Чугада

      Они вернулись домой, и жизнь потекла своим чередом. Забылись тревоги, Бродяга быстро выздоравливал: наверное, от того, что больше его ни разу не мучили приступы ММО. Но на всякий случай, памятуя, какая все-таки коварная штука был Монолит, оружие по-прежнему хранили отдельно от патронов, а ножи и прочее колюще-режущее на ночь запирали в шкаф.       И все вроде бы было хорошо, но время от времени Бродяга становился мрачен и неразговорчив, хандрил. Поначалу он и сам не мог понять, в чем дело, отчего такая глухая тоска наваливается. Потом приметил и за собой, и за Дегтяревым: появилась в их отношениях какая-то напряженка. Вроде как оба стали скрывать нечто важное. Но что?       И не то чтобы они друг другом пренебрегали, но, едва вернувшись домой, по молчаливой договоренности спали теперь в разных комнатах. Так было... спокойнее, что ли? Как говаривал иногда майор - «ловчее».       А Бродяга все не мог отделаться от мысли, что далеко не все, что ему рассказали - правда. Когда однажды он завел разговор о встрече с Ромео, которую Дегтярев сам предлагал организовать, тот сослался на какие-то служебные проволочки и тотальную неразбериху на Большой Земле. Видеофайл от парня тоже почему-то затерялся - вроде бы «погиб» на поломавшемся винчестере - и Бродяга начал утверждаться в мысли, что ему врали, почти все было враньем. А с майором взаимная неловкость берется исключительно из того, что на самом-то деле они с Германом свою задачу выполнили: доставили Монолит за Периметр - только неясно, в каком виде. Бродяга же в этом раскладе получается человек уже ненужный, поскольку не контейнером был, а инкубатором, навроде лейтенанта Рипли из фильма «Чужие»: злой ксеноморф вылупился, и его можно спокойно оставлять за бортом.       Была ночь, дождливая и неуютная.       Бродяге не спалось, хотя организм вовсю требовал горизонтального положения, и он просто лежал в своей комнатушке, слушая дождь и глядя в потолок. В кромешной тьме смотреть там было, конечно, не на что, но иногда где-нибудь за окном ударяла молния, ей отвечали ближайшие Электры, распуская свои искристые щупальца, и на какие-то секунды комнату озарял завораживающий отсвет.       Бродяга уже и не знал, который час, когда в дверь тихонько постучали.       Дегтярев, конечно же.       - Заходи, - отозвался он.       Майор вошел. Помялся посреди комнаты, словно пытался решиться на что-то, наконец опустился в старое, скрипучее кресло.       Бродяга ни о чем не спрашивал, молчал, но и в молчании ощущал, как что-то его гнетет, что-то гложет, и даже воздух в комнате, казалось, потяжелел.       - Как-то не ладится у нас, да? - наконец, спросил Дегтярев.       Бродяга пожал плечами: мол, и так очевидно. Разумеется, в темноте его жеста майор не увидел, но - удивительное дело - прекрасно понял.       - Вот и я о том же, - вздохнул он.       - И сейчас ты хочешь заняться всяческими точками над буквами? Порешать разом, так сказать?       - Ну, что-то вроде.       Кресло щелкнуло в темноте, разноголосо заскрипели половицы: Дегтярев встал, медленно заходил по комнате.       - Так в чем дело? - с минуту послушав его шаги и подустав от этого напряженного ожидания, от этих мхатовских пауз, потребовал Бродяга.       - Включи свет, - попросил майор, потом добавил: - Пожалуйста.       Щелкнул выключатель, и на стене над кроватью загорелся диодный ночник в уютном желтом плафоне.       - Твою мать... - выдохнул Бродяга.       Дегтярев, голый по пояс, стоял к нему спиной. Вдоль позвоночника его тянулся уродливый длинный шрам, а шрамы поменьше - четкие, словно пропечатанные на коже - усыпали плечи, вгрызались в бока в районе почек. Он медленно повернулся: грудь была испещрена будто бы мелкой насечкой и два горизонтальных шрама пролегали по кубикам пресса.       - Что это? Откуда? - спросил Бродяга, хотя уже и без того догадался. Но боялся себе признаться.       - Ты знаешь, - Дегтярев поймал его взгляд, кивнул. - Там, в лаборатории...       - Все было взаправду.... - пробормотал он потрясенно.       - Я не мог тебе сразу сказать. Не решался.       - Это, получается, я тебя... - Бродяга схватился за голову, застонал.       - Вот поэтому и не говорил. Сейчас ты начнешь обрастать комплексом вины, все такое. А поначалу - сразу после, - вообще могла крыша съехать.       - Но что я с тобой сделал! Какой же я...       - Не ты, - мягко перебил майор. - Ты был одержим. Это все-таки разные вещи.       - Нет, не разные! Я ведь мог и не вестись на подначки, не злиться! Чего тогда стоит все это, - Бродяга широко махнул рукой, имея в виду и дом, и все, что в нем происходило, все слова, что были сказаны под этой крышей, - если я так легко смог тебя ненавидеть?       - Многого... - тихо выдохнул Дегтярев. И добавил уже увереннее. - Я же сам на это пошел. Знал, что буду иметь дело не с тобой - с Монолитом. Так что, можно сказать - все вполне добровольно.       - Но почему, Серый? - кажется, Бродяга впервые за последние две недели назвал его по имени. - Зачем тебе это?       - Помнишь, что я сказал? Я люблю тебя, - майор печально улыбнулся и снова опустился в кресло, словно бы избегая приближаться к кровати. - Вот и вся причина.       - А мне теперь как быть? - растерянно спросил Бродяга, ни к кому конкретно не обращаясь. - Нам как быть?       И замолчал.       Дегтярев молчал тоже. Вопрос повис в воздухе: похоже, ответа не знал никто.       - Хотя бы скажи: Ромео жив - или это опять мулька для моего душевного спокойствия?       - Жив, жив. Письмо восстановят: я дохлый «винт» Герману отдал, чтобы инфу по максимуму снял. А он снимет - мужик дотошный.       - Верю, - тихо сказал Бродяга. - И - спасибо тебе. За все спасибо...       - Не надо, - перебил майор. - Я догадываюсь, к чему ты клонишь. Так вот: не надо. Я ведь не для того сейчас шрамами светил, чтобы упрекнуть тебя или, там, на совесть надавить. Нужно было как-то объясниться, и время для этого вполне себе пришло. Просто для меня двойная жизнь, всяческие секреты, недомолвки и прочая эквилибристика - профессия. Для тебя же... ты очень честный, Бродяга.       - Вот уж нет...       - Вот уж да! Я потому и решил раскрыть все карты, чтобы ты от сомнений не загнулся. Твоя честность, она... - Дегтярев нахмурился, пытаясь подобрать слова. - Знаешь, довольно сложно жить по твоим правилам. С тобой либо по-честному до конца, либо никак. Но теперь уж все, никаких больше секретов. Разве что сюрпризы по праздникам, - он улыбнулся, будто извиняясь. - И вот тебе первое откровение: мне просто немного страшно подпускать тебя близко, потому и живем мы вроде как порознь. Это уже проходит и скоро пройдет окончательно. Будет все совсем как раньше и даже лучше. Если ты, конечно, захочешь.       - Захочу, - сказал Бродяга, глядя в окно - лишь бы не встречаться с ним взглядом. За окном все так же рвали темноту фиолетовые извивы электрических разрядов, все так же шуршал и постукивал по крыше дождь. - Уже хочу. Чтобы как раньше. И не случалось бы всей этой херни... Тот редкий случай, когда амнезия меня бы только порадовала.       Майор понимающе кивнул.       - Но все-таки это было нужно, - раздумчиво сказал он. - И мы справились.       - Да, мы справились... Ты справился.       - Ну тогда... спокойной ночи, что ли, - Дегтярев поднялся, собираясь выйти.       И Бродяга вдруг понял, что если останется один на один со всеми этими откровениями, вероятно, к утру не выдержит: либо проберется к нему в комнату и тем испортит едва наметившееся доверие, либо пойдет и застрелится к черту. Ведь что бы он ни творил раньше, еще будучи бойцом «Монолита» - все это было в прошлом. Он сам так считал. И майор никогда не говорил этого вслух, но Бродяга знал - понимает и не осуждает. А теперь, получается, он собственноручно испортил, втравил в эту грязь единственное светлое, что у него было.       - Не уходи, - Бродяга даже не подумал, о чем просит. Он зажмурился в надежде на чудо, в то же время с замиранием сердца ожидая хлопка закрывшейся двери. - Пожалуйста...