Чугада

Я тебя прощаю. Я тебя люблю. Я тебя прощаю. Я тебя люблю. Я тебя прощаю...

      И Дегтярев остался.       Они снова оказались вдвоем в одной постели, под одним одеялом, как когда-то - кажется - в прошлой жизни.       Дождь все продолжал нудно шуршать по траве и листьям, постукивать по стеклу тяжелыми каплями. Электры все так же бесились, мелькая в ночной темноте, словно фотовспышки назойливых папарацци.       А Бродяга был почти счастлив. Странное это было ощущение: вроде бы погано, совесть гложет - а все равно хорошо. За окном - ненастная ночь, напряженное затишье в доме - лишь где-то что-то скрипит под порывами ветра. Казалось бы, чему тут радоваться? А все же он представлял, что оказался в некой волшебной сказке, и все вокруг обещает чудеса и непременный хэппи-энд, где «жили они долго и счастливо».       Дегтярев уже мирно посапывал, облапив подушку. А Бродяга все никак не мог решиться заснуть. Казалось - стоит на минуту прикемарить - и все вдруг изменится, исчезнет, снова станет будничным, тяжелым, с дурным привкусом скрытой вражды. И при очередной вспышке молнии или разгулявшейся не на шутку Электры он старался взглянуть на спящего майора, ухватить памятью каждую черточку лица, такого мягкого сейчас, такого безмятежного.       Он несколько раз подавлял в себе желание разбудить Дегтярева: прикоснуться губами к виску, тронуть самыми кончиками пальцев подрагивающие ресницы, а то и просто обнять, словно плюшевого медведя из ранних детских воспоминаний. Но всякий раз останавливался, понимая, что тем самым разрушит некое тонкое, щемящее очарование этой минуты, этого часа, этой ночи.       - Я люблю тебя, - беззвучно, одними губами шептал Бродяга, глядя на майора.       Ему казалось - если он не скажет этого, и еще раз, и еще - что-то обязательно пойдет не так. Банальные слова казались неким заклинанием, оберегающим их обоих.       И Дегтярев словно услышал: приоткрыл один глаз, улыбнулся.       - Чего не спишь?       - Не знаю. Хотел бы объяснить, да не смогу, наверное. Это как...       - Как интересный фильм по телеку проспать, да?       - Что-то вроде... - согласился Бродяга. - Только...       - Знаешь, никуда я не денусь. Хватит с меня. И с тебя, разумеется, хватит.       - Да уж, как-то утомляют все эти приключения.       Он приподнялся на локте, повернулся к майору.       - Что? - тут же напрягся тот.       Видно было - хотел отшатнуться, но сдержался.       Бродяга на мгновение зажмурился, сглатывая тягучее ощущение вины.       - Ничего. Пытаюсь рассмотреть тебя. И запомнить.       - Экий ты... - Дегтярев тихо засмеялся. - Романтичный. Не будь я отпетым эгоистом, настаивал бы, чтобы ты остался с Ромео. И лучше не здесь, не в Зоне.       - А что так? - нахмурился Бродяга. Его ощутимо кольнуло обидой.       - Из меня романтик, как из говна - пуля, - пояснил майор. - Для этого нужно чуть больше искренности. А я уже говорил: моя профессия - врать, идти на компромиссы, играть определенные роли, которые не всегда нравятся. Я особист, в конце концов.       - Ну и что, что особист? А как же... - Бродяга замялся: он боялся произносить подобное вслух: - Любовь?       - Что - любовь?       - Разве это не причина быть вместе?       Дегтярев не ответил.       Бродяга нашарил под одеялом его ладонь.       - У тебя рука холодная, - сказал тихо.       - Бывает, - вздохнул тот в темноте.       - Говорят, у кого руки холодные, у того сердце доброе.       - Сердце - это мускульный насос, - проворчал майор. - Он по определению не может быть добрее бицепса или гладких мышц желудка.       - Да уж, - Бродяга тихо засмеялся. - Не романтик, это точно.       - Я ж говорил...       - А мне кажется, ты меня просто дразнишь. Или не так?       - Знаешь, я и в самом деле считаю себя прозаичным, хитрожопым, эгоистичным, - серьезно ответил Дегтярев. Бродяга почувствовал, как он переплел свои пальцы с его, и сильно, словно в отчаянии, стиснул их. - Но вот в чем беда: мне, видать, кто-то взял и написал на роду полюбить мужика, да еще и такого - на всю голову ушибленного.       Голос его дрогнул.       - Видишь, - улыбнулся Бродяга. - Не все потеряно. И ни фига ты не эгоист. Не ради задания своего гребаного ты меня неоднократно спасал. А уж вся эта затея с лабораторией ну никак не выглядит эгоистичной.       - Тоже мне, романтика...       - Уж такая здесь, в Зоне, романтика. Мрачная поэзия с душком. Что поделать?       Он осторожно, но настойчиво потянул Дегтярева за руку к себе. Тут же почувствовал его безмолвный протест, но вовсе не упорный, не похожий на отказ. Так медлит человек перед тем, как окунуться в непривычно холодную воду.       - Эй, не бойся... - шепнул Бродяга едва слышно, легко провел губами по шершавой щеке. - Я это я.       - Извини...       - Не извиняйся. Я больше не сделаю тебе больно.       - Жаль, - усмехнулся Дегтярев. - Это несколько опреснит личную жизнь...       - Ты... - Бродяга отстранился с деланным возмущением. - Ты - урод беспринципный! Я ведь серьезно, а ты все шутишь!       Майор явно улыбался - это было заметно даже в темноте.       Бродяга лишь головой покачал в невольном восхищении: вот ведь зараза! И сейчас не теряет своего парадоксального ехидства.       - Впрочем, шути. Без этого ты словно бы и не ты, - вздохнул он и добавил. - А все же - не бойся.       - Постараюсь, - шепнул Дегтярев и устроил колючий от щетины подбородок у него на плече.       Так они и лежали. Долго. Просто обнялись и лежали. Словно бы боялись встретиться взглядом, и оттого прятались друг за другом. Неглубокое дыхание майора теплой щекотной струйкой мерно пробегало у Бродяги под самым ухом, и от этого становилось невообразимо уютно и даже, пожалуй, радостно: словно именно здесь и сейчас происходит то, что составляет сокровенный смысл его жизни.       За окном снова озлилась гроза, заполыхали сиреневыми зарницами Электры.       Бродяга невольно поежился. Сколько бы ни было прекрасного и завораживающего в буйстве стихии, того, что просится на картину какого-нибудь нового Айвазовского, а все же в подобную бурю и под крышей чувствуешь себя неуютно.       - Не радует погодка, - заметил Дегтярев, словно угадав его мысли.       Непонятно, погода ли тому была причиной - какой-нибудь «ядрен озон», как выражался один из сотрудников профессора Германа, мастер по части эвфемизмов для матерков - или что-то еще, но только Бродяга вдруг ощутил у своего живота твердый и горячий член майора.       - Ты чего это? - он несколько отстранился, стараясь заглянуть ему в глаза, улыбнулся растерянно.       - В смысле?       - В прямом. Ты знаешь, о чем я.       - Ну, как тебе объяснить-то? - Дегтярев деланно вздохнул. - Гипофиз выработал промежуточный гормон, стимулировавший выделение гормона простаты. Тот, в свою очередь, раскрыл «биологические вентили» в пещеристых телах, и они стремительно наполнились свежей артериальной кровушкой, отчего расправились и увеличились в размерах.       - Сволочь ты, - устало вздохнул Бродяга. - Половые органы человека, шестьдесят второй параграф учебника биологии - это-то я уж как-нибудь и сам знаю. Почему гипофиз-то сработал?       - Это куда сложнее, - Дегтярев вдруг помрачнел и досадливо, с плохо скрытым раздражением проворчал: - Какое это вообще имеет значение? Я же ни на что не намекаю... Хотя какие, к черту, могут быть намеки? Два голых мужика лежат в обнимку под одним одеялом - обычное дело, знаешь ли. Просто одежда у них промокла, а сами они замерзли. Погода-то какая скверная, а? Немудрено и простудиться.       Бродяге стало неловко и отчего-то совестно: в конце концов, что там творится в голове майора после всего, что произошло в той злополучной лаборатории, он не знал, даже не догадывался. Кто его знает, каких, возможно, внутренних усилий, преодоления страхов и прочих психических «тормозов» стоила ему эта уверенная, по-юношески жадная эрекция?       - Прости, я дурак, - сказал он едва слышно.       - Дурак, конечно, - усмехнулся Дегтярев с горечью.       Повисло неловкое молчание.       Бродяга мучительно думал, что же такое с ними происходит. Почему обычный, казалось бы, вопрос прорвался этаким вот конфликтом. Ему бы очень хотелось как-то нарушить внезапно образовавшуюся между ними границу, строгую, как государственная. Обнять Дегтярева, облапить этак по-медвежьи, от души, что называется, нашептать в ухо искренних благоглупостей. Дать понять, что все не так плохо...       Но майор опередил его. Он вдруг сам прижался к Бродяге, по-кошачьи ткнулся лбом в подбородок, приподнимая. Шеи, прямо над кадыком, коснулись твердые зубы - слегка прикусили, не больно, но почему-то подумалось, что это больше похоже не на ласку, а на какое-то озлобленное нападение, и Бродяге стало не по себе. Он хотел снова отстраниться, но уже не из-за удивления или недоумения, а просто... ну, пожалуй, на всякий случай.       Дегтярев, кажется, почувствовал это, остановился, словно выжидая чего-то.       - Ты меня боишься? - после тягостного молчания спросил он.       - Нет, наверное, - честно сказал Бродяга. Честным здесь было «наверное».       Майор слегка подался вперед, прильнул к нему всем телом. Он дрожал - мелко, едва заметно.       Бродяга гладил его по волосам, по покрывшемуся мурашками плечу, по напряженному животу. Мягко обхватил член - боеготовый, угрожающий. Медленно повел рукой вдоль ствола. Под пальцами чувствовалось нешуточное давление - казалось, плоть вот-вот лопнет.       Дегтярев шумно выдохнул.       Бродяга прикоснулся губами к впадинке между его ключицами, заставив вздрогнуть, как от удара током. Вывернулся из судорожных объятий, навис сверху. Провел языком по длинным шрамам на животе. Поднял взгляд.       Дегтярев выглядел напряженным донельзя и - растерянным. Словно он никак не мог решить, как реагировать на происходящее.       - Я могу этого не делать, - осторожно сказал Бродяга.       Ему вдруг показалось, что это его «я могу» было чересчур... нет, не эгоистичным, но - он словно разделил их общность на простую сумму двух человеческих «я», которые друг от друга не зависят. Было в этом что-то от предательства, пожалуй.       - Мы можем этого не делать, - поправился он. - Мы, Серый...       Дегтярев мотнул головой и закрыл глаза, будто пытался решиться на что-то.       Бродяга каким-то шестым чувством, - или может это была их общая чуйка, - вдруг понял, чего он добивается, чего хочет: все происходящее являлось своеобразной проверкой, попыткой взглянуть в лицо своему страху. И победить.       Майор снова жертвовал самым дорогим - ради их отношений, их маленькой хрупкой семьи.       И еще Бродяга понял, что если не получится сейчас, если Дегтярев не сможет - откажется, попросит пощады, сбежит, - ничего как прежде уже не будет. Его страх, его злость повиснут между ними тонкой, но непреодолимой стеной и постепенно, - день за днем, месяц за месяцем - будут убивать все, что у них осталось.       Очередной психологический абсцесс, как назвал бы это профессор Герман.       Бродяга нежно, с неясным и не выразимым словами трепетом - пожалуй, отдаленно это было похоже на чувства сапера, отчаянно, до соплей влюбленного в мину, которую обезвреживает - ткнулся головой в напряженный живот майора. Тот машинально положил руку ему на макушку. И этот простой, привычный жест позволил ему слегка расслабиться.       Бродяга осторожно коснулся губами напряженного члена. Поймал языком тягучую прозрачную каплю, обхватил ртом самую шейку. Дегтярев, видимо, так и не решил, что делать дальше - то ли оттолкнуть его от себя, то ли прижать крепче, поэтому судорожно сжал короткие волосы. Бродяга поморщился от боли, но оно того стоило. В конце концов, майору пришлось гораздо хуже.       Он обвел навершие самым кончиком языка, рисуя на упругой плоти круги. Медленно, осторожно двинул головой, вбирая глубже. И - обратно. Все быстрее и быстрее, не давая Дегтяреву опомниться и снова закрыться.       Тот перестал тянуть его за волосы. Все еще неуверенно, но начал подаваться навстречу.       Бродяга чувствовал, как растет в нем жаркая волна желания, как тщательно контролируемое, насильно поддерживаемое возбуждение становится настоящим. И вдруг подумал, что этого мало: сейчас все закончится, толком не начавшись. А по-хорошему, Дегтяреву стоило бы отпустить себя, дать волю глубоко упрятанной в подсознание ярости.       Бродяга должен был, просто обязан ему помочь.       Он прислушивался к отзвукам чужих ощущений, надеясь поймать нужное мгновение. И чуйка снова не подвела - Дегтярев резко подался вперед. Пламенеющая плоть его жадно, требовательно нырнула в самую глубину Бродягиного рта.       Бродяга едва не закашлялся, постарался расслабить горло и одновременно осторожно, но сильно нажал на предательскую точку между ног майора, перекрывая путь семени, оттягивая решающий момент.       Тот взвился на постели.       - Чего ты добиваешься?! - рыкнул хрипло, раздраженно.       Бродяга не ответил. Приподнялся, вытирая губы и внимательно всматриваясь в его лицо - взгляд Дегтярева полыхал неподдельной злобой. На мгновение даже показалось - ударит. Вот сейчас прилетит в челюсть слева, и все насмарку.       Но майор не пытался замахнуться. Вообще не двигался. Одного раздражения было недостаточно, чтобы пробить его самоконтроль. Он смотрел внимательно, требовательно - словно искал ответа на некий незаданный вопрос...       Бродяга вдруг зажмурился от прострелившего сознание яркого воспоминания - лаборатория, стол, усыпанный тонкими, алмазно сверкающими осколками, Дегтярев - уже не способный сопротивляться, окровавленный, исполосованный стеклом и сталью. Его глаза - безумные, полные боли и чего-то еще - невыразимого, неопределимого...       Как он вообще решился на подобное? Наверняка же представлял, чем все может закончиться. Не мог не представлять.       Горло перехватило от осознания непоправимости произошедшего. Веки ожгло чем-то едким. И Бродяга все-таки решился.       - А знаешь, там, - начал он, - в лаборатории... Я ведь не хотел тебя убивать. Не сразу. Хотел отомстить... Да, именно. Унизить, раздавить... Смешать с грязью, воспользоваться, как ты мной, и бросить подыхать. Чтобы ты лежал на этом гребаном столе, в темноте и холоде, истекая кровью, неспособный сдвинуться с места. И медленно умирал, с полным осознанием своей беспомощности. Напоследок я бы переломал тебе руки и ноги. В нескольких местах. Вообще, знаешь, - голос Бродяги очень вовремя обрел неожиданную для него самого силу и уверенность: - для меня даже не было разницы, самому тебя трахать или ножом. Только от ножа ты бы загнулся быстрее. Но сам факт того, что что-то входит в твое тело, невзирая на твое нежелание и сопротивление... заводит...       Он ожидал этого и все равно пропустил момент: Дегтярев бросился молча, опрокинул его на спину, с неожиданной силой сдавил горло.       Бродяга захрипел, но оторвать руки от своей шеи даже не попытался, лишь бессильно заскреб по кровати. Он все-таки угадал - всего несколько фраз, от которых у него самого невыносимо жгло где-то под ребрами, пробили истончившуюся броню майора, выпустили его собственный Монолит - не поддающуюся доводам разума обиду, что тот все это время тщательно подавлял и контролировал. Видимо, столько ее накопилось, что стоило лишь тронуть, и его прорвало.       Боли Бродяга тоже ждал и думал, что готов к ней, но Дегтярев ворвался в тело, не жалея ни себя, ни его.       И боль - яркая, ослепительная - прострелила от пяток до макушки, растеклась по позвоночнику, накрыла холодным мокро-игольчатым одеялом, парализуя не просто мышцы, но даже самое сознание. Бродяга вскрикнул - хрипло, задушенно. Хотел бы смолчать, но каждое движение - рваное, полное звериного бешенства - отзывалось внутри мучительной судорогой.       Воздуха не хватало. Перед глазами плясали разноцветные мошки. Он старался держаться, но инстинкты брали верх: руки против воли потянулись к сдавившим шею ладоням - оторвать, отбросить, вдохнуть хоть немного. И Бродяга едва не потерял в душном багровом тумане свою цель - то, ради чего провоцировал Дегтярева, ради чего затеял этот сеанс терапевтического мазохизма. Он заставил себя вцепиться в простыню, за звоном в ушах уже не слыша треска рвущейся ткани.       Он не боялся, что майор его задушит. А даже если будет на то его воля - сейчас Бродяга был готов и к такому исходу. Ему происходящее тоже было необходимо: вместе с сознанием мутилось, растворялось жгучее чувство вины. И пусть не точно так же - без ножей и стекла - то, что творил с ним майор, не окончательно, с оговорками, но позволяло надеяться получить прощение. Не Дегтярева. Свое собственное. Ибо себя простить гораздо сложнее.       Чертов катарсис. Один на двоих, да еще и растянутый во времени.       Ну почему, почему все в его жизни, даже любовь и та - через задницу?       Бродяга усмехнулся. Правда, лишь мысленно: в реальности лица он уже не чувствовал.       Тело налилось свинцовой тяжестью и уже почти не слушалось. Но он - не иначе как неимоверным усилием воли - обхватил Дегтярева ногами, застегнулся этаким замком на его пояснице, вжал в себя, останавливая и прислушиваясь к полному боли мгновению странного единения.       Мир вдруг наполнился воздухом. Настолько неожиданно, что Бродягу, уже почти простившегося с сознанием, скрутило в приступе жестокого, выворачивающего наизнанку кашля. Он мелко задышал, стараясь успокоиться. Попытался сглотнуть, растирая саднящее горло. Голова тоже побаливала.       Дегтярев, сжатый с боков его бедрами, все так же оставался внутри, нависал сверху. Не двигался, терпеливо ожидая, пока Бродяга придет в себя.       - Идиот, - прошептал он. - Врать совсем не умеешь...       И - уткнулся лбом ему в грудь.       - Куда уж мне, - просипел Бродяга.       Улыбнулся, бездумно перебирая отросшие темные пряди. Взял майора за плечи, затаскивая на себя. Тот не сопротивлялся. Неловко оседлал его живот, ссутулился, словно из него вытащили некий стержень и теперь он не знает, куда деть руки, ноги, самого себя...       - Зачем ты так? - взгляд его был печальным, а голос звучал странно, почти по-детски беспомощно. В кои-то веки Дегтярев отбросил все наносное, все свои роли, и был собой. Таким вот беззащитным, обнаженным - не телом, но душой - Бродяга не видел его очень давно.       - Я уже понял... - тихо ответил он. - Что ты - гад и сволочь, когда дело касается выполнения твоих собственных замыслов. Ты не остановишься ни перед чем. Готов пожертвовать всеми и в первую очередь - собой. Цель оправдывает средства, и все такое. И плевать на последствия. Но эти последствия меня уже порядком задолбали. Прости. Прости, пожалуйста. Пусть все будет, как раньше. Я думал обнулить взаимные счета. Вроде как мы... - Бродяга тяжело вздохнул: - квиты.       - Ты... - майор замялся, явно выбирая слова.       Сейчас снова начнет уверять, что он ни в чем не виноват, и все испортит.       Но Дегтярев, кажется, понял. Посмотрел ему в глаза и медленно, с расстановкой, проговорил:       - Я прощаю тебя.       Это было как раз то, что нужно. Ничего лишнего.       - Спасибо, - сказал Бродяга. - Я тоже прощаю тебя.       Он приподнялся на локте, притянул его ближе и поцеловал - нежно, ласково. Он хотел бы сказать, как больно ему было от разделившей их на «до» и «после» лаборатории, от вставшего между ними Монолита: даже после официальной своей смерти эта дрянь, эта ноосферная пакость умудрилась попортить им столько крови. Хотел объяснить, что готов вынести гораздо больше - умереть за и ради Дегтярева. Но не смог подобрать слов.       И то ли снова сработала их странная связь, то ли майор оказался настолько проницательным, но, кажется, он все понял - ответил на поцелуй. Коснулся губами шеи - словно извиняясь.       И хотя у Бродяги - стыдно признаться - все упало, несмотря на остаточные неудобства вроде саднящего горла, тело, не получившее разрядки, отзывалось быстро и охотно. Сердце вдруг защемило в слепой надежде, что его глупая, самонадеянная попытка все исправить все-таки удалась. Говорить мешало безумное волнение - он так не нервничал даже перед обрядом посвящения в Старшие.       Дегтярев сдвинулся ниже, закусил губу. И Бродяга ощутил, как плоть его скользнула в жаркую тесноту напряженного тела. Он замер, едва дыша, с трудом подавляя в себе желание податься навстречу. Но нет, нельзя...       - Можно, - кивнул майор.       И Бродяга не выдержал этого доверия, этой откровенности - вскинулся, обнимая, целуя в лоб, в нос, в шею - куда смог дотянуться. Он так скучал, так отчаянно нуждался в нем и не знал, куда деться от мучительной, распирающей грудь нежности. Он баюкал Дегтярева, как ребенка, больше всего на свете боясь причинить ему вред неосторожным движением или словом, и мечтал раствориться в этом моменте, застыть этакой мухой в тягучем янтаре ненастной всепрощающей ночи.       Майор застонал - хрипло, едва слышно, почти жалобно. Но Бродяга знал наверняка - не от боли. Их связь всегда была двусторонней. И сейчас как никогда яркая, она отзывалась в сознании удивительно четкими вспышками взаимного удовольствия: Дегтярев читал его, как раскрытую книгу - дикую смесь любви, благодарности, невыразимого трепета - и переполняющих Бродягу эмоций было много даже для двоих.       А Бродяга гладил самыми кончиками пальцев дрожащую от напряжения спину. Двигался медленно, вжимался сильнее в попытке стать как можно ближе, слиться в единый неделимый организм. Потяжелевший воздух с трудом проникал в легкие, оседал на языке грохочущим пульсом, и их общее дыхание напоминало рокот прибоя. Бродяга слышал ритм каждой клеткой тела, но при всем желании не смог бы сказать, чье именно это бьется сердце.       На мгновение он и сам будто бы оказался в сознании Дегтярева, ощутил его целиком - от макушки до пальцев ног, словно стал един в двух телах. Понял - со всей ясностью, - что действительно прощен. Поверил, осознал это самой сутью своей... И тут же слитая воедино двойная волна удовольствия вышибла из него дух, смяла и оглушила, обжигая каждый нерв разрядом острого, почти болезненного наслаждения.