Глава 26
10 февраля 2018 г., 23:15
Он любил войну. Ему всегда казалось, что бродить по темным лесам, гнилым деревушкам и пустынным полям в самую мерзкую погоду ради того, чтобы показать всем свою силу — это и есть долг самурая. Все остальное, к примеру, убийства во имя сюзерена и смерть за него же, представлялось младшему из оставшихся в живых сыновей Асакуры Шиджеру не более чем сомнительными, но приятными дополнениями. Самыми главными наградами на войне Иошито считал ужас в глазах врага и то окрыляющее чувство ликования, появляющееся в момент, когда вокруг него остаются сотни и сотни мертвецов, чьей роковой судьбой стал его меч. Так он привык воспринимать битвы с пятнадцати лет, когда дед впервые позволил ему выступить вместе с Кэтсеро на одной из бесконечных и кровопролитных воин, коих было слишком много в то время. Так же он относился и к столкновению при Сэйгава, во время которого прервались жизни многих блестящих самураев.
Однако на этот раз все было иначе. Было ли дело в том, что он вынужден прислуживать Комацу, которого презирал всеми фибрами своей души? Или, быть может, тот факт, что старший брат руководил каждым действием Иошито выводил того из себя? Впрочем, Кэтсеро портил жизнь младшему брату с самого рождения, так что тот не спешил и в этот раз сваливать вину на наследника. «На самом деле, все гораздо проще», — понимал мужчина, движущийся на своем рыжем коне по тонкой тропинке между высокой горой и мрачным лесом. — «Мне не за что бороться теперь».
Чем старше он становился, тем больше ощущал, что простого азарта недостаточно для того, чтобы рисковать единственной жизнью. Ему нужна была цель. Причина. То, ради чего он должен продолжать насаживать на свой клинок людей, которые вовсе и не хотят умирать, так же как и он. Отчасти Асакура-младший завидовал старшему: его ждали, в то время как сам Иошито потерял всякий интерес к жизни после убийства братьев и Сумико. Сумико. Эта несуразная особа. Все чаще самурай думал о том, как тоскует по ее неловкой улыбке, весьма пышной фигуре и бессмысленным, как ему казалось тогда, разговорам. Она понимала его. Ее тоже отодвинули на второй план, как и его, причем сделал это с ними один и тот же человек.
Интересно, как повернулась бы судьба, если бы участь жениться на Такаяме Юи выпала бы младшему из братьев? Сумико, наверняка, была бы жива и растила ребенка Кэтсеро, для нее все вышло бы как нельзя лучше. «А Юи бы умерла той ночью в нашем доме», — подумал Иошито и недовольно поморщился. Подобный расклад тоже вряд ли устроил бы его, будь она его женой. — «Что же, похоже, как ни крути, а я в этой проклятой семейке — козел отпущения».
Однако смерти невестке он не желал. Ему даже несколько польстила ее просьба вернуться вместе с Кэтсеро, но этого было мало, чтобы дать настоящую цель. Вспомнив пожелание Такаямы услышать от него по возвращению много новых придирок, мужчина на коне фыркнул от смеха и покачал головой. «Что за дурочка», — задал он себе риторический вопрос, однако злости или обиды на девчонку не почувствовал. — «Наверное, именно это тебя и привлекло, Кэтсеро? Свет, исходящий от нее?»
В семье Асакура уже многие годы не рождались девочки, так что Иошито не знал, каково это — иметь сестру. Он даже толком не знал, каково иметь мать. Однако с того дня, когда Юи пересекла порог их родового гнезда, он, как и старший брат, ощутил странное чувство ответственности за нее. И если с намерениями Кэтсеро все было ясно, как белый день, то Иошито показалось, что он обрел младшую сестру. Раздражающую, глупую, наивную, но сестру.
— Над чем ты там смеешься? — Раздался впереди низкий голос Кэтсеро, прорезавший ночную тишину.
— Да вот, думаю, за что еще отругать твою женушку, когда мы вернемся, — громко, даже чересчур, заявил Иошито и растянул тонкие губы в улыбке, когда брат оглянулся на него с недовольством на лице. — Что? Если ты не способен указать ей на ошибки, так позволь это сделать мне.
Младший брат продолжил улыбаться и посмотрел на окружавших его соратников, рассчитывая услышать смешки по поводу его высказывания. Но нет. Рядом с ним находились только сонные и тощие воины, которые смотрели мертвым взглядом перед собой, не слыша ничего и никого. «Не самых лучших людей нам дали», — разочаровался Асакура-младший, увидев ту рать, что предоставил Сэйджи для разведки местности.
— Думаю, она и так все прекрасно поняла на этот раз, — отрезал наследник и натянул поводья, чтобы повернуть на уходящую в лес тропу.
— Из-за твоей угрозы? Брось, ты не разведешься с ней, это и дураку понятно. Насчет Юи, конечно, не уверен, но дураку точно ясно, а мне уж и подавно, — пожал широкими плечами мужчина и почесал лоб под тяжелым шлемом. Он несколько огорчился, когда старший брат оставил колкость без комментариев. — Хотя кто знает, да, Кэтсеро?
Последняя выходка девушки вывела из себя их обоих. Настолько, что сразу после сурового допроса Камэ глава семьи в сопровождении брата ворвался в свои же покои и схватил со стола бумагу и кисть, с которой капали чернила. Кэтсеро написал только первую фразу, когда брат решительно схватил его за запястье, не позволяя совершить ошибку.
— С ума сошел? Разведешься с ней сейчас — накличешь на себя новые сомнения со стороны Комацу. Она — его рычаг давления, благодаря которому нас можно контролировать. Стоит отказаться от Юи, и мы пропали, — прошептал тогда Иошито, видя, как в глазах старшего закипает злоба.
— Она лжет мне прямо в глаза, спорит при посторонних, ее мать срывает мои планы! — Воскликнул тем же утром Асакура, окончательно взбешенный собственным же выводом о том, что за крушением его замысла стояла теща. — Так зачем она мне?
— Затем, что я не собираюсь потом всю жизнь слушать, как ты раскаиваешься в том, что выгнал единственную девушку, которую твое гнилое сердце приняло! — В унисон ему ответил брат, скрипя зубами из-за того, как сентиментально это прозвучало. — Кроме того, куда ей идти? У нее никого, кроме немой матери и нет теперь. Их либо убьют какие-нибудь воришки, либо они обе попадут в Веселый квартал. На Аску мне наплевать, но Юи не заслужила подобного.
Услышав фразу, которую Иошито почти слово в слово повторил за матерью из приснившегося кошмара, Кэтсеро изумленно взглянул на того и сглотнул. Его рука с зажатой между пальцами кистью зависла в воздухе, а капающие чернила потихоньку образовывали огромную кляксу посреди письма. В то утро глава семьи после минуты раздумий понял, что, действительно, погорячился и разорвал бумагу, чуть не превратившуюся в бракоразводное письмо. Однако гораздо большее удивление он испытал, поняв, что Иошито попытался защитить невестку от его гнева. Асакура начал думать о том, что совершенно не знает родного брата. Верны ли были его суждения все эти годы?
— Кто знает, и правда, — охрипший голос Кэтсеро вернул обоих из мыслей о чуть было не совершенной ошибке.
Мужчина, восседавший на своем гнедом коне, вошел в густую чащу леса, ведя за собой соратников. Он слышал протяжные зевки позади и видел, как воины все чаще и чаще спотыкаются о валяющиеся на влажной земле ветки. Им всем нужен был отдых. Почти сутки они без остановок углублялись на восток страны, стремясь перехватить армию Токугавы, чтобы оценить собственные силы и расположение его войска. По крайней мере, Комацу велел сделать только это и сразу же вернуться, но Асакура продолжал надеяться, что боги подарят ему возможность встретиться с сёгуном лицом к лицу.
Спустя еще час после того, как братья и их союзники вошли в лес, Кэтсеро, наконец, велел всем остановиться для восстановления сил. С восходом солнца они продолжат продвигаться навстречу врагу, а до тех пор им необходимы были еда и крепкий сон. Мужчины развели несколько костров и вытащили из дорожных сумок собранную слугами еду, ощущая неприятное посасывание в животах из-за долгого голода. На войне голодать было нельзя, иначе врагу хватит и простого взмаха мечом для того, чтобы свалить их с ног. Братья Асакура тоже развели костер из попавшихся под руку полусухих веток и листьев, но сели отдельно от соратников, на чьих лицах порой замечали недоверие.
— Нисимура были истреблены позапрошлой ночью, — сухо произнес Кэтсеро, сев напротив младшего брата, глаза которого обеспокоенно взглянули на него. — Все до единого.
— Как бы нас самих не постигла та же участь, Кэтсеро. Снова. — Пробормотал в ответ Иошито и покачал головой, когда в мыслях всплыло лицо Сумико. — Дед, наверное, смотрит на нас из того мира и проклинает.
Молодой наследник печально ухмыльнулся, припомнив предсмертное предостережение дедушки и сны Юи, в которых тот просил его остановиться прежде, чем случится страшное. Иошито был прав, если бы Асакура Тэцуо все еще был жив, обоим братьям бы не поздоровилось. Он бы собственноручно мог их придушить, Кэтсеро не сомневался в нем. «Я сделаю все, чтобы мы восстали из пепла», — мысленно пообещал старший из братьев, не отрывая глаз от яркого костра, под которым дочерна сгорали ветки.
Он вытащил из своих запасов два больших рисовых пирожка с маринованной сливой и протянул один уставшему брату. Иошито нехотя принял угощение, но тут же поморщился, увидев слабую улыбку на лице наследника.
— Не думай, что мы с тобой превратились в друзей. Я по-прежнему терпеть тебя не могу, — пробурчал самурай и впился зубами в мягкий рис, ощущая на языке приятный привкус сливы.
— Не сомневаюсь, что так и есть, — кивнул старший брат, отправляя в рот онигири, от которого на душе стало чуть легче. Медленно жуя рисовый пирожок, мужчина наблюдал за мрачным лицом Иошито, которому, видимо, не могла помочь даже еда. — Если все пойдет по плану, мы завоюем для Комацу место сёгуна, и наше положение изменится. Я верю в это, и тебе следовало бы.
— Мне-то что с этого, а? Ты станешь его приближенным, возможно, он даже сделает тебя даймё, дарует еще больше земель, деньги, замок. А мне что достанется? Жизнь в твоей тени? — С вызовом в голосе поинтересовался младший брат, поднимая озлобленный взгляд на Кэтсеро. Тот выпрямился на месте и строго поджал губы, глядя на него. — Твои успехи не вернут ни Тэкео, ни Акихиро, ни… Сумико.
— Не вернут, ты прав, но мы почтим их память, стерев с лица земли того, кто сотворил это с ними. И восстановим наш клан. — Глава семьи говорил уверенно, смотря прямо перед собой на Иошито. Он пытался внушить тому, что они идут правильной дорогой, а смерть родных — лишь необходимые жертвы. — Мне нужна твоя поддержка.
Кэтсеро видел, как Асакура-младший раздраженно цокнул языком и отложил в сторону недоеденный рисовый колобок. Его взгляд блуждал по лесной чаще сквозь разожженные костры, пока руки в плотных перчатках сжимались в кулаки. Отчасти Иошито понимал, что дальнейшее служение Токугаве не принесло бы их семье никакой выгоды. Они продолжали бы влачить жалкое существование клятвопреступников и выполнять грязные поручения, чем закапывали бы себя все глубже и глубже. Однако в таком случае их родные были бы живы. Сейчас же, когда терять им уже нечего, младший брат осознавал, что отступать поздно. Либо они позволят и дальше вытирать об себя ноги, пока окончательно не сгинут, либо вознесутся над недоброжелателями, которые унижали их каждый день в лицо и за спиной.
— Ты принес их в жертву ради собственной выгоды и просишь меня встать на твою сторону? — Холодно спросил мужчина и сузил глаза, выжидающе смотря на наследника. — Может, ты и меня убьешь, когда придет время? Или Юи? Ты пожертвуешь кем угодно, лишь бы получить должность повыше, да денег побольше.
Асакура-старший скрипнул зубами, в очередной раз возвращаясь в жуткий сон, в котором казнил собственную жену. Почему он так поступил? Почему улыбался, глядя на то, как она умирает? Разве может этот кошмар претвориться в жизнь?
— Ты не думаешь о том, что у каждого твоего поступка есть последствия, и в этом твоя самая большая ошибка. — Продолжал речь Иошито, качая головой, в то время как сидящий напротив Кэтсеро бледнел. — Знаешь, я даже начал сочувствовать Юи. Ты так уверенно бросаешься всякий раз в омут, не задумываясь о том, что твои родные могут пострадать. Конечно, лишь бы ты сам был цел и здоров, а на остальных наплевать.
— Замолкни, — не сдержался, в конце концов, мужчина и рявкнул на брата, поднимаясь с земли. — Ты думаешь, что смог бы лучше справиться со всем? Считаешь, что будь ты главой семьи, трагедий удалось бы избежать? Ты не понимаешь, какая ответственность на моих плечах.
— Нет, это ты не понимаешь, насколько велика твоя ответственность! — Во всеуслышание воскликнул Иошито, вскакивая с места вслед за братом, отчего сидящие рядом соратники удивленно воззрились на них. — Ты не видел ужас на лице Юи, когда Комацу грозился ее убить. Не видел, с каким отчаянием она прижимала к себе твоего сына. Не тебя вели по полю с целью отрубить голову под каким-то засохшим деревом. Для тебя мы все — пешки в твоей великой игре.
Не сдержав гнева, который успел закипеть в груди, Кэтсеро обошел костер, чтобы приблизиться к брату, и со всей силы ударил его по лицу кулаком в тяжелой перчатке. Глухой звук удара разнесся по лесу, заставляя самураев вокруг привстать со своих мест, чтобы понять, что произошло, в то время как младший из Асакура рухнул на землю. Он ощутил металлический привкус крови на языке и то, как пульсирует челюсть от мощного удара, но все равно нашел в себе силы, чтобы вновь поднять глаза на возвышающегося наследника и расплыться в кровавой улыбке.
— Я же говорю, ты не задумываешься о последствиях. — Процедил мужчина сквозь крепко сжатые зубы и принялся медленно подниматься с жесткой земли.
Старший брат смотрел на него сверху, в его черных глазах виднелась злость, а черты лица обострились еще сильнее. Кэтсеро наблюдал за тем, как Иошито встает на ноги, удерживая себя от желания снова ударить наглеца, но чувствовал, как внутри него пробуждается тот самый зверь, которого он собирался выпустить только на поле битвы.
— Давай, убей меня прямо здесь и сейчас. Ты же пообещал мне, что сразишься со мной на смерть, — с вызовом в голосе произнес младший, замечая зверя, что теперь стоял на месте его брата. — А потом, когда ты выиграешь для Комацу чертову войну, избавься и от Юи, в ней же не будет необходимости, правда? Выберешь себе жену из клана, который влиятелен сейчас, а не когда-то там в прошлом. Получишь поддержку сильнейших. Вот только тебя все будут ненавидеть, даже собственный сын за то, что ты отнял у него мать. — С нарастающим гневом бросался словами Иошито, отчасти надеясь, что его убьют на месте. — Узнаешь, как жил наш отец.
Очередное напоминание об отце заставило Асакуру-старшего прорычать и резко толкнуть брата в сторону костра, однако тот удержался на ногах и ответил ему тем же. Разъяренный наследник принялся доставать из ножен танто, чтобы покончить с неблагодарным родственником, но едва короткое лезвие блеснуло в свете костров, чья-то сильная рука схватила его за предплечье, не позволяя замахнуться. Злобно повернувшись к тому, кто осмелился вмешаться, мужчина увидел высокого Фудзивару, который крепко сжимал руку молодого самурая.
— Отпусти сейчас же, он должен ответить за свои наглые речи! — Взревел Кэтсеро настолько громко и угрожающе, что сто пятьдесят человек, входившие в его рать, содрогнулись.
— Не хочу показаться невежливым, Кэтсеро, но позволь процитировать тебе слова одной юной девушки, — столь же оглушительным тоном произнес Фудзивара, услышав которого Асакура-старший замер. — Ты не можешь лишить его жизни только из-за своей прихоти. Даже если он оскорбил тебя, нельзя сразу хвататься за меч.
Едва в мрачном лесу прозвучали слова Юи, чей светлый образ предстал перед глазами наследника, как его попытки вырвать руку, чтобы нанести удар в сердце брату, прекратились. Иошито же, стоявший менее чем в метре от него, тоже словно врос в землю. Сердце в его груди колотилось с такой скоростью, что отдавалось болью в висках, а дыхание и вовсе замерло при виде острого клинка. Оба успели забыть о том, что в число их помощников входил и Хидэо, который сейчас был единственной преградой, мешающей Кэтсеро совершить братоубийство.
Сделав несколько глубоких вдохов, Асакура постарался усмирить свой гнев, чувствуя, как разум очищается от тьмы, что затмевала его. Мужчина опустил танто и отступил от младшего брата, позволяя тому, наконец, выдохнуть. «А может, я не так и отличаюсь от своего отца, как хотел бы?» — Пронеслась неприятная мысль в голове.
— Вам обоим нужно отдохнуть, — посоветовал Фудзивара в своих темно-синих потертых доспехах, продолжая стоять между братьями. — Вы на взводе из-за того, что толком не ели и не спали.
— И после этого ты хочешь, чтобы я поддерживал тебя? — Не обращая никакого внимания на предложение союзника, задал вопрос Иошито и покачал головой, делая два шага назад. — Нет, Кэтсеро, никогда этому не бывать. Я помогу тебе с войной, но на этом все. Когда все закончится, ты меня больше не увидишь.
Асакура-старший сглотнул вязкую слюну и посмотрел вслед уходящему брату, чувствуя странную пустоту в груди. Пустоту и страх того, что, возможно, даже Иошито знал его лучше, раз предполагал, что он способен на убийство родных ради власти. «И самое жуткое», — подумал наследник, переводя взгляд на костер, — «что я, действительно, способен на это».
***
В то время как мужчины, присягнувшие на верность клану Комацу, продвигались все дальше на восток, в раскинувшемся посреди гор и леса опустевшем поместье жизнь словно застыла. Суета, царившая здесь на протяжении месяца, схлынула вместе с неисчисляемым войском и оставила после себя лишь неприбранные комнаты и грязные конюшни. На то, чтобы вернуть дому былую чистоту, у десяти оставшихся служанок ушло больше двух дней, но даже после генеральной уборки то тут, то там обнаруживались новые проблемы: сломанные фусума и сёдзи, испорченные татами и предметы посуды, разбитые особо неловкими воинами, которые не способны были оценить красоту фарфоровых тарелок и чаш. Основную работу по дому выполняла Камэ, лишенная должности старшей служанки, но делала она это не ради выслуги перед разочарованным хозяином, а скорее для того, чтобы не позволить печальным мыслям захватить ее разум. Попавшая меж двух огней женщина не переживала из-за того, что подвела Комацу, в доме которого служила с юных лет. Она знала, что тот испытывал особую привязанность к прислуге, благодаря ее талантам к домашнему хозяйству и возможности поддержать философскую беседу, в то время как никто более в доме не понимал глубокомысленных высказываний старого самурая. Нет, огорчение Сэйджи бередило ее душу гораздо меньше, чем приказ Асакуры Кэтсеро не приближаться к юной госпоже. Камэ успела привязаться к девушке всей душой и, казалось ей, иногда воспринимала ту как собственное дитя, а потому обвинения главы клана в том, что она могла предать его жену, задевали за живое. Несмотря на то, что служанка не на шутку беспокоилась о том, как же будет столь молодая девушка пересекать всю страну в компании незнакомых ронинов-сопровождающих, ей и в голову не пришло бы раскрывать план хозяину дома. В конце концов, это осознали и братья Асакура после проведения жесткого допроса, но свой приказ держаться подальше от Юи не отменили. Стараясь следовать указаниям Кэтсеро и не желая вновь попасться ему под горячую руку, Камэ избегала встреч с бывшей подопечной, однако даже в столь огромном поместье женщина неизбежно натыкалась на нее. Стоило ей завидеть дружелюбную улыбку Такаямы, которая расцветала при каждой их встрече, прислуга, испытывая муки совести, проскальзывала мимо девушки, заявляя, что работа не ждет. В последний раз она даже успела заметить, как помрачнело лицо молодой госпожи, когда та поняла, в чем истинная причина спешки, однако сделать и сказать ничего не могла. «Если госпожа узнает о том допросе, она, непременно, расстроится», — убеждала себя служанка, в чьи планы не входило подорвать доверие Юи к мужу. И тем более к матери. То, что именно Аска стояла за уничтожением плана Асакуры, Камэ поняла в тот же миг, как ее привели в темную комнату в глубине дома, где не было ни окошка, ни просвета. Она не знала, что произошло ночью накануне отъезда между юной госпожой и Кэтсеро, но, судя по его взвинченному состоянию и чешущимся кулакам, девушке досталось не меньше, чем ее служанке. — Господин Асакура, неужели вы считаете, что я могла как-то навредить Юи-сама? Я не сказала бы и слова против нее, — заверяла тем утром женщина, сидя на коленях перед главой семьи, чьи ладони то разжимались, то сжимались обратно в тяжелые кулаки. — Против нее ты могла бы и не сказать ничего, а вот против меня — вполне возможно, — прошипел ей в ответ Кэтсеро, не веря ни единому слову. — Ты служишь Комацу верой и правдой десятки лет, он подослал тебя к ней, зная, что эта девчонка язык за зубами держать не умеет. Втерлась к ней в доверие, выудила все, что тебе было нужно, и пошла на ковер к хозяину, чтобы выслужиться еще больше. — При всем моем к вам уважении, Асакура-сама, я осмелюсь заявить, что вы не правы. — Со страхом в груди возразила Камэ, длинные волосы который струились по серой рабочей одежде, отливая сединой. — Комацу-сама не подсылал меня к вашей жене, я сама попросила сделать меня ее личной прислугой, потому что того хотела госпожа, вы же знаете. Я бы не стала так гнусно поступать с ней. Женщина все еще помнила, как лицо мужчины искривила жуткая улыбка, внушающая страх всякому, кто увидит ее. Он не верил ей и хотел вывести на чистую воду, чтобы расправиться на месте, вот зачем оба брата привели ее в столь тихое и далекое место. — Я уже прикончил одну служанку, которая воспользовалась моим доверием, и не побоюсь испачкать руки вновь. — Спокойным, но угрожающим тоном произнес Кэтсеро, подходя к прислуге, у которой в груди все похолодело. — Быть может, ты таким образом пыталась помочь Юи сорвать мой план? Она не хотела уезжать, и ты решила помочь ей остаться? Бесцветный голос и холодные черные глаза перед ее лицом теперь грозились сниться Камэ в самых кошмарных снах, и Асакура-старший почуял страх, исходивший от женщины, принимая его за признание вины. — Конечно же, нет, господин. Если бы я знала, что она задумала, то непременно бы отговорила ее: находиться здесь небезопасно, и я это понимаю. — Бормотала служанка, пытаясь спрятаться от мрачного взгляда мужчины. — Однако Юи-сама такая упрямая, кому как не вам это знать. — Тогда кто проболтался Комацу, если не ты и не Юи? — Настойчиво процедил сквозь крепко сжатые зубы наследник, теряющий последние капли терпения. — Кому еще это могло быть выгодно? Сидящая перед ним женщина знала ответ на его вопрос, однако сказать правду не решалась. Кто знает, как поведет себя Асакура, когда выяснится, что Аска делает за его спиной? «Правда может навредить госпоже», — произнесла про себя служанка и покачала головой, опуская глаза в пол. — Я не знаю, кто мог помешать вам, господин, но заверяю, что Юи-сама ни за что не стала бы предавать вас, поэтому не стоит понапрасну на нее гневаться. — Еле слышно шептала Камэ, мысленно прощаясь с жизнью. — Вместо этого лучше будьте снисходительны к ее ошибкам и взгляните на людей, которые окружают вас. Большинству из них вы не можете доверять, но вините свою жену… Не успела прислуга договорить, как раскрытая ладонь самурая ударила ее по лицу, отчего женщина, охнув, упала на бок. Она не сразу поняла, что произошло и отчего щека внезапно загорелась болью, но как только яркие круги перед глазами растворились, Камэ увидела возвышающегося над ней Кэтсеро, лицо которого побледнело от ярости. — Вздумала читать мне нотации? Кто ты такая? Кем ты себя возомнила? — Злобно шипел самурай, хватая ее за воротник и приближая к себе. — Я спросил, кто сдал меня Комацу? Служанка почувствовала в тот миг, как кровь застыла в жилах, и почти перестала дышать, смотря в глаза Асакуры, которые горели огнем. Он напоминал дикого зверя, готового разорвать свою жертву зубами на ровном месте, если та не начнет играть по его правилам. Стоило ли рисковать своей жизнью, защищая Аску? «Нет, я защищаю не ее, а Юи», — напомнила она самой себе и сжалась на месте, продолжая отрицательно мотать головой. Не прошло и секунды, как тяжелая рука вновь опустилась на ее щеку, но на этот раз в удар вложили всю силу, а звук пощечины проник и за пределы мрачной комнаты. Камэ ощутила привкус крови во рту и сильное головокружение, словно она ударилась головой об пол. — Ты знаешь, кто предал меня, но молчишь, — послышался ей сквозь туман мужской голос, которого она начала бояться. — И если это не ты, не Юи, тогда… человек, который связан с ней? Поэтому ты предпочитаешь терпеть избиение, лишь бы я не узнал, откуда ноги растут? Кэтсеро все понял и без признания Камэ. Ее самоотверженность и верность юной госпоже ответили на вопросы сами за себя. Она была права, Юи бы не посмела пойти против Асакуры — девчонка была не настолько умна и решительна. Сама же прислуга успела привязаться к ней, так что не стала бы делиться ее секретами с Комацу. Вывод оставался лишь один — Аска. Человек, связанный с его женой родственными узами, которым девушка не захотела бы воспротивиться даже несмотря на обрушившийся на нее гнев. Она, наверняка, опасалась того, что ее мать настигнет та же судьба, что и ее отца и брата, а потому предпочла бы держать язык за зубами. Камэ же молчала не столько из-за беспокойства о судьбе подставившей ее женщины, сколько из-за страданий, которые испытает молодая госпожа, когда Аску казнят за предательство семьи. На последнее Кэтсеро был способен, в этом служанка не сомневалась. — Она еще получит свое, — пробормотал Асакура-старший, отодвигаясь, наконец, от дрожащей на полу прислуги. — Если не хочешь, чтобы я счел тебя шпионкой Комацу, держись подальше от Юи. С этого момента ты больше не ее личная служанка. Спорить с наследником клана у Камэ уже не было никаких сил, а потому ей оставалось только утвердительно кивнуть и дождаться, пока мужчины отопрут двери. Они больше не задали ей ни единого вопроса, им и так все стало предельно ясно. Предателем был не посторонний человек, а тот, кто входил в семейный круг, и от этого Кэтсеро негодовал еще больше, что было заметно по его лицу, на котором проступали то досада, то злоба. Зверь отступил, однако, надолго ли? Теперь же, спустя два дня, женщина неторопливо шла по освещенному дневным светом крыльцу, вспоминая ужас, испытанный ей тогда. Слухи оказались правдивы: братья Асакура были поистине жестокими людьми, в этом ей «посчастливилось» убедиться самой. Для войны подобное качество было бесценно, однако каково жить с такими людьми в мирное время? Камэ тяжело вздохнула и остановилась у лестницы, что спускалась во двор. Постепенно прислуга начала понимать, отчего глаза Юи переполнены печалью. Присев на крыльцо, служанка бросила критичный взгляд на двор, который с огромным трудом был вычищен от мусора, оставленного воинами. Мелкий песок хрустел под ногами, несмотря на выложенную каменную дорожку, которая начиналась у самых ворот поместья. Солнце в небе еле-еле освещало своим тусклым светом территорию дома, то и дело прячась за плотными серыми тучами, которые грозились в любой момент обрушить на людей стену из воды. Даже птицы, еще недавно радостно щебечущие в округе, разлетелись по гнездам, предчувствуя непогоду, а на улице воцарилась тишина. Затишье перед бурей. Однако стоило Камэ подумать о том, что она, наконец, может спокойно отдохнуть после двух суетливых дней, которым предшествовал не менее изматывающий месяц, как тишина была прервана негромким детским хныканьем, доносившимся со стороны сада. Помимо сына Асакуры в доме больше не было ни одного ребенка, а потому женщине не пришлось долго гадать, кто же гуляет в цветущем саду. Вместе со слабым плачем до ушей прислуги донесся и женский голос, который напевал старую колыбельную. Услышав хорошо знакомую песню, Камэ улыбнулась, испытав ностальгию, но ее улыбка быстро погасла, когда она услышала нотки отчаяния в напеве. «Я не должна вмешиваться ни во что», — напомнила себе служанка, хотя сердце в ее груди рвалось в сад. — «Но ей, наверняка, тяжело справиться с переживаниями сейчас». Казалось, душа сгорала от желания помочь, но вместе с тем жуткий взгляд черных глаз по-прежнему заставлял холодеть все внутри. Ослушаться приказа главы клана Асакура Камэ боялась. В то же время, когда прислуга сидела на крыльце, раздумывая, как же поступить, не менее растерянная Юи бродила по зеленому саду с малышом на руках. Кичиро недовольно хныкал, заставляя молодую маму, которая еле смыкала глаза на протяжении двух дней, нервничать еще больше. Она не могла понять, отчего сын без остановки плачет, несмотря на все ее усилия. «Может, он заболел?» — Спрашивала себя девушка из раза в раз, готовая расклеиться на месте из-за собственного бессилия. Как же так? Почему она не может понять, что происходит с ее ребенком? — Кичи, ну что же с тобой? — Расстроено бормотала Такаяма, останавливаясь посреди тропинки, что вела вдоль цветущих деревьев и кустов. — Чем я могу тебя утешить? Малыш на руках, одетый в тонкую распашонку, в очередной раз всхлипнул и положил голову на грудь матери, отчего сердце той начало разрываться. С любовью погладив сына по голове, где росли тонкие черные волосики, Юи коснулась губами его лба, пытаясь понять, не мучает ли его жар, однако тот оказался прохладным. Значит, дело не в простуде. С камнем на сердце дочь самурая тяжело вздохнула и принялась вновь укачивать младенца, бродя по саду, весенняя красота которого перестала радовать ее в считанные минуты. Волнения о том, как справляются на войне ее муж и его брат, изматывали девушку, не давая спать по ночам, а Кичиро, начавший капризничать тем же утром, когда его отец и дядя покинули дом, отнимал последние силы. Мать Юи, Аска, могла бы помочь дочери справиться с бурлящими в груди чувствами или хотя бы укачать внука как следует, однако с того момента, как они остались в огромном доме без мужского надзора, женщина упрямо игнорировала ее вопросы. Возможно, она была обижена на дочь за обвинение, которое открыто высказала девушка, заявившая, что именно Аска стала причиной конфликта между ней и Кэтсеро. Или, быть может, самочувствие отпрыска Асакуры совершенно не волновало ее: Такаяма-старшая не обращала никакого внимания на безутешного малыша. Словно забыла, что маленький Кичиро, который еще недавно с таким любопытством смотрел на нее своими глазками, является частью и ее семьи. «Мне не хватает советов Камэ-сан», — призналась себе девушка, присевшая на нагревшийся камень под деревом сливы. Юи была уверена, что мудрая женщина сумела бы помочь, подсказав и как справиться с сыном, и как до конца помириться с мужем. Она чувствовала, что лед между ней и Кэтсеро не растаял окончательно, а потому надеялась, что по возвращению сможет извиниться перед ним как следует за свое непослушание. Спрятанный под плотно завязанной юкатой кулон, который был подарен ей перед прощанием, грел душу, но в то же время напоминал о том, что красивая подвеска может превратиться в прощальный подарок. Думать о последнем Такаяма боялась, а потому спешно отмела от себя дурные мысли и бережно положила ребенка на свои колени. На пару мгновений малыш затих, размышляя о новом положении и смотря на маму снизу, но вскоре вновь принялся тихонько хныкать, отчего Юи со стоном выдохнула и прикрыла глаза, почувствовав, что готова расплакаться вместе с сыном. «Я гожусь хотя бы на что-нибудь?» — ругала она себя, всхлипывая теперь на пару с Кичи. Несколько минут она сидела на месте, запрокинув голову наверх, размышляя о своей бесполезности, однако тихие шаги поблизости заставили ее приоткрыть глаза и прижать ребенка обратно к груди. Воспоминание о том, как Комацу Сэйджи вырвал из ее рук сына, по-прежнему мучило девушку в дурных снах, становясь ее самым большим кошмаром. — Не пугайтесь, госпожа, это всего лишь я, — раздался в саду негромкий женский голос, заслышав который Такаяма приоткрыла рот. В паре метров от нее в своей обычной услужливо-вежливой позе стояла Камэ, наблюдавшая с улыбкой за Кичи, которому не слишком понравилась очередная смена положения. Пыльная рабочая одежда, надетая на женщину, говорила о том, что та трудилась в поте лица с самого утра, однако легкую усталость выдавали лишь мешки под глазами, во всем остальном прислуга была безупречна. Ее длинные волосы были забраны наверх, формируя идеальный черно-серебристый пучок, украшенный скромной заколкой в форме цветка. Смугловатая кожа светилась здоровьем, а в карих глазах виднелись доброта и желание помочь. Идеальную картину нарушал только небольшой синяк на скуле, который превратился в желтоватое пятно. «Неужели Комацу-сан ударил ее?» — С огорчением подумала Юи, испытывая чувство вины. — Сдается мне, ваши переживания передаются малышу, вот он никак и не может успокоиться, — предположила служанка, глядя на ерзающего на руках младенца, чей плач стал громче. — Видите, вот и сейчас: вы разволновались, увидев меня, а он это почувствовал. Дети очень чувствительны к нашим эмоциям. — Я этого не знала, — смущенно призналась Такаяма, слабо улыбаясь женщине, но не понимая толком, как вести себя с ней теперь. Камэ пострадала из-за того, что оставалась на ее стороне до самого конца и была незаслуженно наказана, а потому открыто радоваться встрече Юи не смела. — Я понимаю, сложно быть спокойной, когда ваши родные так далеко, — голос прислуги звучал успокаивающе, отчего Кичи в одно мгновение притих и утомленно зевнул. — Однако, госпожа, я думаю, что вам стоит хорошенько отдохнуть. Ваши переживания, увы, никак не помогут господину Асакуре сейчас, а ребенку нужно чувствовать только любовь и защиту, но не страх. Служанка мягко улыбнулась, заметив, что малыш на маминых руках вновь положил голову на ее грудь и с детским интересом посмотрел на плохо знакомую ему женщину. Он был еще совсем крохой, а потому ему сложно было запомнить лица людей, которые то и дело ворковали над ним. Даже отца, который большую часть своего времени проводил вдали от ребенка, Кичи признавал с трудом. — Поразительно, я не могла успокоить его два дня, а вы управились за минуту, — с удивлением и легкой ноткой зависти пробормотала Такаяма, покачивая сына, чтобы тот поскорее заснул. — У вас есть дети? Услышав вопрос, Камэ растянула тонкие губы в пресной улыбке и покачала головой, однако в ее взгляде Юи заметила затаенную печаль, которая подсказывала, что дело не просто в том, что судьба не одарила ее детьми. — Уже нет, госпожа. — Тихо ответила женщина, отчего сердце девушки на мгновение сжалось. «Уже?» — повторила про себя девушка, наблюдая за служанкой, которая раздумывала над тем, стоит ли пояснять свои слова. Простояв в молчании пару минут, Камэ глубоко вдохнула, но, в конце концов, кивнула самой себе, разрешая довериться. — Когда я была молода, я влюбилась в мужчину из прекрасной семьи. Они были самураями, причем благородными, влиятельными и, конечно же, богатыми. Ну, а я была простой девушкой, которая торговала на рынке зонтиками-вагаса, который делал мой отец. О, это были такие красивые зонтики, госпожа. Бесцветная улыбка Камэ в одно мгновение наполнилась теплом воспоминаний, а сама она осторожно присела на нагретый плоский камень, подбирая полы серого рабочего кимоно, и постучала ладонью по второму камню, приглашая молодую госпожу присесть рядом с собой. Привлеченная ее доброй улыбкой и приятным голосом, Такаяма опустилась на камень, не переставая прижимать к груди дремавшего малыша. — Я была чуть старше вас, когда встретила человека, который, думала я тогда, предназначен мне богами. Он был высокий и широкоплечий, у него были красивые темные глаза, наполненные мудростью, несмотря на то, что он был старше меня всего на десять лет. — Служанка смотрела на цветущую перед ними сакуру, любуясь маленькими бледно-розовыми лепестками, что падали на землю. — Сейчас я понимаю, что мне следовало бы получше приглядеться к нему, потому что оказался он совершенно не таким хорошим человеком, как я себе представляла. Однако в те дни я этого не знала, а потому влюбилась без памяти. Я не могла думать ни о чем, кроме как о высоком самурае, который каждый раз улыбался, проходя мимо нашей лавки, но так и не решался что-нибудь купить. Из-за этого у меня все начало валиться из рук, я стала плохой помощницей для отца и, в конце концов, он решил, что торговки из меня не выйдет. Мне было предложено выйти замуж за кузнеца, что жил по соседству. Человек он был хороший, но, как вы понимаете, я его не любила и вряд ли сумела бы полюбить, тем более что, все мои мысли были заняты тем самураем. Юи сидела на месте, затаив дыхание, и внимала каждому слову Камэ, чувствуя, как в груди что-то шевелится. Голубое небо над ними постепенно затягивалось тучами, но ни госпожа, ни прислуга не обращали внимания на помрачневший сад. — В конце концов, несмотря на все уговоры отца, я отказалась выходить замуж за нелюбимого человека, и в тот же день мне было велено убираться из дома. Я оскорбила родителей своим своеволием, обидела ни в чем неповинного кузнеца и прославилась на всю деревню своей строптивостью. Для юной девушки брачного возраста такие слушки и пересуды непозволительны. Кто захочет жениться на той, кто не уважает ни мужа, ни собственных родителей? — Женщина бросила короткий взгляд на Такаяму, которую, казалось, переполняла обида из-за того, как несправедливо обошлись с Камэ, и усмехнулась. — Так что мне не оставалось ничего, кроме как собрать скромные пожитки и уйти из родительского дома на поиски своей судьбы. Помню, я бродила ночью по улице и мечтала о том, как наткнусь на того самого благородного самурая, который, конечно же, сразу же предложит мне стать его женой и жить в его роскошном поместье. — Произнеся это, женщина посмеялась, хотя в уголке глаз появились слезы. — Я была глупышкой, да. — Но вы встретили его, ведь так? — Поинтересовалась шепотом Юи, боясь разбудить ребенка. — Конечно, встретила, ведь такова была моя судьба. — Пожала плечами Камэ и широко улыбнулась, надеясь, что слезы останутся незамеченными. — Спустя неделю скитаний, я увидела его в соседней деревушке: он учил крестьянских детей пользоваться мечом. Ох, подумала я, да он еще добрее, чем я считала! Тогда я решительно подошла к детворе, что окружила его, и принялась наблюдать за ним, лелея в душе надежду, что он меня узнает. Так и получилось: когда дети окончательно извели его, он вытащил мешочек с деньгами и принялся раздавать мальчикам и девочкам по монете, чтобы они могли купить себе сладости. И в этот момент он заметил меня. Увидев широкую улыбку, которая озарила его лицо в тот миг, я сразу поняла, что он меня узнал. Вспоминая светлый день из своего прошлого, женщина будто бы почувствовала на своем лице лучи, которые грели ее тогда, хотя в весеннем саду, где они сидели, было прохладно и темно: солнце спряталось за густыми тучами. — Выслушав историю о том, как я ушла из дома, лишь бы не выходить замуж, он предложил мне поработать в его доме служанкой до тех пор, пока я не накоплю достаточно денег и не уеду ближе к морю, такая была у меня мечта. — Проговорила Камэ и увидела, как Такаяма озадаченно нахмурилась. — Ему было невдомек, что я влюбилась в него, в то время как я прекрасно понимала, что самурай не может жениться на девочке-прислуге. Только на девушке из самурайского сословия. Однако моя любовь была столь сильна, что я готова была работать за гроши, лишь бы видеть его каждое утро, готовить ему еду, помогать одеться. Я отдала свою жизнь ему, а он и не подозревал об этом. Понимая, к чему ведет Камэ, молодая девушка посмотрела на открытые перегородки, ведущие в поместье, и перед глазами предстала помолодевшая женщина, которая с надеждой стояла у входа и дарила дому, а точнее живущему в нем мужчине, ласковую улыбку. — Конечно же, он женился. Его супругой стала чудесная девушка из хорошей семьи, которая полюбила его всем сердцем, так же, как и я. Они любили друг друга, но, как бы мне ни было больно, я понимала, что не имею права злиться на судьбу. Иначе и быть не могло. — Теплота постепенно начала исчезать из низкого голоса служанки, оставляя лишь грусть. — Они прожили душа в душу три года, а потом я начала замечать, что госпожа, некогда красивая и яркая девушка, потихоньку начала блекнуть. Нет, она была все так же очаровательна и мила, но что-то внутри нее гасло, причиняя душевную боль. И однажды я поняла, что мучает ее. Маленькие слезинки скатились по лицу женщины, из-за чего Юи охнула и достала из-под оби тонкий голубой платочек. Приняв подношение от госпожи, Камэ смахнула им слезы и сделала глубокий вдох, осознавая, что никогда и никому не рассказывала о своей жизни. — Причиной ее ежедневных слез был молодой господин. Не подумайте, что он бил ее или нечто подобное, нет, но он оказался крайне жестоким человеком. Это стало открытием для нас обеих. — Вздохнула служанка и слегка улыбнулась, когда Такаяма накрыла ее ладонь своей. — Вскоре после того, как в доме родился второй ребенок, семья госпожи была обвинена в неверности государству, подробности я не вспомню, но все закончилось тем, что их приказали казнить. Всех до единого. Приказ привести приговор в исполнение был отдан молодому господину. — О, нет, — пробормотала Юи и поднесла ладонь к губам, не спуская взгляда широко раскрытых глаз с Камэ. — И он… сделал это? — Не усомнившись ни на секунду. Это разбило сердце его жены и уничтожило мою веру в него, как в хорошего и доброго человека. Стоит ли говорить о том, что он остался непрощенным? — Ощутив влажные дорожки на щеках, женщина всхлипнула и промокнула их платочком. — Госпожа прожила в этом доме еще три года, подарив своему мужу еще троих детей, но никто не слышал от нее ни слова с той самой ночи, когда была истреблена ее семья. Только боги знают, как она терпела все эти годы, не общаясь с мужем, но рожая ему сыновей. В последний год своей жизни, она походила на призрака: ела мало, была очень бледна, сильно похудела. Никогда не улыбалась. Наверное, именно из-за истощения и умерла во время родов пятого сына, хотя мне кажется, она предпочла уйти из-за господина. Крупные капли дождя начали орошать большой сад, впитываясь в землю под ногами и поливая деревья, траву и камни. Воздух в мгновение пропитался свежестью и запахом мокрой земли, но сидевшие под деревом юная девушка и седоволосая прислуга не торопились возвращаться в теплый дом. Маленький Кичиро, сопевший на руках мамы, заслышав сквозь сон шум дождя, сжал в кулачке прядь ее гладких черных волос, засыпая еще крепче. — Это чудовищно. Почему он так поступил? — Спросила Юи дрожащим голосом, прекрасно понимая, кто является героем рассказа. — Некоторые люди не могут довольствоваться малым, им хочется добиться успеха и признания везде. Господин любил свою жену, но ему было мало ее почитания, он желал, чтобы вся страна увидела в нем человека, с которым нужно считаться. Так и вышло, да? — Камэ поджала губы и протянула руку к малышу, чтобы погладить его по спинке. — Думаю, когда госпожа умерла, он пожалел обо всех поступках, понял, что ее душа погасла из-за него. Потому и запретил кому-либо в доме говорить о ней: не желал чувствовать себя виноватым каждый раз, когда слышит ее имя. Оно у нее было очень красивое, под стать ей самой — Мэйко. Дитя рассвета. Такой она и была… Дождь тем временем усиливался, поливая старое дерево, которое раскинуло свои ветви, защищая плотными листьями жительниц дома. Крошечные капли долетали до лица и тонкой юкаты Такаямы, однако та словно не замечала ухудшившуюся погоду. Все мысли юной девушки занимала история Камэ, которая ранила человеческой жестокостью и эгоизмом. Разве Кэтсеро поступает с ней не так же? Может ли и он, если ему отдадут приказ, отнять у жены последнего родного человека? «Он так же хочет, чтобы вся страна считалась с ним», — с грустью подумала Юи, чувствуя, как сердце сжимается при мысли, что однажды она может повторить судьбу Мэйко. — Но вы говорили, что у вас был ребенок? — Пробормотала дочь самурая и медленно подняла глаза на притихшую прислугу. — Неужели от Комацу-сан? Камэ глубоко вздохнула, понимая, что утаить самые ранящие воспоминания не удастся. Она сама захотела рассказать свою историю девушке, чувствуя в ней нечто родное. Была ли она похожа на Мэйко, чья душа оказалась сломлена, или же напоминала потерянного ребенка? Ответа не знала даже сама женщина, однако и искать его не собиралась. Сидя в умиротворяющем саду в окружении деревьев, цветов и кустарников, служанка смотрела на Юи, в больших глазах которой плескалось беспокойство. «Разве могу я покинуть ее?» — Вопрошала седоволосая прислуга, предчувствуя, что за свое непослушание будет сурово наказана. — Да, от господина Комацу. Через год после кончины Мэйко-сан он пришел в мои покои и заявил, что я не посмею ему отказать. «Ведь ты же любишь меня», — сказал он той ночью, возразить я не смела. Не потому, что продолжала любить его, а из страха, что окажусь на улице, если не сделаю все, что пожелает мой господин. — Камэ заметно понизила голос, опасаясь, как бы кто из младших служанок не услышал ее откровение, и посмотрела в землю, пропитавшуюся влагой. — Это случилось лишь однажды, но я забеременела, чему была очень счастлива. Я не лелеяла надежды на то, что стану хотя бы наложницей господина, да и он сам бы никогда на такое не пошел. Однако я хотела просто быть мамой, а потому не претендовала ни на что большее. Комацу-сан тогда сказал, что если родится сын, он признает его, даст свою фамилию, введет в клан, обеспечит всем, чему я была несказанно рада. Но родилась девочка. — Женщина запнулась, почувствовав, как сердце в груди закололо от тяжелых воспоминаний. — Девочка была ему не нужна. «Какой от нее прок?» — спросил господин тем холодным утром, когда она родилась. Он отказался признать ее своей дочерью, обрекая на жизнь вечной служанки, что оскорбило меня до глубины души. Как мог он бросить на произвол судьбы малышку, которой от силы было несколько часов? Свою кровь. Я до сих пор не понимаю этого. Юи ощутила слабую дрожь, которая скользила по телу, но не от холода, а от ужаса. Она положила ладонь на голову младенца, который тихонько сопел на груди, и поцеловала его в макушку. Кэтсеро, понимала она, как и Комацу, воспринимал своего сына больше как средство, которое помогло ему укрепить свой статус главы семьи. Испытывал ли он к ребенку какие-либо чувства, Такаяма не могла определить, что ранило еще сильнее. — Она родилась очень слабенькой: дышала с трудом, не плакала, не хотела кушать, что меня пугало. Лекарь сказал, что это из-за того, что я не давала себе покоя до самых родов: работала, помогала господину, а пострадала в итоге не я, а моя малышка. — Слезы вновь потекли по смуглой коже женщины, но на этот раз она не спешила утирать их. Так просто эти слезы было не остановить. — Почти месяц я выхаживала ее, глаз не спускала, обращалась к лучшим лекарям, благо Комацу-сан позволял мне это, но… однажды ночью она просто перестала дышать. Я помню ту минуту до сих пор, и боль не утихает, сколько бы лет не прошло. Она была такая беззащитная, маленькая и очень хотела жить, но не смогла, а все потому, что я продолжала дарить все свое время и силы человеку, который отказался от нее, стоило ей появиться на свет. Я никогда не прощу себе этого… Яростный ливень забарабанил по крыше поместья, отображая великую скорбь, которая жила в душе Камэ. По розовым щекам сидевшей рядом с ней госпожи так же лились ручейки из слез: трагедия служанки пробудила в Юи самые жуткие страхи. — Я знала, что Комацу-сан ужасный человек, но не понимала, насколько он жесток, — всхлипнула юная девушка, убирая с лица мокрые пряди, и придвинулась ближе к отчаянно плачущей женщине. — Почему вы не покинули этот дом? После всего, что он сделал Мэйко-сан, вам и вашей дочери… как вы могли остаться здесь? — Мне некуда было идти, в те годы как раз разразилась очередная война, так что все знатные семьи думали лишь о том, как защититься, а не о найме служанок, да и боялась я. Кто знает, что ждало бы меня в новой семье? — Заикаясь, ответила Камэ и улыбнулась уголками губ, когда Юи принялась утирать ее слезы рукавами голубой юкаты. — Вы простите меня, госпожа, за столь печальный рассказ, я вовсе не хотела огорчить вас. Такаяма замотала головой и, попытавшись взять себя в руки, ободряюще улыбнулась одними губами, вытирая последние слезинки на щеках прислуги. — Вам не за что извиняться, это я полезла к вам в душу. Простите меня за мое любопытство, — к удивлению Камэ, девушка склонила перед ней голову и удрученно поджала пухлые губы. — И простите, что Комацу-сан ударил вас за то, что вы пытались мне помочь. Служанка замерла на месте, зная, как серьезно заблуждается молодая госпожа, но промолчала, коротко кивнув в ответ на извинения. «Я буду молиться всем богам о том, чтобы Асакура-сан не совершал поступков, которые могут разбить ваше сердце», — поклялась про себя она, поднимаясь с камня вслед за Юи и предлагая согреться в поместье. Однако сможет ли он переступить через свою сущность, чтобы уберечь жену? Прокручивая этот вопрос в голове, Камэ зашла в дом, пропустив девушку с малышом, и заперла двери изнутри. «Да помогут вам боги, господин Асакура».***
Комацу Мэйко, покинувшая своего мужа и маленьких сыновей более тридцати лет назад, славилась своей нежной красотой, покладистым характером и безупречной добротой, которую ощущали на себе окружавшие ее люди. Она успела дотронуться до душ многих, прежде чем улететь одной холодной ночью из золотой клетки от человека, который растоптал ее доверие и сердце. Ее муж Сэйджи многие годы не мог оправиться от потери единственной женщины, которую любил, но время потихоньку делало свое дело, затирая в памяти ласковую улыбку и ярко-карие глаза, которые в последние годы жизни часто опухали от слез. Тяжелые мысли прорывались наружу лишь в те минуты, когда Комацу садился за стол с кувшином теплого сакэ в руках, или же когда он смотрел на свою названную племянницу. Точнее не только на нее, но и на молодого Асакуру, с которым Юи связывала незримая и непонятная старому самураю нить. Дочка Такаяма Акиры казалась такой же наивной и светлой, какой когда-то была Мэйко, да и по красоте она ни в чем не уступала последней. Стоило Сэйджи впервые за долгое время увидеть повзрослевшую девушку в доме Кэтсеро полгода назад, как подавленные воспоминания вспыхнули в его голове подобно огню, охватившему пересохшее дерево. Вместе с памятью проснулись и неприличные желания, а также злость, которая предназначалась Мэйко за то, что та посмела умереть и оставить его доживать свой век в одиночестве. Разве он был так не прав, выполняя приказ сюзерена? Семья Миямото, в которой родилась его жена, была уличена во взяточничестве высшим чинам и подготовке к перевороту, за что и была приговорена к истреблению, как позор нации. Мэйко повезло, что клан Комацу встал за нее горой, убедив тогдашнего сёгуна в том, что она — часть их семьи и никак не связана с преступлениями, которые совершили ее родственники. Желая удостовериться, что наследник клана Комацу говорит правду, а не просто покрывает возлюбленную, сюзерен приказал ему отрубить головы всем провинившимся, среди которых оказались не только родители Мэйко, но и ее братья и сестры, некоторым из которых едва исполнилось пять лет. — Я сделал это ради того, чтобы защитить тебя! — Заявил Сэйджи той ночью, возвышаясь над рыдающей на полу женой. Больше он не услышал от нее ни одного слова. Ни доброго, ни яростного, ни безразличного. Он словно перестал существовать для Мэйко. Подобное отношение приводило Комацу в ярость: мужчина все чаще срывался на девушке, обвиняя ее во всех неудачах, что постигали его, однако та сидела молча и ровно, подобно струне, безразлично глядя перед собой. Но, несмотря на ее холодность, Сэйджи по-прежнему любил и желал свою жену. Насилие он не применял, это казалось ему дикостью, достойной только животных, да и в этом не было нужды. Мэйко никогда не сопротивлялась ни единому его страстному порыву, лишь закрывала глаза и молилась про себя, надеясь, что вскоре мужу надоест ее безучастность, и он найдет себе любовницу. Горькие слезы, катившиеся по бледным щекам в те минуты, когда Комацу овладевал ей, и искусанные в кровь губы до сих пор снились ему в жутких снах. Три года Мэйко терпела его присутствие, мечтая, что однажды он оставит ее, но, в конце концов, решилась уйти сама. Все так же молча и безучастно. Увидев ее все еще теплое тело спустя час после родов младшего сына, Сэйджи впал в транс, отказываясь верить в произошедшее. Она не могла оставить его, ведь они так любили друг друга. Около месяца тогда еще молодой самурай просидел возле ее тела, не давая разрешения на сожжение, и наблюдал, как плоть некогда чистой и искренней девушки гниет на его глазах. Почему Мэйко ненавидела его? Кто настроил ее против него? Мужчина искал ответ многие месяцы, пока однажды не столкнулся с неприятной правдой — он сам заставил жену возненавидеть его. Своим эгоизмом и любовью Комацу отравил ее красивую душу, понудив возжелать смерть. С тех пор в нем жили лишь холод и безразличие ко всему, что его окружало. Служанка, любившая его с юных лет, не смогла залечить рану в душе, как и ребенок, рожденный от этой ошибочной связи. Когда девочка умерла спустя месяц после рождения, Сэйджи выдохнул от облегчения: видеть перед носом последствие минутного помутнения рассудка ему не хотелось. Достаточно было и сыновей, которые каждый день пробуждали воспоминания о тех счастливых годах, что он провел вместе с Мэйко. И вот, спустя многие-многие годы в поместье ненавистного всеми клана Асакура Комацу Сэйджи повстречал юную Такаяму, дочь своего лучшего друга, которая смогла одним взглядом разогнать смуту, царившую в его душе. Любовью это назвать было нельзя, скорее Юи воплощала в себе тот самый чудесный образ Мэйко, которая умерла за много лет до ее рождения, но по которому мужчина истосковался. И смотрела она на него с той же настороженностью в глазах, которая часто проскальзывала во взгляде Мэйко после того, как муж совершил непоправимое. Легкое недовольство у Комацу вызывало упрямство юной племянницы, которое никак не вязалось с его воспоминаниями о жене. Молодая девушка отличалась не самым покладистым характером, что, по всей видимости, отчасти поощрялось самим Асакурой. То, как отчаянно Юи пыталась защитить свою служанку Реико от расправы, ясно показало Сэйджи, что племянница готова до последнего вздоха бороться за то, что ей дорого. Мэйко же молча стояла на крыльце, наблюдая, как меч мужа лишает жизни ее родных. Юи не стеснялась обвинять дядю в предательстве ее отца, в то время как Мэйко не говорила ни слова и терпела его три года. Юная Такаяма, определенно, казалась сильнее его жены, но все еще оставалась до смешного наивной и ранимой. Особенно странно было видеть рядом с девушкой Кэтсеро, чьи моральные устои шли вразрез с принципами жены. Его жестокость и властность, которые то и дело замечал Комацу во время подготовки к войне, ярко контрастировали с мягкостью Юи, раня ее. В больших карих глазах Такаямы нередко виднелись слезы, вызванные поведением мужа, но, в конце концов, она находила в себе силы простить его. Сам же Асакура порой испытывал чувство вины, замечая ее разочарование, но столь же упрямо не желал меняться, что полностью поддерживал старый самурай. Тот видел в наследнике клана Асакура воина, которому суждено занять высокий пост, однако, считал мужчина, чтобы удостоиться места даймё, Кэтсеро придется для начала полностью подчинить себе жену. Сломать ее. Если молодой самурай с такими серьезными целями, как у него, дает себе слабину в отношении глупой девчонки, как сможет он управлять землями и армией? «Я никогда себе не позволял подобного», — твердил самому себе Сэйджи, сидя на холодном дзабутоне под крышей военной палатки, что стояла посреди поля. Вокруг его временных покоев то и дело сновали десятки человек, устанавливая снаружи новые палатки и формируя военный лагерь. Армия Комацу пополнилась за прошедшие дни почти на десять тысяч человек: соседи из близлежащих провинций выступили в поход вместе со своим новым предводителем, напуганные вестями о сожженных деревнях и убитых мирных жителях. Однако людей все еще было недостаточно. Токугаве принадлежала вся страна, а что принадлежало ему? Шестьдесят тысяч человек — армия внушительная, но не победоносная, тем более что, в распоряжении сёгуна были лучшие воины. Вести от Асакуры, который в этот момент должен был идти навстречу приближающемуся врагу, приходили не обнадеживающие. Вассал воочию убедился в огромной численности сёгунской армии, которая спешно двигалась на запад страны, чтобы через пару дней столкнуться в кровавой битве с самураем-предателем. Интересно, кто сумеет вернуться живым с этой войны? Может ли так подшутить судьба, что именно человек, развязавший ее, навеки останется в этом поле? «Я ни за что не погибну. Страна будет моей, за это я перегрызу глотку любому», — старый самурай стиснул зубы и прикрыл глаза, устав наблюдать за бегающими снаружи вассалами. Комацу надеялся вызвать из глубин своей памяти улыбающееся лицо Мэйко, но вместо этого увидел лишь темноту, отчего сердце в груди рухнуло. Даже в его воспоминания она не желает приходить. — Комацу-доно, мы почти закончили с установкой лагеря, — прорвался сквозь тьму голос немолодого воина, который, согнувшись, вошел в палатку и присел на землю. Недовольно выдохнувший Сэйджи приоткрыл черные глаза и взглянул на невысокого мужчину, чье желание выслужиться было несложно заметить. Ничего удивительного, многие из воюющих на стороне Комацу воинов надеялись на то, что с приходом нового правителя они получат место под солнцем. — Хорошо, как поставите последнюю палатку, разберитесь с оружием. Каждый должен быть обеспечен хорошей катаной, крепким луком и надежным копьем. — Негромким голосом распорядился седоволосый самурай и махнул было рукой, давая приказ оставить его наедине со своими мыслями, но внезапно вспомнил об очередном отчете, который должен был прийти от Асакуры. — Есть какие-нибудь новости от Кэтсеро? — Нет, господин, Асакура-доно уже пару дней молчит. Как бы чего не случилось, — покачал головой подчиненный и поджал губы. По-видимому, его отсутствие вестей тоже не радовало. — Вот оно что, жаль. Сообщи мне, как только придет письмо, — с минуту подумав, пробормотал Комацу и на этот раз окончательно и бесповоротно отправил воина восвояси. «Не мог же этот наглец предать меня?» — Вопрошал к себе мужчина, вновь оставшийся один в покоях. Нет, о подобном наследник бы и думать не стал. В конце концов, в руках его нынешнего хозяина была самая большая ценность, оставшаяся у Асакуры. Успокоив себя этой мыслью, Сэйджи выдохнул и похвалил себя за то, что сумел пресечь попытку бегства юной племянницы. Случись подобное, и вассалу бы ничего не стоило вновь переметнуться. Однако в глубине своей души старый самурай знал, что не только желание держать в узде Кэтсеро двигало им, когда он узнал от Аски о плане ее зятя. Комацу не желал отпускать Юи до тех пор, пока не поймет, что же за странное и душащее его чувство вызывал ее облик. Насколько она похожа на Мэйко? Действительно ли между супругами настолько прочные и доверительные отношения? Сможет ли Такаяма-младшая в очередной раз собрать свое сердце по кусочкам, когда ее мужу будет отдан судьбоносный приказ, или же отвернется от него подобно Мэйко? Сэйджи хотел бы это узнать. Возможно, это успокоит его душу или же разбередит еще сильнее, но он должен знать. И как удачно, что одним приказом можно убить сразу двух зайцев — получить доказательство преданности Асакуры Кэтсеро и помочь ему полностью подчинить жену своей воле. Вот только не дрогнет ли его рука? «Нет, не дрогнет», — был уверен седоволосый мужчина, успевший за несколько месяцев изучить наследника. Слишком уж тот был честолюбив и жаден. Оставалось лишь выиграть войну и тогда в его власти окажется каждый житель этой страны. А уж людьми-то Комацу умел распоряжаться, как никем другим. «Осталось совсем немного до того дня, когда я поселюсь в замке сёгуна».
Примечания:
Подумала, что неплохо было бы попытаться раскрыть второстепенных героев.
Буду рада отзывам и критике! :)
