Цветок на лезвии катаны. Книга 1

      К тому моменту, когда яркий серебряный диск осветил мрачное беззвездное небо, в поместье клана Комацу погасла последняя масляная лампа. Хозяева дома, а также их гости поспешили разойтись по своим покоям пораньше, желая полностью восстановить силы перед тем, как идти в наступление. К удивлению представителей семьи Асакура, которые собирались воевать не столько за Комацу, сколько против Токугавы, у союзников настрой был более чем боевой. Жадность и эгоистичность нынешнего сёгуна успела настроить против него многие кланы, как могущественные, так и беднейшие.       К последним относились Фудзивара, с представителем которого успела поспорить Асакура Юи. Они, равно как и Кэтсеро, надеялись, что со сменой власти в Эдо их положение улучшится, однако сам молодой самурай с трудом представлял, как эти головорезы смогут превратиться в верных подданных. Как бы то ни было, желания отверженного клана наследник понимал, как никто другой, и, скорее всего, лишь поэтому предложил им присоединиться к восстанию.       Сегодня же за ужином Асакура, ставший свидетелем очередной склоки между Фудзивара и кланом Мицухиде, чьи представители на протяжении нескольких поколений считались лучшими воинами сёгуната Токугава, всерьез задумался об уместности своего предложения. «Если они продолжат нападать на своих же союзников, могут и до войны не дожить», — понял неприятную истину Кэтсеро, заметивший, с каким презрением остальные смотрят на одного из представителей семьи Фудзивара — Хидэо. Все присутствующие на ужине с радостью бы выкинули из-за стола провокатора, однако их удерживало лишь понимание того факта, что на войне лишних мечей не бывает.       Неудержимый Хидэо воздерживался от резких высказываний только в адрес Асакуры, который не только дал им шанс изменить свое место в обществе, но и сам, похоже, находился не в лучшем положении. Менее чем за неделю пребывания в поместье Комацу член семьи Фудзивара успел испортить отношения с большей частью союзников, однако к Кэтсеро и его брату мужчина проникся симпатией. «Уж кто-кто, а они понимают, что значит быть никем в этой стране!» — Был уверен Хидэо, преисполненный благодарности. Он даже поспешил за ужином принести извинения молодому самураю за то, что публично оскорбил его жену, хотя и был уверен в собственной правоте. Асакура извинения принял и выразил сожаление по поводу поведения девушки, которая посмела вмешаться. Благодаря этому, Фудзивара зауважал наследника еще больше.       Однако сам Кэтсеро продолжал пребывать в сомнениях относительно сближения с представителями ненадежного клана. Шагая тихой поступью по темным коридорам поместья, мужчина размышлял, стоило ли так рисковать целостностью армии, приглашая Фудзивара вступить в их ряды. Конфликты разгорались один за другим, иногда дело доходило до склок, одну из которых успела увидеть Юи. В тот день наследник не вступился за испуганного воина и жену не столько из-за нежелания портить отношения с Хидэо и его семьей, сколько из интереса, как далеко тот сможет зайти. Результат превзошел ожидания: юный самурай едва не лишился жизни из-за вспыльчивости соратника. Если бы не Юи, беднягу бы уже похоронили где-нибудь в лесу.       «Либо Фудзивара самый неумелый дипломат, либо он специально вносит конфликты», — подумал Асакура, останавливаясь напротив хорошо знакомой двери. Оглядевшись вокруг и убедившись, что никто не следит за ним, Кэтсеро осторожно отодвинул перегородку и зашел в комнату. Небольшая спальня была залита теплым светом масляной лампы, горевшей на столике у стены, даря ощущение уюта. В комнате царила абсолютная тишина, навевающая сонливость, а на мягком футоне, прислонившись к стене, сидела девушка. Мужчина сделал несколько шагов вперед, всматриваясь в ее полуприкрытые веки, и решил было, что она уснула, но, опустив взгляд ниже, увидел прильнувшего к ее груди младенца.       Завернутый в теплое покрывало Кичиро умиротворенно лежал на руках мамы и боролся со сном, который пришел вместе с материнским молоком, а потому его глазки то прикрывались, то распахивались вновь. Юи, на чьих губах цвела мягкая улыбка, нежно поглаживала ребенка по щеке и волосам, помогая ему уснуть, и не сразу заметила стоявшего над ней самурая. Асакура же застыл на месте, наблюдая за тем, с какой любовью жена кормит малыша, и ощутил укол ревности.       — Вы выглядите очень устало, — прошептала светящаяся девушка, нарушая сонную тишину, и ласково улыбнулась мужу. — Вам нужно отдохнуть немного. Тот знал, что она права. Чувство усталости не покидало его на протяжении месяца и с каждым днем усиливалось. Ничтожные три-четыре часа, которые он выделял себе на сон, не помогали организму восстановиться, а дел перед войной, тем временем, становилось все больше. В результате под глазами вновь залегли черные круги, голова же неустанно трещала, отчего Кэтсеро часто раздражался без повода, в том числе и на Юи.       — Надеюсь, ты собрала вещи? — Негромким голосом поинтересовался Асакура, решивший оставить без комментариев ее слова.       Он заметил, как улыбка сползла с лица Такаямы, которая еле заметно кивнула, и обрадовался про себя тому, что ему не придется силком затаскивать их в повозку. Девушка же отвернулась от него и вновь спрятала взгляд, продолжая молча кормить младенца, который почти уснул. Маленькие пальцы ребенка сжимали край простенького темно-коричневого кимоно из дешевой ткани, которое Камэ подарила юной госпоже в дорогу. Краем глаза Юи видела, как молодой самурай опустился на татами у противоположной стены и принялся наблюдать за родными.       — Надо подождать, пока все в доме крепко уснут. До тех пор останемся здесь, — отдал распоряжение глава клана, прислоняясь к стене.       Усталость ли или же приятная убаюкивающая атмосфера, царившая в комнате, так повлияла на мужчину, но вскоре и его начало клонить в сон. Кэтсеро позволил себе на минуту прикрыть глаза и тут же почувствовал, как утомленное тело расслабляется, а сознание начинает плыть. Спустя несколько минут дремлющий Асакура услышал, как откуда-то издалека доносится знакомая колыбельная, напеваемая нежным голосом. Он знал ее с самого детства, вот только уже на протяжении двух десятков лет никто не пел для него эту мелодию.       Пробравшись сквозь неприятные воспоминания, в памяти внезапно всплыло лицо красивой женщины, которое он, казалось, забыл многие годы назад. Она пела для него ту самую песню почти с рождения, и лишь ее голос в сочетании с изящной мелодией были способны угомонить непослушного мальчишку. На губах молодого самурая появилась натянутая улыбка, поскольку вспомнив лицо матери, он испытал и радость и горечь одновременно. Мягкий голос, напевающий колыбельную, все не утихал, позволяя мужчине провалиться в еще более глубокий сон, вопреки его желанию очнуться от грез.       Женский голос и смех окружали его, но чем дальше Кэтсеро погружался в себя, тем чаще они прерывались громкими рыданиями, заставляя наследника качать головой в попытке изгнать плач. Поначалу Асакура принял плачущий голос за воспоминания из детства, которые теперь навязчиво пробирались наружу, воспользовавшись чувством ностальгии, но вскоре понял, что столь далекое прошлое ни при чем. Голос, как и плач, не принадлежали женщине, которая умерла многие годы назад. Да и прошлое ли это вообще?       Неожиданно яркая вспышка света разогнала царившую в сознании темноту, а в следующую секунду он увидел себя, стоящего посреди спальни, которая когда-то принадлежала его матери, с вакидзаси в руке. Мужчина смотрел на происходящее со стороны, пока его двойник в роскошных одеяниях даймё сверлил взглядом сидящую на коленях девушку. Заплаканная Юи со страхом в глазами и дрожью в каждой клеточке тела шепотом умоляла мужа пощадить ее, однако глаза Асакуры горели священной ненавистью. Двойник схватил юную жену за волосы и, оттянув их назад, резко полоснул острым лезвием по тонкому белому горлу.       Густая и теплая кровь мигом хлынула вниз, окрашивая светлое кимоно и пол в алый цвет. Большие карие глаза Такаямы неверящим взглядом смотрели перед собой, а сама она раскрыла рот в безмолвии, не в состоянии произнести что-либо. По бледным щекам текли крупные и горячие слезы, почти сразу смешивающиеся с красными ручейками. Двойник Асакуры изогнул губы в ухмылке и отбросил тело жены на пол, после чего растворился в воздухе, словно дымка, пока она умирала, истекая кровью. Кэтсеро же стоял на месте, молча наблюдая за произошедшим помрачневшим взглядом. Он осознавал, что все это — не более чем дурной сон, тем не менее, внутри него царила настоящая буря.       — Тебе это ничего не напоминает? — Раздался позади него женский голос, заставивший мужчину резко обернуться. Он все еще пребывал в шоке от увиденного. — Та же комната, тот же запах, такие же полные отчаяния слезы… Эта девочка не заслужила подобного.       Мать, чьи волосы были собраны в тугой пучок, украшенный одним-единственным золотым украшением, плавно прошла мимо сына и остановилась возле умирающей девушки. Ее рука ласково погладила страдающую Юи по длинным окровавленным волосам, после чего женщина перевела взгляд на Асакуру. Тот сумел сделать лишь два шага назад и застыл, желая сбежать из кошмара.       — Это не кошмар, Кэтсеро. Это может быть твоим будущим, — сочувствующим голосом произнесла она и тяжело вздохнула, вновь поворачиваясь к невестке. — Очень скоро ты получишь то, что желал на протяжении всей жизни. Успех может вскружить тебе голову, так что будь осторожен. Не потеряй при этом то, что дорого тебе на самом деле.       Мужчина стоял на месте, чувствуя, как в груди все холодеет при виде жены, которая, пусть и во сне, но умирала на его глазах. От его же руки. На бледных щеках продолжали виднеться крупные слезы, которые проделывали свой последний путь и тонули в луже крови, что растеклась под хрупким телом девушки. Запах крови вновь пропитал каждый уголок спальни, некогда принадлежавшей его матери, которая погибла ровно на том же месте, что и несчастная Такаяма.       — Ты считаешь меня таким же жадным и жестоким, каким был отец? — Выдавил из себя Кэтсеро хриплым шепотом, отчаявшийся развеять сновидение. Его губы тронула жуткая улыбка, увидев которую мать нахмурилась и промолчала. Это было лучшим ответом для сына. — Ты ошибаешься.       — Я буду счастлива, если, и вправду, ошибаюсь, сынок. Надеюсь, ты с честью пройдешь испытания, которые на тебя посыпятся, — с натянутой улыбкой на синеющих губах произнесла женщина.       Постепенно ее светлый силуэт начал таять, унося с собой и окровавленное тело девушки, и знакомый запах крови, и комнату, где происходили самые радостные и самые страшные моменты его жизни. Не успел Асакура сказать что-либо еще, как тьма вновь окружила его со всех сторон, и на этот раз он оказался в сплошной тишине. Образ матери вновь стал постепенно ускользать, превращая ее в обычное смутное воспоминание, однако в памяти наследника все еще хранилось заплаканное лицо Юи, чье тонкое горло он перерезал с улыбкой на губах.       «Нет, это невозможно», — говорил самурай сам себе, ощущая, будто плывет на волнах неведомой черной реки сквозь собственное сознание. Вокруг него не было ничего и никого. Мягкий девчачий смех и нежный голос, напевающий детскую колыбельную, растворились, оставляя мужчину в одиночестве. Кэтсеро не ощущал течение времени, единственное чувство, которое у него осталось в абсолютной темноте — горечь, однако, откуда оно взялось, понять не мог. Плыл он по реке бессознания минуту или же сотню лет, но незнакомое ощущение в груди не покидало его. Ровно до той секунды, когда до его плеча, неожиданно, дотронулись чьи-то пальцы.       Прикосновение словно открыло потайную дверь, которая распахнулась перед его спящим сознанием, вовлекая в залитый мягким светом масляных ламп мир. Асакура с трудом приподнял тяжелые веки и вдохнул носом воздух, в котором угадывались цветочные ноты вкупе с запахом свеч и масла. Едва он смог приоткрыть глаза, как увидел перед собой виноватый взгляд карих глаз, из-за чего тьма в голове окончательно отступила. Пытаясь понять, где он находится, наследник огляделся вокруг, изучая взглядом стол, где стояла тяжелая лампа, чей свет освещал простенькую обстановку: разложенный футон, плетеная кроватка для младенца, где уже сопел маленький ребенок, да некое подобие икэбана в легкой фарфоровой вазе, что стояла в токонома. Не изменилось ничего, кроме тонкого одеяла, которым был укрыт молодой самурай.       По всей видимости, понял мужчина, именно это прикосновение и вывело его из беспросветной тьмы, в которой он потерялся. Как долго он блуждал в своем сознании? Едва этот вопрос прозвучал в голове, как Кэтсеро резко выпрямился и бросил взгляд на давно догоревшие свечи на столе, чей воск растекался по темному дереву.       — Почему ты не разбудила меня? — С упреком в сонном голосе спросил Асакура. — Сколько времени прошло?       Юи расстроенно прикусила нижнюю губу и опустила глаза вниз, стыдясь своего поступка. Ее простенькое кимоно было туго обвязано серым оби, а длинные волосы струились по всей фигуре, делая Такаяму совершенно непохожей на девушку из самурайской семьи. Ее могли бы назвать дочерью неудачливого торговца или же очень успешного крестьянина, но она оставалась такой же красивой, как и в те дни, когда надевала яркие кимоно из самых дорогих тканей. Тронутые румянцем стыдливости щеки, мягкая светлая кожа, аккуратные и мягкие ладони, сложенные на коленках, — вот что было основой ее красоты, а не дороговизна украшений или одежды. Присмотревшись к жене, наследник ощутил, как досада начинает таять.       — Сейчас глубокая ночь, господин, — прошептала Юи, чья грудь то вздымалась, то опускалась из-за волнения. — Вы были таким усталым, я не хотела будить вас.       — Или же решила воспользоваться моей усталостью, чтобы остаться здесь, — недоверчиво пробурчал Кэтсеро и, заметив, как она замерла на месте, фыркнул. — Ты дала обещание не оспаривать мое решение.       — Я и не думала спорить с вами, просто… я боюсь оставлять вас одного. Что будет, если Комацу-сан предаст и вас? Что, если оставит вас умирать при малейшей возможности, как поступил с моим отцом? — Теперь она смело смотрела ему прямо в глаза, хотя пальцы на коленях нервно сжимались. — Ему нельзя доверять.       Абсурдность ее слов начинала раздражать молодого самурая, который резко и со злостью откинул в сторону одеяло, вставая с татами. Не говоря ни слова вслух, но ругаясь про себя, Асакура подошел к стенному шкафу и, отодвинув хлипкую дверь, достал с полки два полупустых узелка. Наскоро развязав их, он критично оглядел собранные вещи, среди которых обнаружил только бесполезные мешочки с травами да пару игрушек младенца, и громко цокнул, прикрыв глаза. Вся ее покорность была лишь игрой. Она, действительно, и не собиралась следовать его приказу. Видела, насколько муж изнеможден, и надеялась избежать отъезда, использовав его слабость. Как бы не так.       — Живо вставай, бери Кичиро и иди за мной, — стальным тоном велел наследник и захлопнул дверь шкафа, указывая девушке на корзинку с ребенком.       Вопреки его ожиданиям, Юи покачала головой и не сдвинулась с места, продолжая сидеть на коленях и упрямо смотреть на мужчину. «Злитесь на меня, сколько душе вашей угодно, но я не могу уехать и бросить вас», — думала про себя Такаяма, ощущая, как волны гнева исходят от одураченного самурая. Кэтсеро же, оскорбленный еще больше ее отказом, в два шага пересек комнату и наклонился было, чтобы силой поднять жену с пола, как в коридоре раздался звук чьих-то шагов.       «Неужто Камэ проболталась о моем плане? Или же Юи?» — Пронеслась неприятная мысль в голове мужчины, который почувствовал себя преданным. Однако, судя по испуганному взгляду девушки, которая поспешила подняться с колен и встать позади мужа, она была шокирована не меньше, чем он. Асакура едва успел заслонить Такаяму, прежде чем сёдзи с громким скрипом отъехало в сторону, позволяя молодому самураю разглядеть ночного гостя.       Комацу Сэйджи, облаченный в темно-серый халат, в котором он, по всей видимости, спал, решительно вошел в залитую мягким светом комнату, строго глядя перед собой. Выражение его лица сложно было назвать дружелюбным, как и сам факт ночного визита, но Кэтсеро постарался сдержать выражение досады на своем лице и смиренно склонил голову перед хозяином дома.       — Не слишком ли позднее время для бодрствования, Кэтсеро? — С намеком в голосе, как показалось наследнику, поинтересовался седовласый мужчина, изучающий взглядом одежду племянницы, прячущейся за спиной его вассала. — Хотели прогуляться?       Он все знал. Асакура понял это по острому взгляду и широко раздутым от злости ноздрям Сэйджи. Кто рассказал ему? Камэ? «Вот ведь старая гадюка», — прошипел про себя молодой самурай, осознавая, что его план покатился к черту. Если не сгладить ситуацию сейчас и не убедить Комацу в лживости доноса, до войны можно и не дожить.       — Я просто хотела побыть с мужем перед тем, как он завтра отправится на войну, Комацу-сан, — дрожащий девчачий голос неожиданно пронзил напряженную тишину, воцарившуюся в спальне. Юи почувствовала, как Кэтсеро крепко сжал ее запястье за спиной, призывая молчать, но девушка продолжила: — кто знает, как долго мы не увидимся.       — И поэтому ты вырядилась, как крестьянка? — Не веря ни единому слову Такаямы, спросил мужчина, приближаясь к паре. Асакура, который теперь стоял в шаге от него, не сдвинулся, но завел жену за свою спину, скрывая ее от цепкого взгляда черных глаз. — Не плетите мне небылицы, вы оба. Кэтсеро, я предупреждал тебя не делать ничего за моей спиной. Ты дал клятву, что будешь мне верным вассалом, моим мечом. Неужто Асакура вновь нарушают свое обещание?       Взволнованная неожиданным визитом дяди, Юи повернула голову, чтобы посмотреть на спящего в корзинке сына, который начал недовольно кряхтеть из-за громких голосов вокруг. Девушка успела пожалеть, что не взяла малыша на руки, когда ей приказал муж, сейчас же из-за страха разгневать хозяина дома еще сильнее, Такаяма вынуждено стояла на месте. За спиной Кэтсеро она не видела, насколько зол Сэйджи в данный момент, однако заметила, как напряглась шея молодого самурая.       — Я не нарушаю свою клятву быть вам верным воином, Комацу-доно. Мой меч так же по-прежнему принадлежит вашей армии. — Почтительным, но холодным голосом заявил Асакура, услышав который, Такаяма сжалась. Она знала, что подобным тоном он обычно спорил с почившим дедушкой, что почти всегда доводило старика до неистовой злобы. — Однако, при всем моем к вам уважении, я не могу оставить мою семью в этом доме. Если что-то пойдет не так…       — Если что-то пойдет не так, Кэтсеро, мы все умрем. И я, и ты, и Юи. Такова цена самурайской верности. Ты либо доверяешь мне, как полководцу, все, что у тебя есть, а я взамен награждаю тебя за преданность в случае успеха, либо в случае неудачи мы все пойдем ко дну, как корабль с пробитой кормой. — Седовласый самурай сделал еще один шаг вперед, заставив на этот раз вассала попятиться. — Не пытайся обхитрить меня. Эта девчонка не выйдет за пределы дома до тех пор, пока ты не принесешь мне победу.       Юи выглянула из-за спины мужа и увидела, как до сих пор сдержанный Комацу покрывается пятнами от злости. «Пожалуйста, не спорьте с ним», — молилась про себя дочь самурая, сжимая изящными пальцами напряженное плечо Асакуры. Она не видела его лица, но была уверена в том, что на нем написана сейчас та же свирепость, что и у Сэйджи. Завернутый в теплое одеяло младенец, в конце концов, проснулся и начал хныкать, отчего Такаяма разрывалась между желанием взять малыша на руки и необходимостью сдержать Кэтсеро от каких-либо выпадов в адрес хозяина.       — Мои родные не будут сидеть здесь в заложниках, пока на них движется многотысячная армия! — Воскликнул наследник клана со всей злостью, которая зародилась в груди, стоило Комацу начать разговаривать с ним пренебрежительно.       — О, еще как будут. Пусть для тебя это станет еще одной причиной сдержать Токугаву, а то мали ли… сбежишь с поля боя, — к удивлению испуганной девушки Сэйджи произнес это спокойным голосом и даже скривил тонкие губы в усмешке, которая скорее напоминала гримасу. — Еще раз, господин Асакура. Вы либо ставите на карту все, либо довольствуетесь своим презренным положением в обществе и дальше. Однако на последнее вы, гордецы, не способны, не так ли?       Насладившись вмиг побледневшим от оскорбления лицом вассала, Комацу отошел, наконец, от него и встал на пороге комнаты, переводя взгляд с племянницы, которая обеспокоенно смотрела на дрожащего от гнева мужа, на плачущего в корзинке ребенка.       — Не пытайся их вывести отсюда незаметно, я уже приказал охранять эти покои. — Вбил последний гвоздь в план Асакуры мужчина, заставив того скрипнуть зубами. — Как только взойдет солнце, жду тебя во дворе в полном обмундировании. Выдвигаемся в полдень.       Седовласый самурай вышел в темный коридор и прикрыл за собой сёдзи, после чего снаружи раздались шаги еще нескольких человек, которые, по всей видимости, не должны были выпускать из спальни кого-либо, кроме Кэтсеро. Едва названный дядя покинул покои, Юи поспешила взять на руки заливавшегося плачем Кичиро и утешающе зашептала что-то ему на ушко, пытаясь успокоить. На бледного от ярости мужа она смотреть боялась, а потому прятала взгляд, однако слышала его шумное и частое дыхание. Ребенок, старательно укачиваемый Такаямой, постепенно затихал, ощущая присутствие мамы, отчего та выдохнула с облегчением. Спустя еще пару минут Кичи спокойно лежал на руках девушки и с интересом цеплялся пальчиками за ее волосы.       — Это твоя вина. — Раздался внезапно хриплый от досады голос Асакуры, заставивший Юи опасливо поднять глаза. Наследник сверлил ее взглядом, полным обиды и злобы, из-за чего она сглотнула, но вымолвить ничего не осмелилась. — Если бы твоя служанка не сболтнула лишнего, если бы ты слушалась меня, а не спорила с каждым моим словом, всего бы этого не произошло. Я прошу от тебя лишь одного — делать так, как говорю я!       Такаяма почувствовала, как слезы подступают к горлу, услышав, сколько яда и гнева в громком голосе мужчины. Малыш на руках тоже обеспокоенно заерзал, когда крупные теплые капли упали на его лицо.       — Ты думаешь, война — это игра? Забава? Поэтому ставишь мне палки в колеса каждый раз, когда я пытаюсь сделать что-то ради твоей же, черт побери, безопасности? — От голоса Кэтсеро начинали дребезжать стены, из-за чего девушка крепче прижала к груди ребенка, и спрятала покрасневшие глаза в пол. — Камэ еще поплатится за то, что пошла у тебя на поводу и рассказала обо всем Комацу.       «Пошла на поводу? О чем он? Неужели думает, что я подговорила ее?» — Не желая верить услышанному, спросила сама себя дочь самурая. Однако и верить в то, что добродушная женщина, относившаяся к ней, как к собственному ребенку, могла разрушить планы Асакуры таким вот образом, Юи не желала.       — Я ничего не делала, клянусь, — пробормотала она и подняла полные боли глаза на мужа, который полыхал в двух метрах от нее. — И Камэ бы никогда…       — Что? Никогда не предала бы тебя? Так же, как и твоя Реико? Так же, как твой отец никогда не использовал тебя? Или так же, как твоя мать никогда не потакала его методам? — Полные злобы слова сыпались изо рта Кэтсеро сами собой, тот и не пытался остановиться и подумать о том, как они могут ранить жену. — Я не могу доверять тебе, Юи.       Он возвышался над ней, сжимая кулаки и сверля недобрым взглядом. Впервые за все время она разозлила его настолько сильно, что мужчина был готов отказаться от нее прямо в эту минуту и выгнать из дома на поиски своей печальной участи. Ему стоило только написать короткую записку о том, что девушка ему больше никто, и тогда Такаяма исчезнет из его жизни вместе с ее беспросветной глупостью и наивностью.       — Я говорил тебе, что во время войны поддержка семьи — это самое важное для меня. Я говорил, что если ты будешь мне мешать, то можешь сразу возвращаться к своему отцу. Мне не нужна жена, которая меня не уважает. — Цедил сквозь зубы Асакура, про себя злорадно улыбаясь тому, как Юи вмиг побледнела и, уложив сына на футон, поднялась на дрожащих коленях. — Я могу прямо сейчас написать письмо и освободить тебя от всего, что ты так ненавидишь. Хочешь?       Заплаканная девушка отрицательно замотала головой и подбежала к мужчине, пытаясь коснуться его щеки, однако тот резко перехватил ее руку и сжал запястье.       — Еще хотя бы одно слово против меня, хотя бы один недовольный вздох или взгляд… и я откажусь от тебя. — Холодно проговорил Кэтсеро, смотря на жену столь же ледяными глазами. — С этой минуты никогда не забывай, кто хозяин твоей жизни.       Наследник выпустил из крепкой хватки ее руку, на которой теперь грозился появиться синяк, и, бросив последний взгляд на не верящую в происходящее Юи, поспешил покинуть спальню, желая оказаться как можно дальше, пока он окончательно не потерял контроль над собой. Пересекая темный и узкий коридор по пути к своим покоям, Асакура внезапно вспомнил сон, увиденный сегодня ночью. Плачущая девушка, он, улыбающийся тому, что убивает ее, и мать, умоляющая его не поступать подобным образом с ней. А далее он, стоящий в сплошной темноте, покинутый всеми, не способный разглядеть ни одного луча света до тех пор, пока Юи не вернула его к жизни.       На одно мгновение, всего на одно, но стоя рядом с женой после того, как Комацу оставил их, Кэтсеро почувствовал, что желает сделать то же самое, что и его двойник из сна. Беспечность и глупость девушки, осмелившейся обхитрить его, довела мужчину до белого каления, а потому он поспешил уйти. Оказавшись в собственной спальне, обставленной не богаче, чем все остальные в поместье, наследник снял с себя хаори и со всей злостью швырнул его на стол, сметая ворох писем, кисти с чернилами и погашенную лампу.       Асакура не сомневался в том, что Такаяма в ту же самую минуту рыдает в подушку, и успел почувствовать укол совести, пока не напомнил себе, что она сама виновата в том, что произошло. Если бы она держалась подальше от тех, кому нельзя доверять, если бы не спорила с ним, то сейчас бы была в безопасности. Даже если бы Комацу обнаружил, что его племянница с сыном сбежали, Кэтсеро смог бы принять все услышанные оскорбления, признал бы, что нарушил обещание, но продолжил бы биться на стороне Сэйджи с удвоенной силой. Теперь же получалось, что все его усилия были напрасны из-за глупой девчонки, которая вбила себе в голову, что может помочь ему здесь.       Прорычав от злости, наследник улегся на разложенный футон и закрыл глаза, надеясь поспать хотя бы пару часов до восхода солнца, но мышцы продолжали дрожать от напряжения, не позволяя мужчине уснуть. Спустя десять минут бессонного лежания, Асакура начал понимать Фудзивару, который был готов перегрызть глотку любому, кто посмел бы очернить его семью или намекнуть на то, что им нет места в стране, которая будет отстроена вновь при Комацу. Понял наследник и то, что и для него самого может не найтись места в новом государстве, если он не сумеет вновь убедить Сэйджи в своей абсолютной лояльности. На этом мысли Кэтсеро начали путаться, долгожданный сон, наконец, готов был забрать его подальше от саморазрушающих мыслей. Однако прежде чем вернуться в тьму своего сознания молодой самурай осознал самое важное — теперь желание выслужиться может обойтись ему очень дорого.

***

      В нескольких сотнях километрах от поместья, полного изменников, Токугава Мацуо, стоя на сторожевой башне замка самурайского рода Нисимура, с ненавистью в маленьких черных глазах глядел перед собой, представляя, что где-то за густыми лесами и высокими горами, видневшимися на горизонте, скрывается родовое гнездо Комацу Сэйджи. Руки мужчины сжимались в дрожащие кулаки, когда он думал о том, что, возможно, прямо сейчас предатели разрабатывают план разгрома действующего сёгуна, а сам Комацу, возможно, лелеет мечты о том, что вот-вот займет его место во главе государства.       «Никогда этому не бывать!» — Говорил сам себе Токугава и яростно покачивал головой, отрицая любые мысли о возможности потерять власть. Его отец погиб не ради того, чтобы через каких-то несколько лет его сына свергла группа бесчестных ронинов. Это стало бы настоящим позором для всего рода, и подобного мужчина допустить не мог. Ответственность перед предками вкупе с нежеланием проиграть ненавистным врагам ложилась на плечи Мацуо тяжелым грузом, отчего он все чаще начал замечать за собой проявления какой-то незнакомой ему болезни, которая поселилась в его голове.       Порой разум покидал его, заставляя мужчину впадать в панику или паранойю, которые, в конце концов, выливались в беспочвенные обвинения в адрес многих вассалов из его свиты, но больше всего доставалось слугам и оруженосцам. С каждым днем их становилось все меньше, но не оттого, что они предпочитали уйти от обезумевшего господина. Подобное Токугава бы не позволил никому. Главной причиной исчезновения низших по рангу из его армии была казнь. Стоило Мацуо усомниться в верности молодого слуги, как того тут же линчевали по приказу сёгуна. Впрочем, когда разум и самообладание вновь возвращались к нему, мужчина не мог вспомнить ни одного из отданных приказов. Доказательством служили изувеченные и обескровленные тела жертв, которых предпочитали оставлять на корм диким животным.       «Я схожу с ума», — совершенно спокойно, к собственному удивлению, заключил Токугава, стоя на двадцатиметровой башне в ночи. Хотя, быть может, если он осознает свою болезнь, значит, не все потеряно? Поначалу он тешил себя такими надеждами, пока один из лекарей в его свите не сообщил печальную новость: рано или поздно разум не вернется, а личность Токугавы Мацуо навсегда растворится из-за загадочной хвори. Однако, несмотря на столь неприятный расклад, проигрывать в войне мужчина не собирался.       Желание отомстить за предательство людям, которых он допустил до управления государством и которые так нагло обманули его, не позволяло обреченному сёгуну опускать руки. «Если и умирать, так зная, что все твои враги погибли от твоей же руки», — заверял себя каждую ночь перед сном Токугава, что придавало ему сил. Именно жажда мести заставляла Мацуо сметать крошечные деревни и даже целые города на пути к цели. Почти каждый день ему приходилось приговаривать к смерти сотни людей, которые не пожелали вновь поклясться в верности ему и присоединиться к огромной армии, чтобы разбить изменников родины. Сегодняшний день не стал исключением.       Тяжело вздохнув, мужчина опустил глаза вниз, чтобы взглянуть на десятки выпотрошенных трупов на земле. Он прекрасно помнил, как еще каких-то пару часов назад отдал приказ на уничтожение целого клана. Там, внизу, виднелись тела не только мужчин, бравых воинов, но и силуэты измученных женщин в порванных дорогих одеяниях, которые были измазаны кровью и грязью, и даже тела детей. Последним повезло гораздо меньше: с самыми маленькими сёгун приказал не церемониться и просто раскроить их черепа об стены роскошного дома, детей постарше же забили камнями, словно они были прокаженными. Таким образом клан Нисимура, долгие годы бывший в вассалитете у Токугавы, был истреблен. Не осталось ни единого наследника, ни одной жены и ни одного мужчины. Никого.       Следующими на очереди у Мацуо были Асакура. Он думал, что все было бы гораздо проще, если бы он вынес приговор об уничтожении проклятого клана в тот день, когда один из них, Асакура Шиджеру, осуществил покушение на его отца. Что остановило его тогда? Решительный старик, который вцепился в своих внуков, и почти со слезами на глазах умолял нового сёгуна не трогать детей? Или же, быть может, новоявленный сёгун не хотел, чтобы первым его указом стал приказ об истреблении, и потому отдал распоряжении пощадить предателей? «Идиот», — пронеслась в голове Токугавы мысль, стоило ему вспомнить тот день.       Однако теперь мужчина не собирался сдаваться, тем более что Асакура проявили себя не только изменниками, но и продолжали агитировать страну восстать против правителя вместе с ними. Впрочем, судя по тому, что армия Комацу все не увеличивалась, далеко не все верили в успех восстания. В отличие от своего врага, Токугава сумел собрать армию, которая почти в три раза превышала численность людей старого самурая, чем был несказанно доволен.       И все благодаря подсказке Кэтсеро. Совет молодого самурая пообещать возможным союзникам исполнения всех их пожеланий, включая выгодные браки, откупные, куски земли и важные должности, был испробован Мацуо перед самой войной. Он удивился, но даже многие из тех самураев, которые были настроены против него на протяжении многих лет, с охотой заявили, что выступят на стороне правителя. Естественно, исполнять данные обещания в полной мере Токугава не собирался, надеясь на то, что добрая половина его войска падет в битвах, а уж с оставшимися договориться он сумеет. Сейчас главным было победить в войне, расплачиваться по счетам мужчина будет позже.       «Надо будет поблагодарить Кэтсеро за столь удобный план, когда мы встретимся», — с ухмылкой на губах подумал Мацуо, облаченный в доспехи, которые облегали его плотную фигуру с некоторым трудом. Жизнь, прожитая в изобилии, сказывалась и на теле. Утомленный лицезрением темного пейзажа Токугава, не торопясь, спустился со сторожевой башни вниз и, бросив последний взгляд на валяющиеся вокруг тела, хмыкнул и направился в захваченный замок, чтобы перевести дух перед новым выступлением в путь. Перед тем, как скрыться в тепле чужого родового гнезда, Мацуо понадеялся на то, что вскоре точно так же вокруг него будут лежать тела его врагов.

***

      Стоило теплым лучам весеннего солнца взойти над поместьем семьи Комацу, как все мужчины в доме начали последние приготовления перед отправлением на войну: одни поили и кормили лошадей, которым предстояло пройти тяжелый путь, и помогали слугам собрать достаточно провизии, чтобы воинам не пришлось голодать в первые несколько дней; другие отбирали оружие, в частности, луки, стрелы, кинжалы, которые никогда не бывают лишними в бою; третьи же начищали до блеска тяжелые доспехи. Даже служанки и конюхи с особым рвением помогали самураям подготовиться, по всей видимости, осознавая, что от этого может зависеть их собственная жизнь. Никто из живующих в этой местности людей не желал увидеть на своих землях армию сумасбродного сёгуна, о чьей жестокости уже начали ходить страшные слухи.       Шумные сборы, царившие за стенами огромного дома, напомнили Аске о последней войне, на которой погиб ее родной сын. В тот день, когда мужчины ушли на войну, она стояла посреди толпы его союзников и, превозмогая усталость после бессонной ночи, очищала доспехи своего мужа от давно засохшей крови. Джуичи, помнила женщина, тогда с отвращением отметил неуважение отца к боевому обмундированию, за что немедля заслужил от нее подзатыльник. Если бы она только знала, что ее мальчик так и не вернется живым с той кровавой бойни, заперла бы его в подвале дома и никому не позволила бы забрать ее сына.       Сейчас же, стоя на крыльце поместья Комацу, Аска с неприкрытым презрением на лице изучала каждого, кто проносился мимо нее в попытке успеть закончить все до выступления в поход. «Жалкий сброд», — фыркала она про себя со сложенными на груди руками. На самом деле, женщина желала, чтобы сомнительная армия Сэйджи одержала победу над ненавистным ей Токугавой, но хотела, чтобы при этом внушительная часть его воинов погибла. Особенно Асакура Кэтсеро.       Большую часть ночи Такаяма-старшая провела в покоях собственной дочери, успокаивая последнюю после ссоры с мужем, который теперь, как ни в чем не бывало, стоял посреди широкого двора, отдавая распоряжения остальным вассалам. Его низкий и хриплый голос звучал так же громко, как сегодня ночью, когда Аска проснулась от того, что стены ее комнаты дребезжат из-за происходившего в соседней спальне. По правде говоря, она не ожидала подобного эффекта, когда докладывала Комацу Сэйджи о том, что его «верный» воин планирует увезти ее дочь, главный рычаг давления на него, в свое восстановленное родовое гнездо.       Женщина сочувствовала Юи, которая выплакала все глаза ночью, но искренне жалела лишь о том, что Кэтсеро не выполнил свою угрозу и не написал бракоразводное письмо. Сделай он это, и Такаяма-старшая поспешила бы воспользоваться ситуацией, чтобы увезти дочь как можно дальше на вполне законных основаниях. Впрочем, то, что произошло между молодыми супругами в итоге, устроило ее ничуть не меньше. Особенно радовало Аску, что Камэ, у которой завязались слишком хорошие отношения с Юи, отныне было запрещено всякое общение с ней.       Причина столь жестокого поступка женщины была проста — Такаяме не хотелось, чтобы Асакура увез ее дочь. Едва девушка обмолвилась матери о том, что Кэтсеро планирует отправить их в безопасное место, как Аска поняла, что нужно действовать. Отпускать от себя свою девочку вновь она не желала. И Комацу Сэйджи, которому было выгодно, чтобы Юи пребывала под его крылом, понимал ее, как никто другой, вот только женщина исходила из любви и заботы о своем ребенке, а седовласый самурай из необходимости контролировать Кэтсеро. Оба договорились о том, что никто из жителей дома не узнает, кто стоит за разрушением плана Асакуры, который мог бы претвориться в жизнь, если бы не материнская любовь. По крайней мере, сама Такаяма-старшая верила в то, что поступила правильно.       Устав наблюдать за хмурыми лицами самураев, Аска, на чьей фигуре красовалось новое персиковое кимоно, подаренное ей Сэйджи за помощь в разоблачении вассала, решила вернуться к запертой в собственных покоях дочери. Перед тем, как войти в дом, женщина почувствовала на себе жгучий взгляд и, обернувшись, увидела Кэтсеро и его брата Иошито, что с недоверием изучали ее. Возможно, они и подозревали ее после того, как Камэ на коленях принялась заверять наследника в том, что никогда бы не сказала ничего, что могло бы повредить юной госпоже, но что с того? Сделанного не воротишь, точно так же, как и Асакуре теперь никогда не осуществить свой замысел.       Возле спальни Юи по-прежнему стояли двое охранников, которые тщательно осмотрели Аску на предмет наличия какого-либо оружия, но, в конце концов, позволили женщине зайти внутрь. К своему огорчению она обнаружила, что помимо дочери и внука в комнате находились еще и двое молодых служанок, одна из которых поставила перед юной девушкой большой поднос с завтраком, после чего принялась выбирать для нее наряд, а вторая поспешила начать расчесывать ее спутанные после бессонной ночи волосы. Сама же Такаяма-младшая безразлично смотрела на все происходящее и без особого аппетита ковырялась палочками в чаше с рисом.       Девушку беспокоило то, что муж так и не зашел к ней после ссоры, а ведь через каких-то пару часов он должен был уехать туда, откуда может и не вернуться. Не меньшее огорчение ей принесла и новость, что Камэ больше не числится ее личной прислугой, хотя именно с ней Юи желала поговорить о том, от чего сердце начинало болеть. Женщина с седеющими волосами, собранными в тугой пучок, не относилась к Кэтсеро с тем пренебрежением, которое позволяла себе Аска, а потому могла бы дать хороший совет, как помириться с господином.       Погруженная в собственные мысли девушка даже не заметила, как мать села напротив нее, сверля строгим взглядом. «Неужели ждет его?» — С неудовольствием спросила себя женщина, понимая, что дочь не обращает на нее никакого внимания. В итоге к тому моменту, когда служанка закончила расчесывать длинные шелковистые волосы Юи, та не отправила в рот и рисинку, из-за чего Аска недовольно вздохнула и отобрала у дочери палочки. С детства той запрещали играться с едой или же ковыряться в чаше без особой надобности, но привычка, к огорчению Такаямы-старшей, никуда не исчезла. Подняв покрасневшие и припухшие глаза на мать, Юи прочитала в них приказ перестать унывать и нормально позавтракать, однако тут же отвернулась от нее.       — Это ведь были вы, матушка? — Еле слышно вымолвила юная девушка, обращаясь к ней, хотя смотрела пустым взглядом в стену напротив. — Вы рассказали Комацу-сан о планах Кэтсеро? Кроме вас некому.       «Значит, своей служанке ты доверяешь больше, чем мне?» — Оскорбленно подумала женщина, жалея, что не может ударить дочь при прислуге.       — Зачем вы так поступили с ним? Из-за того, что вы сделали, он готов развестись со мной. Хотя… вы ведь так этого хотите, что не поскупитесь на методы. — С печальной улыбкой на губах проговорила Юи и посмотрела на Аску, чьи глаза сузились. — Пожалуйста, скажите мне правду. Я хочу знать.       Такаяма-старшая громко и невесело усмехнулась, смахивая с лица длинную прядь, которая выбилась из прически. «Что за глупая девчонка! Я — твоя мать, мне лучше знать, что будет для тебя благом», — произнесла она про себя, пока кисть в ее руке выводила изящные буквы на тонкой бумаге, лежавшей на краешке деревянного стола. Такаяма-младшая следила за движением кисти, понимая, что признания она не добьется. Девушка слишком хорошо знала свою мать, чтобы думать, что слезы и мольбы могут ее пронять. Если Такаяма Аска решилась на что-то, то будет продолжать гнуть свою линию до конца, даже если перед ее лицом замашут кинжалом. Как, собственно, и поступил Токугава Мацуо.       «Я ничего не говорила Комацу», — написала женщина и помахала свежей запиской перед лицом дочери, которая вмиг побледнела. И на что она надеялась? Прочитать искреннее раскаяние за содеяное? Юи расстроенно опустила глаза в поднос, заставленный множеством тарелок с рыбой, рисом и мариноваными овощами, и попыталась удержать стоявшие в горле слезы. «Даже собственная мать не на моей стороне», — разочаровано подумала девушка и всхлипнула, ощущая, что она осталась совсем одна. Муж не доверяет ей, мать бесстыдно лжет, а единственному человеку, который мог бы ее утешить, запретили появляться возле нее.       Пока Юи пребывала в печальных мыслях, а ее мать, не обращая на оную никакого внимания, завтракала, служанки наспех закончили уборку в покоях и, поклонившись, выскользнули в коридор. Никто из них не желал быть наказанным из-за того, что слишком сблизился с юной госпожой, как это сделала Камэ. Женщина, не сомневались они, и словом не обмолвилась Комацу Сэйджи о планирующемся побеге, что и стало причиной всех ее бед. Сначала хозяин дома понизил служанку, с юных лет трудившуюся у него, до должности обычной прислуги, чьими основными обязанностями отныне стали стирка и приготовление пищи. Никто не знал истинных причин понижения, но верили в то, что это было связано с младшей Такаяма.       Следующим же ударом для Камэ стал тайный допрос, организованный братьями Асакура, которые подозревали женщину в предательстве интересов ее хозяйки. Две юные прислуги, делившие спальню со старшей служанкой, уверяли остальных в том, что мужчины ранним утром заявились в их комнату и под руки вывели напуганную женщину, чтобы наказать ее за разрушенные планы. О чем они говорили с ней, никто не слышал, однако Камэ вернулась к себе на трясущихся ногах и с ярко-алым пятном на щеке. Таким образом несчастная попала меж двух огней, каждый из которых обвинил ее в неверности.       К счастью самой дочери самурая, до нее не дошел ни один из слухов, расползавшихся по дому. Тем не менее, и без этих новостей на душе у Юи было тяжело. Черная кошка, до этого не отходящая ни на шаг от колыбельки Кичиро, осторожно подошла к хозяйке и запрыгнула на колени. Она чувствовала, как боль пульсирует в груди молодой девушки, заставляя закусывать губы, и утешающе мяукнула, касаясь лапкой плохо завязанного пояса оби. Такаяма-младшая, пребывая в расстроенных чувствах, так и не позволила служанкам помочь ей одеться, предпочитая оставаться в тонкой измятой юкате.       Шум за пределами небольшой спальни постепенно усиливался, говоря о том, что мужчины закончили подготовку к отъезду, и теперь под громкие разговоры и хохот спешно надевали на себя тяжелые доспехи, чтобы выступить в путь. «Он так и уйдет? Даже не попрощается?» — Юи смотрела на сёдзи неверящим взглядом и думала о том, насколько сильно разозлила Асакуру, раз тот не желает видеть ее перед битвой. — «Я же просто хотела быть рядом». Химэ застыла на месте, чувствуя, как град теплых капель падает на ее шелковистую шерстку, и вновь мяукнула, не понимая, как утешить хозяйку.       Аска же наблюдала за дочерью, испытывая чувство раздражения, смешанное с жалостью и виной. С одной стороны, она верила в то, что Кэтсеро должен исчезнуть из их жизни раз и навсегда, но с другой стороны, увидев с какой надеждой девушка смотрит на сёдзи каждый раз, когда мимо кто-то проходит, женщина усомнилась в правильности сотворенного. Она сама никогда так не ждала Акиру, поскольку в их браке любви места не было. Ее, как и многих, выдали замуж по расчету, но женщина так и не сумела полюбить мужчину, от которого родила двоих детей. Аска полюбила чувство превосходства над остальными кланами, полюбила свое положение в обществе и статус жены одного из самых могущественных самураев страны. Но не собственного мужа.       «Девочка моя», — пожалела ее про себя Такаяма-старшая, желавшая хоть как-то успокоить сердце дочери, однако подобное было не в ее власти, поэтому она мягко приобняла ее за плечи и поцеловала в лоб. Они сидели так на протяжении нескольких минут, слушая, как шум в коридоре постепенно затихает, что означало лишь одно: мужчины покидают поместье.       «Нет, он не может так поступить», — всхлипывала Юи на груди матери, чье сердце обливалось кровью. Однако, в тот момент, когда девушка окончательно потеряла надежду, в коридоре послышались спешные шаги. Услышав их, Такаяма-младшая резко выпрямилась и уставилась на сёдзи, моля богов о том, чтобы это был Асакура. Как только за дверью раздались мужские голоса, которые принялись о чем-то спорить, дочь самурая медленно и неуверенно поднялась с пола и подошла к дверям, не выпуская с рук мяукающую кошку.       — У меня есть разрешение Комацу, так что уйдите с дороги! — Громыхал в коридоре рассерженный голос младшего брата Кэтсеро, из-за чего сердце Юи вновь рухнуло. В то же мгновение перегородки внезапно распахнулись, заставив девушку подпрыгнуть на месте от неожиданности, когда на пороге появился Иошито. Его густые брови взлетели вверх, едва он увидел невестку в неглиже, стоящую менее чем в метре от него. Вслед за мужчиной в комнату вошли и два самурая, охранявшие покои девушки, чей взгляд не сулил ничего хорошего нагло влетевшему Асакуре.       — Господин велел нам не выпускать девчонку из комнаты ни под каким предлогом. Если бы он дал тебе какое-то разрешение, я бы знал, — упрямо заявил низкорослый мужчина с высоким голосом и встал между родственниками, демонстрируя, что уйти он никому не позволит.       Утомленно фыркнувший Иошито закатил глаза и вытащил из-за пазухи сложенное вдвое письмо.       — Вот твое разрешение, ей позволено выйти отсюда в моем сопровождении, — прошипел в лицо собеседнику младший Асакура, после чего перевел взгляд на застывшую невестку. — Почему из-за тебя всегда столько проблем, а? Пошевеливайся.       Не успела Юи и слова вымолвить, как мужчина схватил ее за локоть и потянул за собой по грязным коридорам. Химэ, которой Иошито не нравился с тех самых пор, как посмел пнуть ее, быстро соскочила с рук хозяйки, но в комнате не осталась, а последовала за ними. Она резво двигала черными лапками, которые тут же стали серыми из-за слоя пыли и грязи на полу, и время от времени предупреждающе шипела на самурая. Такаяма-младшая пыталась идти так же быстро, как и он, но дрожащие коленки то и дело заставляли ее обо что-нибудь неловко спотыкаться, что вызывало раздражение со стороны мужчины.       — Иошито-сан, куда вы меня ведете? — Обеспокоенно спросила девушка, замечая, что они уходят вглубь дома.       — Куда надо, иди молча, — отмахнулся от нее Асакура, все еще не простивший ей шрам на затылке.       Последовав приказу, Юи прикусила язык и ускорила шаг, надеясь на то, что он приведет ее к человеку, о встрече с которым она молила все утро. Чем глубже они проникали в поместье, тем более старыми становились деревянные доски под ногами, а со стен исчезали изысканные рисунки, коих было множество по всему дому. Юи никогда не бывала в этой части дома, поэтому теперь с любопытством смотрела вокруг, вздрагивая каждый раз, когда пол под ней начинал стонать от старости. В конце длинного коридора, который не освещался ни одной лампой, и куда не проникал ни лучик дневного света из-за отсутствия здесь окон и сёдзи, виднелись старые перегородки. Оказавшись рядом с ними, Такаяма ощутила запах затхлости и сырости, Химэ же тихонько чихнула, выражая свое недовольство подобным местом.       — Знаешь, я считаю, что моему брату следовало бы уже давно от тебя отказаться. Так много проблем и так мало пользы от тебя, — проворчал Иошито, недовольно подвигав плечами в жестких доспехах, и отодвинул в сторону сёдзи.       Противный скрип разнесся по всему коридору, и, наверняка, встревожил бы обитателей дома, если бы загадочная комната не находилась так далеко. Юи, насупившаяся после слов мужчины, с опаской заглянула в крошечное помещение и так и застыла бы на месте, если бы он не подтолкнул ее сзади, заставляя переступить порог. Внутри комнаты, в которой не было окон или иных перегородок, горел мягкий свет нескольких свечей, что стояли прямо на полу, разливая воск по дереву. Старые стены, некогда украшенные изображением гор и лесов, осыпались на глазах, съедаемые плесенью, пол под ногами пожелтел от старины, а валявшиеся вокруг в пыли свитки и книги намекали на то, что про это место забыли многие годы назад.       Посреди царившего беспорядка стоял наследник, высокую фигуру которого облегали тяжелые доспехи, скрепленные шелковыми шнурами. Молодая девушка замерла у входа, не решаясь произнести ни слова, пока ее глаза выхватывали из полумрака каждую деталь его обмундирования. Она уже видела эти доспехи год назад, когда выглядывала из укрытия во время ушедшей войны. Тогда Юи стала свидетельницей того, как свирепый самурай в доспехах с черно-золотыми шелковыми шнурами, с которых текла густая кровь, поднял меч против ее брата. Несомненно, после битвы обмундирование было бережно очищено, а шнуры заменены, но это не изменило того факта, что именно на нем осталась кровь Джуичи.       — Я не уверен, что этот олух у ее дверей поверит в письмо, так что лучше тебе поспешить, — пробормотал Иошито, чей голос вывел девушку из транса.       Такаяма медленно обернулась на мужчину, который, смерив ее недовольным взглядом, вышел из комнаты и затворил за собой трещащие перегородки. Сердце дочери самурая заколотилось, словно сердце попавшейся в плен птицы, когда она поняла, что осталась наедине с мужем. Она боялась поднять глаза на него, не рискуя вновь встретиться лицом к лицу со страшными воспоминаниями, поэтому смиренно стояла на одном месте и слушала дыхание Кэтсеро, который так же не спешил подходить. «Почему я так боюсь его сейчас?» — Не понимая собственных чувств, спрашивала себя Юи, вдыхая запах затхлости.       — Посмотри на меня, — раздался в тишине требовательный голос мужчины, услышав который, девушка вздрогнула, но послушалась.       Темные глаза с подозрением сверлили ее, заставляя чувствовать себя ничтожной. Асакура сделал шаг вперед и скользнул взглядом по тонкому облачению жены, которое казалось ему до неприличия полупрозрачным под блеклым светом. Юи же испуганно сжалась, стоило ему оказаться в каком-то полуметре от нее, но назад не отступила, чтобы не провоцировать мужчину. «Ведь это был он. Именно он был тем беспощадным и обезумевшим от жажды крови убийцей», — вспомнила она, увидев тот же суровый взгляд, что и год назад. — «Как это мог быть он?»       — О чем ты думаешь? — Поинтересовался Кэтсеро хриплым голосом, замечая страх в ее глазах. — Почему боишься меня?       «Потому что вы — убийца», — подумала Такаяма, не рискнув произнести ответ вслух.       — Я никогда не видела вас в доспехах с того дня, когда… — пробормотала девушка и тут же замолчала, видя по глазам мужа, что он прекрасно ее понял.       — Когда я обезглавил твоего брата? — Асакура приподнял брови и изогнул губы в ухмылке, придвигаясь еще ближе. Хоть он и был на нее зол, но кроткость в ее глазах и страх привлекали его, словно капли крови манят хищника. — И что ты чувствуешь сейчас?       «Я боюсь вас, как огня», — сказала про себя Юи, позабывшая о том, как еще каких-то несколько минут назад сидела в покоях и молила о встрече с ним.       — Замешательство, — ответила она вслух и охнула, когда не выдержавший мужчина схватил ее за талию и резко притянул к себе.       Между их губами осталось не больше сантиметра, но Кэтсеро не спешил нарушать хрупкий баланс, предпочитая наблюдать за тем, как страх в родных глазах превращается в желание. Он чувствовал теплое дыхание на своих губах и то, как часто вздымается ее грудь, а изящные пальцы цепляются за его предплечье, пока она стояла в тисках, не понимая, что делать: оттолкнуть самурая или же, наоборот, притянуть ближе.       — Если не хочешь пропасть так же, как и глупцы, которые недооценивали меня, никогда не забывай мое истинное лицо, — властным голосом прошептал ей прямо в губы Асакура, расплывшийся в улыбке, когда по щеке девушки скатилась слеза.       Такаяма хотела было что-то ответить, но не успела произнести и слова, как обжигающие губы впились в ее искусанные, требуя немедленного ответа. Перед глазами Юи промелькнуло лицо того же самого человека, который по-доброму улыбался, стоило ей сотворить какую-нибудь глупость; человека, которому доверяла безоговорочно; человека, которого любила. Однако именно его лицо она видела, обагренное чужой кровью; именно его губы искажались в жуткой улыбке, когда он убивал врага; именно он без тени сожаления вспарывал животы людям не только на войне, но и в собственном доме. Девушка вспомнила несчастного лекаря, который умер мучительной смертью от руки Кэтсеро за то, что посмел дать ей отраву, и невинную Реико, которая погибла из-за естественного желания спасти родных. Он не щадил никого. Пощадит ли ее, если она перейдет однажды границы дозволенного? На этот вопрос ответ казался девушке слишком жутким.       «Какое же из его лиц — настоящее?» — Задавалась вопросом Такаяма, чьи ладони испуганно упирались в грудь мужа, боясь подпускать его еще ближе к себе. Неужели она, и правда, поверила в то, что мужчина, который прославился на всю страну за свою жестокость, дурной нрав и своеволие, может превратиться в справедливого и хорошего человека за какой-то год? «Хороший человек не подверг бы свою семью опасности истребления», — пронеслась пугающая мысль в ее голове, пока холодные пластины его доспехов заставляли мягкую кожу под юкатой покрываться мурашками.       Возможно, Кэтсеро, действительно, похож на своего отца? Юи не знала казненного самурая, но рассказы Реико о том, как страшно было находиться в доме, когда Асакура Шиджеру был еще жив, заставили ее содрогнуться от его жестокости. И сын следует по его стопам след в след, предавая, убивая, угрожая. Девушка, уставшая сопротивляться крепкой хватке мужа, покорно стояла на месте, позволяя ему наслаждаться мягкими губами, однако в ее голове крутилась лишь одна мысль: «Кто же вы?»       Вдоволь наигравшись с ослабшей Такаямой, наследник выпустил ее из объятий и, глядя в широко раскрытые глаза, вытащил из тайного кармана серебряную цепочку. Ту самую, которую он считал нелепой из-за маленькой янтарной подвески в виде хризантемы, но которая так понравилась Юи. Увидев блеснувший в блеклом свете янтарь, девушка непонимающе воззрилась на мужчину, теряясь в противоречивых чувствах.       — Хоть я и считаю эту вещицу странной, но тебе она пришлась по душе. Считай это моим прощальным подарком в случае, если я не вернусь. — Негромким и размеренным голосом произнес Асакура и, не дав жене что-либо сказать, осторожно надел украшение на ее шею.       Медовый цвет янтаря прекрасно гармонировал со светлой кожей, как и холод серебра отражался от черных волос, расплескавшихся по спине и плечам. Едва подвеска коснулась ее кожи, как Такаяма дотронулась до драгоценного цветка и потупила взгляд.       — Значит, вы больше не злитесь на меня? — Осторожно спросила Юи шепотом, испытывая боль в сердце при мысли, что подарок, и правда, может оказаться прощальным.       — О, еще как злюсь. Если бы это было мирное время, я бы очень сурово наказал тебя за то, что ты меня ослушалась. Сейчас же для этого не время, потому что я не хочу идти на войну с тяжелым сердцем. — Мужчина сделал глубокий вдох и недовольно нахмурился, смотря сверху вниз на стыдящуюся девушку. — Не забывай мое предупреждение, Юи. Отказаться от тебя будет сложно для меня, но не невозможно.       — У меня не было злого умысла, клянусь, — расстроенная Такаяма крепче сжала кусочек янтаря на шее, а вторую руку вытянула перед собой, чтобы прикоснуться к щеке мужа. На этот раз он не остановил ее и не отстранился, что несколько успокоило дочь самурая. — Мне просто не хотелось оставлять вас одного в этом доме, потому что иногда я вижу очень жуткие сны о том, что кто-то вас предает. И в этих снах вы умираете…       — А в моих снах погибаешь ты, — проговорил Кэтсеро, опустив подробности о том, чей именно меч убивает ее во сне. — Я не хочу, чтобы мои кошмары превратились в реальность, поэтому прошу тебя слушаться.       Юи понимающе кивнула и прикусила нижнюю губу, осознавая, насколько оскорбительным для него был ее поступок. Она пыталась поступить правильно, не бросая мужа одного на произвол судьбы в доме человека, которому совершенно не доверяла, однако чем бы она смогла ему помочь? Возможно, мудрее было бы последовать плану и уехать из поместья, чтобы не оказаться в самом эпицентре битвы, но уже было слишком поздно.       — Пожалуйста, будьте очень осторожны. Я буду молить богов о том, чтобы удача сопутствовала вам, и вы вернулись невредимым, — дочь самурая сделала глубокий вдох, чтобы сдержать подкатывающие к горлу слезы.       Черная кошка, спокойно лежавшая у дверей старой комнаты, вальяжно поднялась со своего места и подошла к высокому самураю. Не обращая внимания на жесткую обувь и доспехи, Химэ потерлась о ногу мужчины и довольно заурчала, вызывая улыбку сквозь слезы на губах хозяйки. Кэтсеро же, в отличие от жены, не отвел взгляда, продолжая любоваться ее мягкими чертами лица и понимая, что, возможно, видит ее в последний раз.       Он не боялся потерять на войне жизнь и не опасался того, что может вернуться покалеченным. Самым страшным для Асакуры было то, что он рисковал не увидеть ее вновь. Благодаря этому, мужчина был уверен, он будет биться на смерть с каждым, кто посмеет отнять у него право вновь встретиться с Юи. «Отказаться от нее? Я никогда не смогу себе этого позволить», — понял самурай, долгое время не желавший признаваться себе в подобном.       — Кэтсеро, Комацу ищет тебя по всему дому, уже почти полдень, — ворчливый голос младшего брата, чья голова неожиданно появилась в приоткрытых сёдзи, вытащил наследника из собственных мыслей, за что Иошито заслужил хмурый взгляд. — Иди к нему, пока он не подумал, что ты сбежал, а девчонку я провожу.       Такаяма почувствовала, как сердце заколотилось, не желая отпускать мужа, однако Асакура-младший нетерпеливо глядел на обоих, призывая поторопиться. Юи предпочла бы навсегда остаться в душной маленькой комнате с облезлыми стенами и запахом сырости, чем вновь возвращаться к себе и переживать о том, все ли вернутся живыми в этот дом. «Зачем эта война? Ради чего? Ради кого должны погибнуть тысячи людей?» — Думала девушка, послушно следовавшая за самураями по длинному коридору. Она точно знала, что ни Токугава, ни желавший занять его место Комацу Сэйджи не стоят жизней тысяч и тысяч людей. Жизнь даже одного человека, считала Такаяма, была гораздо дороже амбиций правителя и его врага.       — Наш крот в рядах Токугавы сообщил, что они в двух днях езды от ближайшей к нам деревни. Комацу в бешенстве из-за того, что они так быстро прошли земли клана Нисимура, — обратился Иошито к старшему брату, словно забыв, что рядом есть кто-то еще. — Думаю, он поручит тебе возглавить разведку и отправиться вперед.       — В таком случае, мне понадобится твоя помощь. — Коротко ответил Кэтсеро, заворачивая за угол и даже не бросая взгляд на жену. — Скорее всего, Нисимура перешли на сторону Токугавы, испугавшись его армии, иначе он бы так быстро не продвинулся. Нисимура — те еще трусы.       Асакура-младший согласно кивнул, замечая, что коридоры и помещения дома были пустынны: сотни воинов уже ожидали выступления во дворе. Серые облака, видневшиеся сквозь распахнутые перегородки, вновь заволокли голубое небо, предвещая дождь и ветер, что заставило самурая поежиться. Дойдя, наконец, до крыльца поместья, Иошито застыл на месте, прячась за удерживающей крышу толстой балкой, и знаком велел остановиться невестке. Впрочем, Юи, пребывающая в печальных думах, не успела заметить вытянутую руку мужчины и влетела в его плечо, облаченное в жесткую защиту.       — Ты! Глупая девчонка! Научись смотреть по сторонам! — Злобно процедил поджарый самурай сквозь крепко сжатые от раздражения зубы, поправляя туго затянутую пластину.       Такаяма виновато посмотрела на мужчину и слегка склонила голову, извиняясь, в то время как Кэтсеро с позабавленной улыбкой наблюдал за братом.       — Не кипятись, ей и так несладко оставаться здесь одной, — попытался успокоить того Асакура-старший и обеспокоенно выглянул во двор.       Высокая фигура Комацу Сэйджи возвышалась над воинами, пока он бродил вдоль больших ворот. Очевидно, хозяин дома с нетерпением ожидал, когда явится его вассал.       — Конечно, ведь остаться в тепле и уюте большого дома куда как хуже, чем отправиться на бойню, — съязвил младший и кивнул девушке в сторону ее покоев. — Пойдем, я должен вернуть тебя под охрану, чтобы они не побежали к Комацу с донесением. Понимая, что настало время прощаться, Юи погрустнела еще больше, но робко кивнула, не желая злить мужчин еще больше. «В конце концов, я хотя бы увидела вас», — мысленно сказала она Кэтсеро, а печальная улыбка мягко коснулась ее губ. Она не могла обнять мужа перед уходом, чтобы не привлекать к себе внимание бродивших во дворе воинов, поэтому осторожно сняла с указательного пальца серебряное кольцо, подаренное ей на помолвку, и протянула наследнику.       — Не забывайте о том, что здесь вас ждут. — пробормотала Такаяма, беря Асакуру за руку, и положила в раскрытую ладонь драгоценный сердцу кусочек серебра. — Когда вернетесь с победой, пожалуйста, отдайте его мне обратно. Я очень люблю его.       Блеснувшее на ладони кольцо тут же исчезло в сжатом кулаке, а сам мужчина сглотнул, слыша горечь в голосе Юи, которую ощущал и внутри себя. Стоявший же рядом с супругами Иошито фыркнул и покачал головой.       — Потрясающе. Даже такого мерзавца, как ты, Кэтсеро, будут ждать с войны, — с толикой зависти в голосе проворчал младший брат и поморщился, пока его нога раздраженно стучала по полу в нетерпении.        — Вас я тоже буду ждать, Иошито-сан. — Неожиданно для обоих обратилась к тому девушка в белой юкате и широко улыбнулась застывшему мужчине. — Вы должны вернуться поскорее, иначе я успею соскучиться по вашим придиркам.       — Могу тебя на год вперед ими обеспечить, если так нравится, — ехидно ответил Асакура-младший, но тут же выпрямился, как струна, заметив строгий взгляд Комацу Сэйджи, глядевший на троицу с улицы. — Кажется, нас раскрыли.       Глава семьи непонимающе оглянулся и цокнул языком, увидев, с какой спешкой хозяин дома направляется к ним. Мужчина в прочных доспехах с алой шнуровкой тяжело шагал по двору, не спуская глаз с побледневшей вмиг племянницы и двух самураев рядом с ней, один из которых поспешил выступить ему навстречу, дав знак млашему брату увести Такаяму. Асакура-старший спустился с крыльца дома и прошел половину двора, прежде чем сюзерен возник перед ним. Ноздри Комацу широко раздувались, а через приподнятую от злости верхнюю губу виднелись здоровые белые зубы, выдававшие в мужчине богача.       — Ты продолжаешь играть с огнем, Кэтсеро. По-твоему, я просто так запретил Юи покидать комнату? — Процедил сквозь идеальные зубы Сэйджи, останавливаясь в полуметре от вассала.       — Ваша охрана не впускала меня, поэтому пришлось идти на хитрость. Или я должен был уйти на войну, не попрощавшись с близкими? — Гораздо более мирным тоном ответил Асакура, осознавая, что прошлой ночью был непозволительно дерзок. — Я уже говорил, Комацу-доно, что мой меч принадлежит вам.       — Говорить — это одно, сейчас мне нужны доказательства, — седовласый самурай бросил последний взгляд на девушку, что скрылась в доме вслед за родственником, и вздохнул.       Он, как никто другой, способен был понять странную связь, образовавшуюся между племянницей и ее мужем, и на мгновение вспомнил светлый образ своей почившей жены. Она провожала его на этом же самом крыльце каждый раз, когда Комацу уходил на очередную войну, и здесь же встречала его, испачканного кровью сотен убитых им людей. «Однако ее уже давно нет со мной», — напомнил себе Сэйджи и, смерив молодого Асакуру предупреждающим взглядом, приказал ему следовать за собой. Пробираясь сквозь суетную толпу вассалов и союзников, мужчина пытался подавить всплывшие в памяти воспоминания: о подобном он предпочитал думать ночами за кувшином крепкого сакэ, но никак не перед битвой.       — Дам тебе сотню человек, отправишься вперед, чтобы выяснить, что произошло с Нисимура, и почему они так быстро сдались. Если по пути наткнешься на Токугаву и его армию, не торопитесь нападать, а сразу возвращайтесь, — Комацу говорил быстро и часть его слов тонула в общем гаме, из-за чего Кэтсеро приходилось напрягать слух, чтобы разобрать указания. — Учитывая, что Токугава сумел собрать такую огромную армию, нам нужно выработать стратегию нападения, если не хотим, чтобы нас раздавили, как насекомых.       Асакура понимающе кивал, соглашаясь с доводами хозяина, пока воины вокруг них подбадривали друг друга шутками, но в ответ слышался лишь нервный смех, который говорил о том, что почти все здесь боятся умереть. Как бы ни чтили они кодекс самурая, как бы ни хвалились друг перед другом за столом, что с радостью погибли бы на поле битвы, жить им хотелось куда как больше.       — Я не понимаю одного, Кэтсеро. До того, как ты присягнул на верность мне, армия Токугавы насчитывала не больше пятидесяти тысяч человек, как он сумел увеличить ее за такой короткий срок? — Тот факт, что его сумели превзойти по численности, заставлял Комацу раздражаться, что слышалось в его тоне.       Мужчины остановились возле гнедого коня, который переминался с ноги на ногу, желая выступить в путь. Кэтсеро протянул руку, чтобы коснуться морды верного скакуна, и ободряюще погладил животное, замечая, что слуги надели защиту и на него: горло закрывала железная пластина черного цвета, а мускулистое туловище украшали золотые и черные шелковые ленты с кисточками, показывая, кому именно принадлежит гордый жеребец. Асакура с уважением относился к своему коню, который не раз спасал ему жизнь, в последний момент уклоняясь от летящих стрел или же отбивая задними копытами атаку врагов, желавших напасть на молодого самурая сзади.       — Думаю, он пообещал золотые горы самурайским кланам в обмен на их преданность, хотя не сможет выполнить эти обещания. Будет надеяться на то, что большинство из тех, кому он должен, погибнут на войне, что избавит его от необходимости выплачивать долг, — сиплым голосом произнес наследник, успевший пожалеть о том, что предложил однажды подобный план наглому увальню. — Наверняка, с Нисимура он поступил так же, да вот только те и не догадываются ни о чем.       — Слишком подло даже для Токугавы, — покачал головой Комацу, убеждавшийся в правильности своего желания занять место сёгуна ради блага страны. — Думаю, эта идея пришла именно в твою голову?       Взобравшийся на боевого коня Кэтсеро криво ухмыльнулся, услышав камень в свой адрес от сюзерена, но спорить не стал. В конце концов, подлый способ привлечь людей на сторону бывшего хозяина, и правда, родился именно в его голове.       — Это уже не важно. Армия Токугавы держится на честном слове, причем буквально, а обещаний, чаще всего, недостаточно, чтобы убедить людей идти на верную смерть. — Уверенно заявил глава клана и натянул поводья, заставляя коня выпрямиться. Тот громко заржал и хотел было двинуться к воротам, однако крепкая рука хозяина, сжавшая поводья, приказала стоять на месте. — Я бы хотел, чтобы мой брат отправился со мной на разведку, если вы не возражаете.       — С чего бы мне возражать, — равнодушно пожал плечами Сэйджи, который был только рад избавиться от дерзкого родственника вассала.       Черный конь Комацу так же был подготовлен к битве: его темная шерсть и глубокие глаза резко контрастировали с красными конскими доспехами. В отличие от скакуна Асакуры, что стоял в паре метров от оного, конь сюзерена выглядел поистине зловеще, и молодой самурай не сомневался в том, что животное отражает сущность самого Сэйджи. Тот, несмотря на возраст, бодро и решительно взобрался на своего коня, оказываясь на одном уровне с Кэтсеро, и, смотря сверху вниз на толпу воинов, которые застыли в тишине, ожидая его указаний, ухмыльнулся. Приятно было снова ощущать себя полководцем.        — Господа, все мы слишком долго ждали возможности избавиться от того, кто, словно гнойный нарыв, разрушает нашу страну, грабит нашу казну и обманывает нас. — Голос Комацу звучал решительно и громко, проникая далеко за пределы двора. Теперь, сидя верхом на свирепом коне, мужчина виделся всем присутствующим еще более суровым, он излучал уверенность и харизму, что ощущал каждый самурай, глядевший на него с земли. — Война никогда не была легким делом, но иногда наступают времена настолько темные, что мы обязаны вмешаться. Мы обязаны защитить беззащитное население от деспотизма сумасшедшего человека, от того, кто унижает нас и уничтожает. Мы должны создать новый мир ради наших детей, чтобы они смогли жить в мирном государстве, где нет места никому из клана Токугава. Я был убежден в этом пятнадцать лет и полон решимости изменить это сейчас.       «Чтобы прибрать власть к своим рукам», — договорил за него речь Асакура, видевший в глазах Комацу алчность. Не вслушиваясь в речи мужчины, наследник скользил взглядом по толпе вассалов, замечая, как смелость и решительность растет внутри каждого. Его поражало то, каким воздействием на людей обладает Сэйджи, свирепо глядевший на людей перед собой. Возможно, именно такому человеку и нужно занять место сёгуна, чтобы вести за собой всех и каждого, будь то крестьянин или же известнейшие самураи. А может быть, Кэтсеро и сам пал жертвой яркой харизмы старого воина. Как бы то ни было, служить семье Комацу куда как выгоднее, чем пресмыкаться перед Токугавой, который вот-вот сойдет с ума окончательно.       Сидя на своем боевом коне, наследник заметил, как по двору через замершую под воздействием речи толпу пробирается младший брат, успевший надеть на себя последние части военного обмундирования, включая шлем-кабуто, который венчался изображением морды разъяренного дракона. Подразумевалось, что разгоряченные в битве враги, увидев перед собой оскаленную пасть огнедышащего, испугаются, благодаря чему станут легкой добычей для носителя шлема. Точно такой же шлем поспешил надеть на голову и Кэтсеро, едва брат взобрался на своего рыжего коня и встал рядом с главой семьи, давая понять кивком головы, что Юи в безопасности в своих покоях.       Теперь им обоим следовало забыть о мирной жизни, выбросить из своих мыслей погибших братьев, их жен и нерожденного ребенка Иошито. Забыть о том, кого они оставляют в этом доме, который вмиг опустеет с их уходом. Забыть о том, ради чего они, на самом деле, живут, и броситься с головой в пугающую и бурлящую ненавистью к самой жизни войну. Впрочем, Асакура, наоборот, будут биться за право жить в новом государстве, которое должен построить Комацу Сэйджи, поскольку в старом им места так и не нашлось.       Тяжелые деревянные ворота, охраняющие территорию богатого поместья Сэйджи, с громким скрипом отворились, открывая воинам вид на длинную дорогу, но не ту, покрытую новорожденной травой, что они видели перед собой, а мрачную и непредсказуемую, которая для кого-то из самураев станет дорогой в один конец. Сама судьба на другом конце призывала их смело выступить вперед. Слыша ее громкий зов, огромная многотысячная армия вышла за пределы безопасного поместья и отправилась навстречу року.