Нео.       Столь же легко он вытащил у майора оба ножа. Длинный, тяжелый Ka-Bar отшвырнул в сторону. Удивительное дело: подрастеряв черное матовое покрытие, лезвие почти по рукоять вошло в бетонную стену.       «Я и так теперь могу?» - вяло удивился Бродяга.       Маленький, пружинный Microtech, которым Дегтярев имел обыкновение бриться, когда хотел покорчить из себя мачо, он припрятал в кулаке. Не раскрывая, ударил кулаком в затылок майору.       Тот был мужик крепкий, на мачизм имел полное право. Потому не отключился, а лишь ненадолго ослаб в коленях, приобмяк. Этого хватило: Бродяга швырнул его на лабораторный стол, нещадно разъелозив улыбчивую физиономию по расколовшимся мензуркам. Остро отточенный нож взрезал броню на спине так легко, словно это был не кевлар, а папиросная бумага. Заодно глубоко пропахал кожу и мышцы, и плоть под тканью разошлась, будто широкий и празднично алый лягушачий рот.       - Ничего, заштопаем, - хмыкнул прижатый к столу Дегтярев все с той же наглой самоуверенностью.       Бродяга разорвал на нем комбез практически пополам, с неуемной звериной силой и яростью. Руку его он выпустил, и майор снова попытался отыграться: оперся о столешницу ладонями, нещадно вгоняя в кожу стеклянные осколки, пружинисто отжался и «стрельнул» локтем назад. Бродяга спокойно принял удар, приподняв плечо, и вновь обрушил его на стол.       - Во славу Монолита, - усмехнулся он, сдирая с Дегтярева остатки одежды. - Как ты и хотел.       Вместо ответа тот приложился затылком ему в лицо. Тонко хрустнуло где-то между глаз, из носа заструилось теплое, липкое. Но Бродяга словно бы и не чувствовал боли: теперь он был куда больше, чем просто человек. Монолит в его лице жаждал новой жертвы, и в жертву ему Бродяга был готов принести не только Дегтярева, но и самого себя.       Точно стрекалом, он жалил майора ножом между ног, понуждая развести их шире. Раны оставлял небольшие, но крайне болезненные. Монолит-то знал, как умучить человека. Дегтярев вскрикивал, но, казалось, не от боли, а от злости.       Бродяга с размаху ввел в него свою ярую плоть, подался вперед, снова заломил ему руку за спину, выкрутил кисть. Нож в левой руке быстро, каллиграфически чертил по коже замысловатые узоры, лишь иногда прорезая до живого мяса. И майор, поневоле руководимый болью, двигался навстречу злому напору, насаживаясь на крепкий до звона член.       Вперед и назад. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.       Дегтярев уже не вскрикивал, лишь сопел, закусив губу и жмурясь при каждом болезненном толчке.       Бродяга выходил из него целиком - и вновь жадно вонзался. Меж их телами завлажнело, захлюпало кровью. Всякий раз, оказываясь внутри, он ощущал, как что-то там натягивается до предела, готовое вот-вот порваться, и от этого испытывал острую, на грани оргазма, садистскую радость.       Еще толчок, еще... Бродяга не удержал торжествующего вскрика. Он бурно кончил и тут же испугался: рано, слишком рано!       Но эрекция не пропадала. Плоть словно закаменела неким наказующим орудием. Прямо как у его двойника - владельца Вещи.       Бродяга понял это и засмеялся. Теперь у него тоже была своя Вещь - не такая послушная и совершенная, как та, в гараже. Но это дело наживное. Хотя без бригады механиков займет чуть больше времени. Но куда им торопиться?       Да, в этот раз все будет по-другому, товарищ майор! Просто так не отделаешься!       Росчерками острого клинка он заставил Дегтярева повернуться лицом. У того были совершенно безумные, шалые глаза. И, невзирая на боль, а может, и благодаря ей, член его дыбился, будто отлитый из стали. С самого кончика протянулась густая хрустальная капля. А по ногам стекала кровь пополам со спермой. Зрелище было абсолютно шизовое.       Бродяга уложил его спиной на тонкое битое стекло - он даже представил, каково это, когда в раскрытую глубокую рану, точно паразиты, заползают острые осколки, - пару раз полоснул по животу, на два или три пальца выше пупка. Взялся рукой пониже взмокшей от прозрачной смазки головки, сжал так, что Дегтярев зажмурился от боли и снова распахнул свои бешеные глаза. Левой рукой Бродяга продолжил нарезать на его коже кровавые узоры. Правой же задвигал вверх и вниз, выдавливая из своей жертвы попеременно боль и наслаждение.       Майор затих, стараясь не двигаться, чтобы не загонять стекло глубже. Сопротивляться не пытался: похоже, руки и ноги его уже не слушались.       - А ты не теряешь сноровки... - усмехнулся он вдруг и вид при этом имел настолько озорной, будто все это происходило не с ним. Словно он просто сторонний зритель, умеющий оценить размах режиссуры кровавого спектакля.       - Сука! - взревел Бродяга, совершенно теряя голову от подобной... пожалуй, что наглости.       - Ага, вот таким ты мне и нравишься, - Дегтярев, несмотря на боль, на осколочную терку, на многочисленные порезы и совершенно беспомощное состояние, победно захохотал. - Такой ты мне и нужен!       Бродяга отчаянно закричал, закинул его ноги себе на плечи и вновь вошел в истерзанное тело, не переставая работать руками. Снова чувствительная плоть - кажется, там сейчас помещалось все его сознание - оказалась во влажных, липких тисках. И майор неожиданно тоже подался ему навстречу, громко проскоблив торчащим из спины стеклом по холодной стали стола.       - Кончай, сука! - заорал Бродяга прямо ему в лицо. Злоба туманила разум почище алкоголя и наркоты. - Кончай, прошу тебя!       - Прикинь, не хочу, - с издевкой ответил Дегтярев и даже отвернулся, хотя и продолжал отвечать на его движения. Так могла бы вести себя бывалая шлюха под излишне рьяным клиентом.       Бродяга совсем потерял голову. Он мог бы прямо сейчас прикончить его - медленно и мучительно или быстро, моментально, как выключателем щелкнуть. Но - рано. Сначала нужно утвердиться в своем могуществе. Дегтярев должен ненавидеть его - и в то же время вожделеть до потери человеческого облика. Мало забрать у него власть над плотью, нужно употребить его душу - и выбросить за ненадобностью.       Таков был Монолит. Такова была скрытая суть жертвоприношения.       Жажда власти была в нем функцией, пожалуй, даже физиологической.       Бродяга сейчас испытывал это на себе: отчаянно ломило в висках, горло пересохло, и он, озверев, хлебал горячую кровь из ран на теле жертвы. Крови было столько, что она, собираясь в небольшие ручейки, капала со стола, звонко разбиваясь о плитки пола.       А Дегтярев все ухмылялся.       Бродяга лупил его кулаком по лицу, не разбирая, куда бьет - а тот смеялся, и от этого смеха становилось физически больно, словно где-то в груди взрывались горячие петарды сердечного приступа.       И истинным издевательством был его пламенеющий член - вздыбленный, дрожащий, пульсирующий - но так и не дошедший до предела.       - Сука, кончай! - истерически визжал Бродяга. - Ну же, Сереженька, миленький, удружи по старой памяти! Я ж с тебя живого не слезу, это я тебе обещаю.       Он нес эту и прочую бессмыслицу, совсем не понимая значения слов. Ему казалось, что он вдруг заговорил на каком-то чужом языке, будто одержимый демонами. Отчасти так оно и было. Кем же еще, как не демоном в классическом его понимании, был Монолит?       - Ладно уж, держи, попрошайка, - усмехнулся Дегтярев разбитыми губами.       Его плоть запульсировала в Бродягиной руке и даже, казалось, засветилась мертвенным светом. Тяжелые опаловые капли выстрелили в воздух победным салютом, а сам он, хоть и израненный, а все же выгнулся, сотрясаемый неподдельным мощным оргазмом.       Бродяга закричал, чувствуя, как все его существо переполняет злая, торжествующая сила. И на вершине всплеска этой силы он кончил сам - поразительно! - во второй раз, не теряя эрекции, и вновь наполнил содрогающееся от боли и удовольствия тело своим семенем - горячо, влажно.       В этот момент те самые пушечные порты - панели на стенах лаборатории - завыли совсем уж громко и нудно. Бродяга даже увидел, как они вибрируют и искрятся по углам. От них протянулись невидимые, но плотные, ощутимые лучи-волны, вцепились в него мертвой хваткой, что и не пошевелиться.       Взор заволокла тьма, за которой не было ничего. Бродяга отрешенно понял, что умер. И ничуть не огорчился этому факту.