Цветок на лезвии катаны. Книга 1

      Весть о сокрушительном поражении Комацу Сэйджи во время его первого же столкновения с армией Токугавы волной пронеслась по стране. Насмехавшиеся прежде над сёгуном крестьяне, торговцы и прочие низшие слои резко замолкли, со страхом ожидая окончательного разгрома восставшего самурая. Их надежды на счастливую жизнь под началом старого воина оказались растоптаны, как и основная часть вассалов Комацу.       Никто больше не верил в то, что он сможет сместить своего врага и завоевать титул сёгуна. Только чудо способно было вернуть Сэйджи контроль над ситуацией, но чудес, как прекрасно знали все, кто перебивался от урожая до урожая, не бывает. Сам же седовласый самурай пребывал в растерянности и недоумении из-за того, как могла удача отвернуться от него. Потеряв большую часть войска, он почти утратил присутствие духа и пытался судорожно придумать ловушки и хитрые маневры, призванные разгромить Токугаву, но все было напрасно. Примитивные идеи не находили отклика ни у вассалов, чей боевой дух пал, ни у самого Комацу, из-за чего армия вынужденно отступала, позволяя противнику громить деревни на пути следования.       Разумеется, потери самого Токугавы Мацуо также были внушительны: в первой битве он потерял четверть своих людей, многие из которых считались великими воинами. Впрочем, сёгун нисколько не огорчался гибели вассалов, считая их жертвами, которые должны быть принесены в угоду его правлению. К тому же, чем больше воинов погибнет, тем меньше ему придется выплачивать долгов по окончанию войны, что было только на руку.       Положение Токугавы можно было назвать если не доминирующим, то вполне устойчивым, в отличие от почти что сломленного врага. Армия сёгуна без остановки гнала противников на запад, захватывая в плен и убивая их, не позволяя Комацу дать достойный отпор. «Боги, наконец, обратили свой взор на меня», — самодовольно усмехался Мацуо, предчувствуя грандиозную победу. Разочаровывало его лишь одно: отутствие вестей от Накамуры Акэти.       Токугава надеялся на то, что к моменту, когда армия сёгуна ворвется на земли, которые на протяжении десятилетий находились под контролем Комацу Сэйджи, заложники в лице Юи и маленького ребенка уже будут в его руках. Таким образом он смог бы пресечь любую попытку сопротивления со стороны Асакуры. После возмутительного нападения на него в собственном лагере правитель начал размышлять о том, что молодой самурай представляет для него ничуть не меньшую угрозу, чем Комацу, а то и гораздо, гораздо большую.       «Мне нужна та девка!» — скрипел зубами мужчина, чье терпение иссякло. Значит ли молчание наемника, что Кэтсеро все-таки удалось вырвать родных из цепких лап? Наверняка так и есть, иначе Акэти убил бы заложников, как только войско Комацу напало на Токугаву. Стоило Асакуре выйти за пределы лагеря Сэйджи, как шпион Мацуо спешно отправил своему господину письмо, в котором говорилось, что молодой глава клана объявлен предателем и клятвопреступником. Прочитав донесение, мужчина расхохотался в голос, пораженный выбором Кэтсеро.       Однако он считал, что ему еще непременно предоставится шанс отомстить клану Асакура. Как только Токугава вернет себе полный контроль над страной, он объявит некогда великий род незаслуживающими доверия выродками и приговорит их к истреблению. Вот тогда им негде будет скрыться. На них будут охотиться, идти по следам и, в конце концов, казнят. Страна будет праздновать их смерть днями, неделями, месяцами. Думая об этом, Мацуо заходился в смехе, который вызывал косые взгляды вассалов.       Да, он сошел с ума. Болезнь захватила его разум бесповоротно, но, считал Токугава, он проживет и так. Повеселится. Теперь ничто не сдерживало его садистские наклонности, что оказалось как нельзя кстати на войне. Он удовлетворял свою жажду тем, что собственноручно казнил жителей деревень, топил руки в крови неверных, добираясь до самых внутренностей. Каждый раз Токугава воображал, что его пальцы выдирают сердце из груди не безвинного крестьянина, а Комацу Сэйджи. Вспарывая живот воинам противника, он любил представлять, что на их месте Асакура, которого он убивает раз за разом с криком, срывающим горло. А насилуя и убивая совсем молодых девушек, а то и девочек, Мацуо думал ни о ком другом, кроме как о Юи, чью нежную красоту ему хотелось выжечь.       «Ничего», — успокаивал себя сёгун после очередного видения, — «все еще будет. Никто из них не уйдет от моей мести». Уезжая из разрушенной деревни, он поджигал дома вместе с жителями, чтобы на землях Комацу не осталось ни травинки, ни косточки. Мужчина желал уничтожить любое напоминание о враге, а затем, после окончания войны, воздвигнуть на костях убитых им людей замки и храмы, названные его именем.       «Так и будет», — бормотал он себе под нос, взбираясь на коня. На пути Токугавы теперь стояла лишь одна деревня, отделяющая его от решающей битвы и, соответственно, от господства над страной. — «Ты, наверняка, где-то там, Асакура. И я найду тебя».

***

      Погода на западе страны переменилась столь же неожиданно, как и удача отвернулась от Комацу Сэйджи, который пробыл любимцем богов весьма недолго. Проливные дожди обрушились на еще недавно благоухающие земли, переполняя реки и размывая дороги. Громкий шум потревоженного ливнями леса не стихал ни днем, ни ночью, а резкие порывы холодного ветра, будто злорадствуя, кусали за пятки жителей, успевших расслабиться с приходом тепла.       Пересуды о том, что непогода — признак гнева богов, звучали и в маленьких деревеньках, и в крупных городах, наталкивая страшащихся будущего людей на предательские мысли. Ночами, засиживаясь в своих ветхих домишках в кругу близких, соседей и друзей, крестьяне рассуждали, как же глупо и спешно они отвернулись от своего истинного господина — Токугавы. Страх заставлял их придумывать оправдания самим себе и сёгуну, которого еще месяц назад они ненавидели всей душой.       Токугава не думает о своем народе, ругались жители страны. Токугава живет только ради того, чтобы наполнять живот яствами, пить, да ублажать себя, судачили люди. Токугава достоин смерти, выносили вердикт они. Но Токугава жив. И продолжит править, если только некое чудо не обратит удачу на сторону его врага. Однако, чудес ведь не бывает, напоминали себе люди, живущие от войны до войны. Чудес не бывает. А это значит, что жителям придется найти благовидный предлог, чтобы терпеть правление Мацуо еще на протяжении десятка лет.       Впрочем, если большая часть страны рассуждала именно так, пораженчески, то маленькая деревня, которая долгие-долгие годы находилась под контролем клана Комацу, вовсе не собиралась сдаваться на милость богам. Те ошибались, утверждали крестьяне и торговцы, кузнецы и даже владелец единственного «веселого дома». Прощать Токугаве Мацуо все беды, что рухнули на их головы из-за него, они считали кощунством и неуважением к тем невинным, которых он погубил.       На сердце каждого деревенского жителя продолжала кровоточить рана, открывшаяся после зверского нападения Накамуры Акэти на их земли. Похороны двух маленьких детей — трехлетней девочки Мичико и пятилетнего мальчика Хироши — прошли под громкие рыдания не только их родителей, но и всех, кто хоть раз видел их бегающими по улочкам с громким смехом. Смерть, порой представляющаяся незнакомым с ней людям чем-то красивым и романтичным, в этот раз показала свою омерзительность, забрав тех, чьи души были наполнены жизнью.       Юная дочь самурая, Асакура Юи, с переполненными скорбью глазами сидела на голом полу чужого дома, наблюдая за монахом, еле слышно читавшим молитву над телами детей. Над пугающе крохотными телами. Подумав об этом, девушка сделала судорожный вдох и вцепилась тонкими пальцами в белое кимоно, такое же чуждое, как и все вокруг. Ее никто не ждал на похоронах, никто не приглашал. Люди, поглощенные своей печалью, лишь изредка бросали на нее осуждающие взгляды, проклиная незванную гостью про себя, но не вслух. Они бы не посмели обвинить ее в гибели детей, глядя в глаза. И дело было вовсе не в крестьянской нерешительности, а скорее в самурае, чей острый взгляд ни на мгновение не выпускал девушку из виду.       Асакура Кэтсеро — теперь жители знали его в лицо — сидел по левую руку от молодой жены и со строго сжатыми челюстями смотрел, как закончившие отпевание монахи принялись облачать холодные трупы в белые одеяния. После этого, знал мужчина, они дадут скорбящим возможность проститься с детьми навсегда, а затем понесут тела на сожжение. Как бы печально это не звучало, но с похоронными обрядами глава семьи был знаком слишком близко.       Смерть, как таковая, никогда не пугала его. Было ли это безразличие следствием сурового воспитания или постоянного ощущения присутствия смерти, но мужчина не находил в ней ничего отвратительного, а относился как к части жизни. Рано или поздно, думал он, каждый человек, будь то богач или бедняк, великий воин или же жалкий ронин, увидит снисходительную улыбку смерти.       Однако, несмотря на равнодушие к трагизму, к которому приводила чья-либо гибель, наблюдать за похоронами детей, пусть и незнакомых, было неприятно. Особенно сейчас, когда его собственный сын находится за десятки, возможно, сотни километров от него. Три и пять лет, повторил про себя Асакура и еще крепче сжал зубы. Возраст, когда дети еще не переступили ту мистическую черту между миром живых и миром богов. Последние забрали их обратно, желая пощадить и спрятать от жестокого мира, сотворенного руками тщеславных взрослых.       — Мичико, девочка моя… — залепетала сидевшая меньше, чем в полуметре от тела дочери женщина, нарушив священную тишину в комнате.       Безутешная мать в старом застиранном кимоно грязно-белого цвета протянула дрожащую руку перед собой, чтобы убрать с белого лба девочки неровную челку. Увидев это, Юи приложила ладонь к губам и спешно зажмурилась, стараясь не расплакаться на виду у всех. Горячие слезы подступили к глазам, а в горле встал ком, не позволяющий девушке сделать глубокий вдох. Однако, как бы не пыталась Такаяма скрыть чувства, маленькие слезинки, все же, выскользнули из-под дрожащих ресниц одновременно с тихим всхлипом, вырвавшимся из груди.       Сидящий рядом с женой Кэтсеро внутренне напрягся, когда с десяток пар глаз обратили на нее свое полное внимание. В их взглядах виднелись осуждение и презрение, так хорошо знакомые самому молодому самураю, но к которым отнюдь не была готова Юи. Впрочем, стоило мужчине ответить любопытствующим вопросительно приподнятой бровью, как люди в испуге отвернулись, опасаясь гнева самурая. Если бы он был не на детских похоронах, то, наверняка, позабавленно хмыкнул бы, однако здесь не было желания даже лишний раз вдыхать запах едких благовоний, которые поглощали дух гниения.       Мать Мичико и сломленный отец Хироши все не замолкали, причитая над телами детей, отчего цвет лица Такаямы становился все бледнее и бледнее. Ей хотелось подойти к безутешным родителям, попросить у них прощения за страшную беду, которую она на них накликала, возможно, даже извиниться за то, что сама она по какой-то нелепой шутке судьбы выжила. Когда девушка положила руку на ноющее в груди сердце, Асакура коснулся ее локтя, одним лишь взглядом веля подниматься и уходить.       Сопровождать тела на сожжение Юи бы не смогла, слабость по-прежнему не покидала ее, и лицезрение чужих страданий на пару с самобичеванием вовсе не помогали девушке набраться сил. Не обращающий никакого внимания на бедняков Кэтсеро, не слишком церемонясь, встал с пола и подтянул за руку жену, чьи большие карие глаза виновато воззрились на людей вокруг. Сказать им было нечего, а если и было, то Такаяма не могла найти в себе смелости вымолвить и слово, поэтому она ограничилась низким поклоном и полным грусти прощальным взглядом. Никого из этих людей ей не суждено больше увидеть.       Дочь самурая послушно проследовала на улицу за высоким мужем, едва поспевая за ним, решительно шагающим по мокрой земле. Некогда голубое небо заволокло темными тучами, только что закончившими орошать земли внизу. Не доносились до деревни и радостные щебетания птиц, которые еще недавно распевали песни, летая между полуразрушенными домишками. Девушка слышала только стон ветра, обжигающего своим холодом запястье и щикотолки, неутихающие рыдания позади и глухой звон кирасы* впереди идущего Асакуры.       Смотря на его широкую спину, скрытую под тяжелыми черными доспехами, Юи виновато молчала. Мужчина пребывал в дурном расположении духа с самого утра и был неожиданно холоден по отношению к жене, которую спас накануне. Все его мысли были заняты поисками Кичиро, которого Такаяма столь необдуманно отдала чужой женщине, а посещение похорон окончательно испортило настроение. Тем не менее, девушка корила себя не меньше, чем муж, а то и больше. Каждую минуту она обращалась к богам с молчаливой мольбой привести их к сыну, хотя сердце было во власти страха не найти его вовсе.       — Жди здесь, — велел внезапно прозвучавший хриплый Кэтсеро. Пара остановилась на крыльце дома Кобаяши Йосукэ, в котором звучали тихие детские голоса. Юи хотела было войти внутрь, но самурай коротко покачал головой, не позволив ей отодвинуть сёдзи. — Хватит. Никаких бесед с бедняками. Стой здесь и жди.       Оробевшая от сурового голоса Такаяма чуть приоткрыла губы, но не решилась выдавить из себя и слова. Она не имела права с ним спорить. Больше нет. Не после того, как ее уверенность в правильности своих поступков привела к череде трагедий. Впервые со дня свадьбы девушка заметила, насколько взрослым по сравнению с ней был мужчина. Не удивительно. Когда она только родилась, Асакура уже вовсю постигал азы военного дела, а когда ей исполнилось шесть лет, он отправился на первую войну. Теперь же, стоя перед ним, Юи чувствовала себя наивным ребенком, которого старшие отчитывают за проступки. Вот только проступки ее были совсем не детские.       — Да, господин, — только и смогла вымолвить она и склонила голову, демонстрируя полную покорность.       Удовлетворенный ее послушанием Кэтсеро поджал губы и, отодвинув перегородку, вошел в чужой дом. Звон мальчишечьих голосов, доносящийся из глубины домишка, затих, на смену ему пришла напряженная тишина. Такаяма не слышала, о чем именно переговариваются трое мужчин внутри — ее муж, Иошито и сам хозяин дома, Кобаяши, — но тон братьев Асакура подсказывал, что беседа велась весьма прохладно. Кеничи и Сабуро молчали, боясь внезапно появившихся на пороге самураев, а торговец с грустью поддакивал на каждую фразу Кэтсеро. К собственному сожалению, Юи сумела разобрать лишь один ответ Кобаяши, последовавший за равнодушным вопросом ее мужа: он и дети останутся в деревне, несмотря на беду, что движется на них.       В этот миг девушке захотелось позабыть о покорности и ворваться в дом, чтобы умолять спасшего ее мужчину бежать, как можно дальше, но стоило ей набраться смелости и протянуть руку к сёдзи, как та резко отъехала в сторону. На пороге показался Асакура-старший, недовольно приметивший ее пальцы в сантиметре от перегородки. Следом за ним на залитую сумеречным светом улицу вышел Иошито в точно таких же доспехах, как у брата. Волосы его были небрежно собраны в хвост, а вместо сакаяки** от лба до самого затылка тянулась щетина отросших волос. Коротко взглянув на взволнованную невестку, Асакура-младший состроил гримасу. Он тоже винил ее в исчезновении племянника.       — Постойте! Возьмите это в дорогу, пожалуйста, — разбил напряженную тишину между родственниками голос Йосукэ, выбежавшего на крыльцо с плотно набитым узелком. — Здесь немного еды, вода, капелька сакэ. Лишним в дороге не будет, уж поверьте.       — Спасибо, — благодарность Кэтсеро хоть и могла показаться сухой, но и застывшая рядом Юи и хмурый Иошито знали, что подобные слова даются ему не так легко. — Не только за это.       На круглом лице торговца родилась скромная улыбка, когда он заметил быстрый взгляд самурая на юную жену. Та же, однако, ничего не поняла и виновато опустила красивые карие глаза в землю. Она слышала, как за спиной Кобаяши шебуршат Кеничи и Сабуро, но посмотреть на детей не решалась, опасаясь испытать горечь расставания.       — Юи-сама, берегите, пожалуйста, эту чудесную подвеску. Она защитит вас, — негромко обратился к Такаяме пухлый мужчина и кивнул на кулон, серебряная цепочка которого едва выглядывала из-под белого кимоно. — Я буду молиться всем богам о вашем благополучии.       Девушка, растроганная добрыми словами торговца, сглотнула вставший в горле ком и взглянула, все же, и на мужчину и на детей, рискуя ранить свое сердце еще больше. Йосукэ держал за руку младшего сына и смотрел на смущенную Юи взглядом, полным печали. Возможно, он думал о том, что они больше не встретятся? Скорее всего, так и будет. Жизнь поведет их совершенно разными путями. Или же смерть. При мысли о том, что людей, стоящих в метре от нее, очень скоро может не стать, душа заныла.       — Я молю вас, уходите из деревни, — произнесла Такаяма взволнованным голосом, но в ответ услышала грустный смешок торговца, отрицательно покачавшего головой. — Здесь очень опасно, вы можете погибнуть, как вы не понимаете?       — Я понимаю, госпожа. И мальчики тоже. Но… Наш дом здесь, не где-то на севере или на юге. Здесь. Здесь похоронена моя жена, здесь прошла вся моя жизнь. Если здесь же она и закончится, что же, я не буду против, — до жути спокойным тоном заявил мужчина, повторяя ответ, который дал Асакуре на такой же совет. — Вас не должны беспокоить судьбы таких ничтожных людей, как мы, госпожа. Отыщите своего малыша, переждите где-нибудь войну, а затем живите жизнью, полной радости и любви. Не думайте о нас. Мы всего лишь простолюдины.       — Вовсе нет! — начала было спорить Юи и даже сделала шаг вперед, но грубая хватка Кэтсеро не позволила приблизиться ни на миллиметр.       — Он прав. У нас есть другие заботы, — процедил во всеуслышанье глава семьи, нисколько не заботясь о том, как это могло прозвучать для торговца. — Не вынуждай меня применять силу.       Юная девушка посмотрела в глубокие черные глаза Асакуры, отражавшие его строгость и требовательность. Пальцы на предплечье жены сжались крепче, чтобы показать решительность, с которой он собрался ее уводить. Вырваться из цепкой хватки было невозможно, а предплечье тут же начало болеть из-за силы, с которой Кэтсеро удерживал Такаяму.       — И вы позволите им остаться здесь на верную смерть? — не веря, прошептала Юи, чьи глаза распахнулись от осознания его безразличия. — Они спасли меня. Рискнули жизнью, желая спрятать. А вы просто так уедете?       — Я благодарен Кобаяши за твое спасение, но на этом все, — ледяным тоном ответил мужчина, усилив хватку, словно боялся, что девушка выскользнет из рук. Он чувствовал, что она ускользала от него, но отнюдь не физически. — Мы на войне, Юи. Не время спасать других, надо спасать себя.       — Но они спасли меня! — воскликнула она и топнула от досады ногой, подняв столп пыли, тут же окутавший самурая по пояс. — Вы не можете…       — Госпожа, пожалуйста, не нужно спорить! — прервал ее возмущение торговец, сам сделавший шаг вперед и виновато сложивший руки перед собой. — Асакура-сама совершенно прав. На войне каждый сам решает, как защищать себя и близких. Мое решение таково, с этим ничего нельзя поделать. Езжайте, не думайте о нас.       — Но… но… — Юи хотела придумать аргумент, способный заставить Кобаяши передумать и заявить, что он отправится с детьми, как можно дальше, чтобы спастись. — Прошу, одумайтесь!..       — Хватит, — терпение Кэтсеро иссякло вмиг, и он двинулся с крыльца, грубо таща за собой Такаяму.       Та попыталась вырваться из хватки, не оставляя надежду убедить Йосукэ, но тем самым сделала только хуже: разъяренный ее непослушанием муж обхватил хрупкую девушку за талию и приподнял над землей. Нести брыкающуюся девчонку на руках оказалось куда как проще, чем волочить ее по земле.       Непривычно молчаливый Иошито с толикой иронии посмотрел на невестку, которая так и не изменила себе. Он-то делал ставку на то, что после истории с похищением она осознает последствия своего своеволия, но нет. Такаяма отчаянно продолжала нарушать правила и границы дозволенного, что вызвало в груди парня неясные чувства. Не симпатию или любовь, нет. А раздражение смешанное с восхищением. Юи сердила своей, казалось бы, детской наивностью, глупостью, верой в то, что мир похож на сказку, хотя на самом деле он напоминал Ад. Тем не менее последовавший за родственниками Асакура-младший знал, что невестка не была ни наивна, ни глупа. Она была чиста. И заражала своей чистотой помыслы сухих и бездушных людей вроде Кэтсеро и его самого, которые имели неосторожность приблизиться к ней. Подобное влияние восхищало.       В конце концов, Такаяма ощутила полноту своего бессилия и перестала вырываться из объятий мужа, которые напоминали мертвую хватку. Она позволила ему поставить за нее точку и увести к хорошо знакомому ей гнедому коню. Несчастное животное, измотанное хозяином, успело лишь немного поесть и поспать, поэтому когда Асакура-старший в очередной раз оседлал его, конь возмущенно фыркнул. Юи, не сопротивляясь более, покорно села перед мужчиной, сильная рука которого снова обвила узкую талию.       Обрамленные черными ресницами глаза, медленно наполняющиеся слезами, с искренней благодарностью и болью глядели на Кобаяши и мальчиков. Кеничи и Сабуро были огорчены и напуганы, она ясно читала это в их глазах, однако утешить детей была не в силах. Властная рука на ее животе не позволит сделать лишнее телодвижение. Кроме того, всякий раз, когда Такаяма смотрела на чужих сыновей, в ней просыпалась болезненная тоска по собственному ребенку. Как бы ни был жесток Кэтсеро, он прав. В первую очередь они должны позаботиться о Кичиро.       Дождавшись, пока младший брат взберется на рыжего коня, Асакура в последний раз кивнул торговцу и натянул поводья. Гнедой конь снова заворчал и неспешно двинулся в сторону, куда его направлял напряженный мужчина. Пересекая улочки небольшой деревни, молодой самурай думал только о том, каким монстром может сейчас выглядеть в глазах жены. «Нет, меня не должны волновать ее наивные ожидания!» — одернул Кэтсеро сам себя и пришпорил коня, заставляя того побежать рысцой. Тем не менее, в груди неприятно заныло, когда до уха донесся тихий плач Такаямы.       Над их головами продолжали сбиваться темные серые облака, несущие дурные вести. В момент, когда братья Асакура на всех порах пронеслись через главные ворота, тучи блеснули яркой молнией. Озарившиеся на мгновение лес и тропа перед ними тут же наполнились оглушительным ревом грома. Не желая промокнуть под ливнем, который вновь начал накрапывать на тяжелые доспехи, Кэтсеро поторопил уставшего коня. Про себя мужчина пожалел верного скакуна и мысленно пообещал тому даровать отдых после того, как ему удастся отыскать сына.       Удастся ли? В их распоряжении было не более двух суток, в течение которых самурай был обязан найти Кичиро и успеть укрыть жену и ребенка. Он почти затылком ощущал, как враги дышат ему в спину, а стоило сомкнуть прошлой ночью глаза, как разум сыграл с ним злую шутку. Полночи, пока Асакура-старший набирался сил на пыльном полу, ему снилось расплывающееся в улыбке лицо Токугавы. Торжествующая гримаса, искривившая отекшее лицо сёгуна, пробирала до дрожи даже того, чья жизнь была связана со смертью и болью.       В том сне, вспоминал Кэтсеро, не было ничего и никого, кроме его бывшего хозяина. Однако отчего-то молодой самурай знал, чувствовал, что непоправимое уже свершилось. Из-за ярости, обуявшей его в странном кошмаре, мужчина спал беспокойно и наутро, проснувшись, понял, что состояние нисколько не улучшилось. «Чем видеть столь дурной сон», — злился он, вдыхая запах мокрой земли, — «лучше бы я отправился на поиски Кичиро».       Всадники с громким топотом лошадиных подков неслись по мрачному лесу, шебуршащему из-за сильного ветра и обрушившегося на деревья дождя. Крупные капли изредка пробивались сквозь бесконечные листья и ветки, оставляя мокрые пятнышки на белом кимоно Юи, которая вновь почувствовала себя заложницей. Тяжелая и властная ладонь мужа прижимала ее к черным пластинам доспехов, которые обжигали своим холодом. Она не была свободна. Даже если ее любили, даже если заботились, юной девушке никогда не дозволяли творить вольности. Ни в отцовском доме, ни в доме Асакура.       Была бы она свободна, вольна делать все то, что считает правильным, тогда, непременно, все было бы иначе. «Обязательно, так и было бы», — уверяла себя Юи, с обидой поджимая губы. Но спустя несколько минут сомнение пустило в душе корни: а как, все-таки, поступила бы она? Был бы выбор, свадьба с Асакурой не состоялась бы, отцу незачем было бы погибать, мать не попалась бы в капкан Токугавы, из которого выбралась искалеченной. Реико жила бы в доме ненавистного семейства и дальше, ведь ей не пришлось бы делать выбор между хозяином и родителями. Кажется, все могло бы сложиться как нельзя лучше, так? Впрочем…       Дрожащая на прохладном ветру дочь самурая прикрыла глаза, пытаясь представить себе жизнь, которой могла бы жить. У ее отца было много претендентов на руку дочери, один чванливее другого. Мало кто из них отличался хоть толикой ума, большинство предпочитали пропивать оставшееся у семьи богатство и славились неблаговидным интересом к дамам из «веселого квартала». После проигрыша Акиры Юи могла не рассчитывать на брак с обеспеченным и высокопоставленным мужчиной. Их род выжил только благодаря памяти о величии ее отца.       Не Асакура, так другой. Получив отказ дочери, Акира без зазрения совести отдал бы ее тому, кто согласился бы дать лучшую цену. Как жила бы она тогда? Что испытывала бы, через силу согревая постель того, кто, возможно, оказался бы в четыре, а то и в пять раз старше нее? С трудом, но девушке удалось представить лицо чужого мужчины, прикасающегося к обнаженной коже. Мысль эта вызвала в груди Такаямы такое отвращение и возмущение, что Юи распахнула глаза и неожиданно для сидящего позади Кэтсеро прикоснулась тонкими пальцами к его руке.       И Кичиро… У нее не было бы Кичиро, откажись она следовать плану отца выдать ее за Асакуру. Был бы другой ребенок, от мужчины, вызывающего у нее омерзение, но это был бы не Кичи. Не ее мальчик, который отчаянно нуждался в родительской защите. Подумав о том, что сын мог бы не родиться, Такаяма негодующе выдохнула и еще сильнее вцепилась в ладонь Асакуры на своем животе.       — Мне кажется, я поняла, что вы имели в виду, говоря про выбор, который носит «серый цвет», — нарушила внезапно долгую тишину Такаяма, обращаясь к сосредоточенному на дороге Кэтсеро. Тот промолчал, но Юи услышала шумное дыхание, зазвучавшее над ухом. — Это выбор, которого нельзя избежать. Он обязательно кому-то навредит, но при этом принесет кому-то счастье.       — Про «счастье» ты перегнула, в большинстве случаев речь идет о выживании. Но в целом ты права, — негромко ответил Асакура ей на ухо, натягивая поводья, чтобы замедлить коня. Впереди виднелся опасный овраг. Уж не тот ли, с которого он однажды чуть не слетел, торопясь спасти жену? — С чего вдруг ты решила вернуться к подобным размышлениям?       На душе у мужчины полегчало, когда Юи, наконец, заговорила с ним. Самоедские мысли о том, каким чудовищем она может его считать, на время отступили.       — Просто подумала о том, как, наверное, прекрасно быть свободной поступать так, как хочется. В соответствии со своей совестью, — промолвила юная девушка, чей голос почти потонул в яростном грохоте, пронзившем лес вокруг после очередной вспышки в небе.       — Уверена, что сумела бы смириться с ответственностью, которая приходит вместе с тем, что ты называешь «свобода»? — она услышала нотки сарказма в его тоне и хотела было ответить утвердительно, но слова застряли в горле.       Смирилась бы? Вынесла бы чужие прикосновения и поцелуи? Воспитывала бы ребенка от нелюбимого мужчины? Конечно же, да. У нее, в конце концов, больше не было бы выбора, она бы не знала о жизни, которую могла провести с Асакурой. Однако счастливой бы в той, чужой жизни она бы не стала никогда, ни на секунду. Осознание этого заставило Юи одновременно и погрустнеть и порадоваться, что из двух зол ей, действительно, досталось меньшее.       — Думаю, счастья я все равно не увидела бы, — Такаяма слегка пожала плечами и посмотрела пустым взглядом на высокие деревья, окружавшие путников, словно армия врагов.       Где-то там впереди вскоре должна была появиться крыша поместья клана Комацу, и сердце девушки сжималось при мысли, что вскоре судьба матери станет ей известна. Будет ли там Кичи? Возможно, Камэ вернулась в дом, когда опасность в лице Накамуры миновала? Дочь самурая молилась о том, чтобы ее надежды оправдались.       — Ты так хочешь быть счастливой? — строгие брови мужчины приподнялись, однако стоило вопросу слететь с языка, как Кэтсеро понял, насколько нелепо он прозвучал.       Естественно, она хочет быть счастливой, разве есть тот, кто не желает подобного? Впрочем, тут же поспешил оправдать себя Асакура, сам он никогда не стремился отыскать «счастье», не задумывался о нем, а потому мечты жены удивили его.       — Я хочу больше не испытывать боли и страха, вот и все, — призналась Юи, даже не приметившая странность заданного вопроса. — Для меня счастьем будет, если эта война закончится, не забрав у меня ни одного близкого человека. Больше я не смею о чем-либо просить богов.       Девушка не знала, к кому именно обращалась с откровением: к собственному супругу или же к богам. Если молчание последних ее нисколько не удивило, то вот безмолвие мужчины отозвалось холодком в груди. Он не мог ей ничего обещать. Вместо продолжения беседы, глава семьи пришпорил коня, идущего трусцой на последнем издыхании, и обогнал младшего брата. Там вдалеке, где заканчивалась лесная чаща, его острый взгляд приметил знакомые стены богатого поместья. Родовое гнездо Комацу не превратилось в пепелище, в отличие от дома Асакура. Подумав об этом, самурай недовольно хмыкнул. Злость на Сэйджи тлела внутри него, поэтому если бы Накамура перед уходом спалил бы все на вражеской территории, он бы не возражал.       Увидев впереди поместье названного дяди, из которого в последние месяцы ей хотелось сбежать, Юи взволнованно наклонилась вперед. Еще каких-то полчаса и душа либо разорвется на части от скорби и боли, либо преисполнится великой радостью. «Пожалуйста, пусть Кичиро будет там», — взмолилась она, прикрыв веки. Холодный ветер нещадно щипал за щеки, на которых успел выступить румянец, а волосы развевались в такт резким порывам. Ливень постепенно стихал, и когда всадники оказались на пороге лесной чащи, их встретила не стена дождя, а лишь мелкая морось.       Такаяма возжелала как можно скорее вернуться в свои теплые покои в чужом доме, почувствовать прикосновение матери к разгоревшимся от холода щекам, прижать к груди голодного младенца. Побыть наедине с Кэтсеро прежде, чем он отправится на битву, с которой может уже не вернуться. Прощание дастся ей тяжело. Тяжелее, чем месяц назад, когда он уходил с огромной армией. Тогда еще Юи могла рассчитывать на благосклонность высших сил, на удачу, которая поможет Асакуре выбраться живым с поля боя. После того, как она узнала о сокрушительном поражении дяди в самой первой битве, девушка поймала себя на мысли, что, возможно, они все уже обречены.       — Не думай о смерти, — тихим и вкрадчивым тоном произнес молодой самурай, ощутивший, как ее тело дрожит от страха. — Чем больше думаешь, тем охотнее сдаешься ей на милость.       Поместье Комацу Сэйджи было уже совсем рядом. Богатый дом глядел на путников с неожиданным холодным спокойствием. Все сёдзи были прикрыты, из глубины не доносились ни крики, ни звонкий женский смех. Есть ли там вообще кто-либо? Быть может, вся прислуга сбежала, пытаясь скрыться прежде, чем их настигнет война? Вдруг, отодвинув в сторону тяжелые плотные перегородки, они обнаружат, что в доме нет ни души? Или же они найдут одни лишь трупы?       — Мне очень страшно… — призналась через силу юная девушка, когда два коня подошли к высоким деревянным воротам поместья.       Таких мрачных чувств она никогда раньше не испытывала. Ни во время войны, на которой убили брата; ни в день смерти отца; ни даже пару дней назад, когда оказалась в руках Накамуры. В момент, когда Асакура-старший спрыгнул с утомленного коня на хлюпающую под ногами землю, Юи почувствовала, как сердце ухнуло. Как она только смела мечтать о свободе и самостоятельности? Она! Слабая и ни на что не годная девчонка. Ей не выжить без покровителей.       Стоило Такаяме спуститься вниз, освобождая от ноши лошадь, как безмолвное поместье грозно уставилось на нее сверху вниз, вызывая дурные предчувствия. Мурашки бегали по спине словно маленькие насекомые, из-за чего девушка обняла себя руками, надеясь унять дрожь. Мужчины же медлить не стали и, вынув из-за пояса длинные катаны, по-хозяйски отворили ворота, чей протяжный и неприятный скрип тут же резанул слух. Самураи пересекли порог, отделявший территорию поместья от темного леса, и уверенным шагом двинулись к темному, пугающему дому.       — Не заходи внутрь, пока мы все не проверим, — велел жене Асакура-старший, ступивший на крыльцо поместья.       Он мог и не просить ее: дочь самурая застыла, парализованная страхом. Это чувство было ей столь знакомо и столь невыносимо, что оставалось лишь стоять у самых ворот и с широко распахнутыми глазами наблюдать за фигурами мужчин. Первый шаг, второй, третий. Братья медленно приблизились ко входу и, выставив перед собой мечи, прислушались к происходящему внутри. Полнейшая тишина. Жуткая тишина. Юи вздрогнула на месте, когда Кэтсеро дернул сёдзи, отодвинув их в сторону, и попыталась было шагнуть вперед, но не сумела пересилить ужас внутри.       Боязнь немного отступила, когда девушка увидела, как Асакура проскользнул внутрь, распахнув перегородку. В длинном коридоре, где царили безмолвие и полумрак, Юи не разглядела ни обескровленных тел служанок, ни опасных чужаков, однако дрожь продолжала бить тело. Она слышала каждый тяжелый и угрожающий шаг Кэтсеро, цепкий взгляд которого, наверняка, впивался в каждую пылинку, осмелившуюся повиснуть в воздухе. Когда оба брата свернули за угол, лишив Такаяму возможности наблюдать за ними, та отчаянно замотала головой, про себя моля их вернуться. «Вдруг с ними что-то случится? Что, если это ловушка?» — подумалось юной девушке, из-за чего ей захотелось сорваться с места, чтобы последовать за мужчинами.       В отличие от стихшего ливня, холодный ветер не желал сдавать позиции и продолжал носиться между деревьями, нагнетая дурное предчувствие. Яркое солнце, когда-то дарившее тепло всему живому, было похоронено за тяжелыми тучами, только переставшими проливать горькие слезы. По хрупкому телу Такаямы прокатилась волна озноба, вызванная то ли ледяными порывами, то ли испугом, который рос с каждым мгновением, что она стояла на улице. В одиночестве. Куда же подевались все обитатели поместья?       Не выдержав неведения, Юи сжала пальцы в кулак и, собравшись с силами, заставила себя сделать несколько шагов навстречу жуткому в своей тишине дому. Еще каких-то два дня назад она бегала по двору со служанками, веселясь и громко хохоча. Теперь же девушка с трудом переставляла ноги, утопающие в вязкой грязи под ногами. «Почему они не возвращаются?» — спрашивала себя напуганная Такаяма, подходя все ближе к крыльцу. Чем больше она приближалась, тем отчетливее видела бесконечно длинный коридор, ведущий в никуда.       Неуверенно поднявшись на крыльцо, Юи услышала, как звук ее тихих шагов эхом разнесся по дому. Она помедлила, когда оказалась на самом пороге и на минуту остановилась, прислушиваясь к происходящему внутри. Как и ожидалось, немая тишина. Девушка сделала глубокий вдох и вошла в чужой дом, ощущая себя дичью, за которой терпеливо следит охотник, желающий напасть.       Стены поместья клана Комацу были, как и всегда, богато расписаны, намекая на великое будущее семейства. Пол под ногами не издавал ни единого скрипа, равно как и все вокруг, потонувшее в молчании. Не было ни одного намека на то, что в доме кипела жизнь, а она кипела бы, если бы дюжина служанок остались в доме. Значит, все они сбежали. Все до одной. Прознали про неудачи хозяина на поле боя и поняли, что отныне единственный шанс на спасение — бегство. Юи не могла судить их за страх смерти, но почувствовала обиду за то, что они бросили своего хозяина в тот же миг, как удача отвернулась от него. Почему люди всегда так поступают?       — Да как ты только посмела?! — раздался из самой глубины поместья холодящий душу крик, заставивший Такаяму подпрыгнуть от неожиданности. — Жить надоело?!       Сперва она решила, что муж разозлился из-за того, что жена не послушалась и зашла в дом, но очень быстро поняла, что Кэтсеро не было рядом. Он не мог видеть ее, а это значит, что кто-то в доме, все же, был. Кому могло не повезти попасться под горячую руку разъяренного и вымотанного поисками самурая? Несчастной Каё? Или же какой-то другой беззащитной девчушке? Или же… Камэ?       Подумав о том, что на другом конце поместья ее поиски, наконец, могут подойти к концу, Юи отбросила сковывающий ее ужас и мешающиеся деревянные гэта. Босиком девушка пронеслась по безлюдным коридорам, не обращая внимания ни на что, кроме мужского голоса впереди. Безмолвие, звучавшее в ответ на его негодование, пугало не меньше, чем полные злости восклицания. Разве было бы так тихо, если бы там была Камэ? Разве не испугался бы Кичиро угрожающего тона отца? Почему она не слышит ни плача, ни умоляющего голоса прислуги? Почему? Почему?       Ответ на леденящий душу вопрос нашелся, стоило девушке влететь на всех порах в маленькую комнатку, спрятанную в самых глубинах дома. Перегородки, открывающие вид на воющий лес, были захлопнуты, из-за чего в незнакомых покоях стояла полутьма. Едва Юи пересекла порог комнаты, как три пары глаз уставились на нее, словно на безумную. С колотящимся сердцем Такаяма скользнула взглядом по облаченным в доспехи мужчинам, которые возвышались над невольной жертвой. Но той была не Камэ. Осознание того, что ее надежды оказались напрасны, нахлынуло на юную девушку, заставив отшатнуться.       Вместо старшей служанки и маленького сына на ее руках, Юи разглядела трясущуюся на полу женщину в темно-серой рабочей одежде и… Аску. Дыхание перехватило от радости и ужаса одновременно: лежащая без сознания на толстом футоне мать больше походила на призрака, чем на живого человека. Кожа приобрела землистый оттенок, губы обесцветились, а некогда красивое лицо было обезображено глубокой царапиной, которая рассекла узкий лоб.       Взволнованная увиденным, юная девушка хотела было подойти к постели матери, но была остановлена предупреждающим цоканьем и грубой хваткой под локоть:       — Я велел тебе ждать на улице! — зашипел на Такаяму молодой самурай, еще больше разъяренный ее непослушанием.       Продолжать сердитую речь ему не пришлось: сделав неосторожный шаг, Юи охнула, когда в ступню вонзилось нечто маленькое и острое. Маленькие капли крови упали на старый деревянный пол, усыпанный крошечными осколками фарфора. Недоумевая, девушка вопросительно посмотрела на напряженно застывшего мужа и заметила, что мелкие разноцветные осколки покрывали и черные доспехи. Его мрачные глаза недовольно сверлили то брыкающуюся жену, то служанку с раскаивающимся взглядом, которая, казалось, уже приготовилась к казни.       — Что случилось? — робким голосом поинтересовалась Юи, морщась из-за режущей боли в ноге.       — Одна служанка решила, что сможет защититься от нас вазой, — сухо ответил Кэтсеро и смахнул с кирасы последние осколки. — Одна отважная, но очень глупая служанка.       Услышав угрозу в его голосе, женщина в серой одежде отползла подальше от мужчин, коря себя за ошибку. Стоило двум самураям пересечь порог запертой комнаты, как напуганная прислуга, швырнула в едва не потерявших бдительность воинов фарфоровую вазу. Удар пришелся бы прямо в голову Асакуре-старшему, если бы он в последнюю секунду не закрылся рукой. Хрупкое произведение искусства разлетелось на мельчайшие кусочки, столкнувшись с жесткими и холодными пластинами доспехов. Осколками был усыпан не только деревянный пол, но и тонкое одеяло, которым была накрыта находящаяся без сознания Такаяма Аска. Служанка же, вскоре осознав, кто перед ней, бросилась на колени, моля о прощении, однако от полного ярости вопля спастись ей не удалось.       — Я… я не знала, что это вы, Асакура-сама. Прошу, простите меня, я всего лишь пыталась защититься, — взмолилась женщина, касаясь лбом пола.       Ее надрывающийся голосок выдавал отчаяние и страх, родившийся, как только она взглянула в черные глаза молодого самурая. За все то время, что он пробыл в доме Комацу, служанка встречалась с ним лишь дважды, и оба раза произвел на нее впечатление человека, которого нужно опасаться. И стоило же ей так опрометчиво напасть на него сейчас! Не смея поднимать голову, она ругала себя и просила богов смилостивиться над ней, усмирив гнев воина.       — Защититься от кого? В доме никого и нет, кроме вас! — Кэтсеро произнес это с хорошо различимой досадой в голосе. Он рассчитывал на то, что Камэ не посмела уйти далеко и вернулась в поместье вместе с его сыном. В очередной раз эта женщина подвела их. — Куда все подевались?       — Сбежали, господин. Один торговец проезжал мимо поместья вчера, он шел на север и предупредил нас о том, что Комацу-сама… — и без того заикающаяся женщина запнулась, боясь вслух опорочить честь своего хозяина, — проиграл. Все испугались, что последуют за ним на тот свет и сбежали.       — А ты-то почему тогда здесь? — нетерпеливо спросил Асакура-старший, а затем кивнул на тещу, лежащую без сознания на футоне. — Неужто решила рискнуть жизнью из-за нее?       Юи с грустью взглянула на мать, которая никак не реагировала на громкие голоса вокруг. «Матушка, что с вами? Почему вы не приходите в себя?» Подумав о том, что мать может быть на грани смерти, Такаяма закусила губу и повернулась к мужу, однако тот не обратил на нее внимания, с подозрением изучая прислугу.       — Госпоже нужен уход, она потеряла очень много крови и ослабла. Не приходит в себя уже два дня, — бормотала в пол служанка, не видя, как с каждой секундой Такаяма-младшая становится все бледнее. — Не могла же я оставить ее в таком состоянии.       — Матушка пыталась защитить меня, вот и пострадала, — проговорила юная девушка, вторя прислуге, и прикоснулась к пальцам, что с силой сжимали узкое запястье. — Я хочу помочь ей, прошу, позвольте.       Заслышав под ухом еще один жалобный голос, Кэтсеро устало выдохнул и перевел взгляд на жену. Юи стояла в нескольких сантиметрах от него, не способная сдвинуться с места. Однако мешала ей отнюдь не крошечная царапина на ступне, а он, не желавший выпускать из мертвой хватки. После того, что произошло в деревне благодаря Накамуре, Асакура боялся, что стоит ему вновь дать слабину, как новые наёмники закончат дело, начатое Акэти. Кто знает, возможно, тот самый шпион Токугавы, о котором последний не уставал напоминать, где-то поблизости?       Однако противиться большим карим глазам, в которых читалась мольба, оказалось сложнее. За секунду оглядев крошечную комнату, мужчина счел место относительно безопасным и разжал пальцы, отпуская девушку. Он не успел и моргнуть, как Такаяма подбежала к спящей на футоне женщине, оставляя на деревянном полу едва заметные пятна крови. Наблюдая за ее хрупкой фигурой, склонившейся над беспомощной матерью, Асакура-старший почувствовал, как злость на всех, кто окружал его, тает. Даже едва не убившая братьев служанка перестала казаться провинившейся. В конце концов, женщина хотела защитить госпожу и себя, разве можно ее за это казнить?       — Подними голову, — велел прислуге низкий мужской голос. Заслышав приказ, та выпрямилась и со страхом в узких черных глазах уставилась на возвышающегося самурая. — Несмотря на попытку убить меня, я сохраню тебе жизнь, если ты скажешь, куда могла сбежать Камэ.       — Я не имею ни малейшего понятия, Асакура-сама. Мы с ней мало общались, она никогда не делилась со мной ничем, — обреченно вымолвила женщина, сжимая кулачки на коленях. — Разве что…       — Что? — тут же подхватил Кэтсеро и шагнул вперед, чем испугал служанку еще больше. Покрытая защитными пластинами рука продолжала покоиться на рукоятке катаны, намекая на то, что отвечать нужно быстро и честно. Иначе пощады можно не ждать. Даже Юи, озабоченно осматривающая синяки и царапины на лице матери, обратила свой взор на женщину. Сумеет ли она помочь им?       — Камэ часто говорила, что хотела бы жить на берегу моря. Она планировала однажды уйти отсюда и поселиться на побережье, — робко ответила прислуга и запнулась, когда Асакура-старший прикрыл глаза и крепко сжал губы. Ее слова не пришлись ему по душе. — Простите, если разочаровала…       Единственное побережье, к которому могла направиться Камэ, находилось не меньше, чем в трех днях езды по лесным тропам и горным дорогам, а уж в столь переменчивую погоду путешествие могло занять и куда больше времени. Если старшая служанка действительно направилась к морю, о поисках Кичиро можно было забыть. Им не хватит времени. Армия Токугавы, наверняка, почти на подходе к деревне с ее скорбящими жителями, небо над которой вскоре может окраситься в алый цвет.       — На берегу моря? — медленно и тихо повторила Юи, напуганная мыслью о том, что служанка могла избрать столь опасный путь. — Не может быть.       Однако Камэ, и правда, хотела жить на берегу, она сама сказала об этом юной госпоже. Вспомнив трагичный рассказ женщины, девушка покрылась мурашками и замотала головой, не желая верить самой себе.       — Нет, Камэ бы не сбежала так далеко, она знает, что мы непременно вернемся за Кичи! — дрожащий и срывающийся голос отражался от стен маленькой комнатки, которая начала расплываться перед Такаямой, когда крупные слезы вновь выступили на ее глазах. — Она бы так никогда не поступила.       — Уверена, что так хорошо ее знала? — не сдержался Кэтсеро, сжав кулаки и скрипнув зубами. — Ты доверяешь всем подряд. В прошлый раз Рейко, которой мне пришлось затыкать рот, теперь Камэ? Кто станет жертвой твоей глупости на этот раз? Мой сын?       Если бы не тяжелая ладонь брата, опустившаяся на плечо Асакуры-старшего, тот и не подумал бы прервать обвинительную речь. Поникшая и униженная Такаяма одним своим виноватым видом вызвала внезапное раздражение со стороны мужа, которое необходимо было выплеснуть. Иошито же не стремился оправдать действия невестки, наоборот, он с радостью бы присоединился к публичной порке, если бы девушка не была убита горем. Со стороны младший брат видел, как упоминание убитой служанки глубоко ранило Юи, которая была неспособна ответить на злобные восклицания мужа.       — Остынь. Ссоры и обвинения сейчас ни к чему не приведут, — заявил Иошито, переводя взгляд с брата на невестку, сжавшуюся от несправедливых слов. — Сделаем так: изучим окрестности поместья и вернемся к закату солнца. Тогда мы хотя бы убедимся, что Камэ поблизости нет.       Глава семьи, не оборачиваясь на голос брата, молча кивнул и продолжил кипеть внутри себя. Глубокие черные глаза неотрывно глядели на юную девушку на полу, которая не смела оспорить обвинения в свой адрес. Она знала, что он прав. Ее доверчивость и наивность приводят к настоящим трагедиям, он имеет право сердиться.       — Сиди здесь и не смей выходить, иначе им, — Кэтсеро выразительно посмотрел на прислугу в рабочей одежде и мертвенно-бледную тещу, — не поздоровится. Не умеешь относиться серьезно к своей жизни, так хоть научу тебя ценить чужие.       Высказав угрозу, в серьезности которой Юи не сомневалась, Асакура-старший направился на выход, махнув младшему брату. Иошито же помедлил, пытаясь осознать, что за необычное и жалкое чувство зародилось в груди при виде разбитой невестки. Жалость? Нет. Досада? Тоже не то. «Сочувствие», — нашел он ответ в следующую секунду и покачал головой, ощущая отвратительный привкус, оставшийся на языке после того, как он беззвучно произнес непривычное слово. Младший брат сочувствовал Такаяме, которая собирала все неудачи этого гнусного мира.       — Кэтсеро бывает резок, но он прав: пора тебе повзрослеть. Исправлять твои ошибки уже осточертело нам обоим, — в отличие от старшего брата, Иошито говорил мягче, хотя его слова ранили Юи так же сильно, как если бы он на нее кричал.       Юная девушка подняла покрасневшие глаза в обрамлении влажных черных ресниц, чтобы с грустью посмотреть на то, как две мужские фигуры уходят во тьму. Даже когда они скрылись за углом, дочь самурая продолжала слышать звон кирасы, и в мыслях ее спешно нарисовалось выражение лица Кэтсеро: губы его были плотно сжаты, чуть сощуренные мрачные глаза, обрамленные синяками от недосыпа, строго смотрели перед собой, а ноздри раздувались от злости на жену.       Никогда не желавшая никому зла Такаяма внезапно превратилась в изгоя для всех. Негодная дочь, плохая сестра, бесполезная мать. Непослушная жена, глупая невестка. Эгоистичная госпожа. Сердитое лицо Асакуры сменилось мягким и добрым личиком Рейко, которую она не сумела защитить. Ей бы удалось спасти девочку, если бы Юи не вздумала заговорить с ней при первой встрече. Как много, оказывается, «если бы» в ее жизни. Если бы она поступила по-другому в каждый из переломных моментов своей жизни, сразу трое человек были бы живы, а то и больше. Если бы она не струсила и вышла к Накамуре раньше, те невинные дети не погибли бы. Да, Кэтсеро не успел бы ее спасти, но, возможно, это и к лучшему?       «Как всем было бы проще жить, если бы я умерла», — поняла Такаяма-младшая, чувствуя, как внутри нее растет нечто саморазрушительное. До рождения Кичиро ее лишь однажды посещали столь темные желания — в день, когда ей пришлось открыть глаза на непреложную истину: она не в состоянии защитить тех, кого любит. Всю жизнь близкие люди заботились о ней, холили, лелеяли, а чем она отблагодарила их? Болью и смертью.       Лежащая перед Юи мать была очередным подтверждением ее собственной ничтожности. Тонкие девичьи пальцы мягко и бережно коснулись потрескавшейся кожи на лице Аски, более не отражавшее всю ту сияющую красоту, которую дочь помнила с детства. Теперь она видела перед собой растоптанную, униженную, изувеченную женщину, которая стала очередной жертвой ее глупости.       — Госпожа, вы в порядке? Хотите, я принесу вам воды? — вежливый тон служанки прервал самоуничижительные рассуждения ее госпожи.       Не найдя в себе сил подать голос, юная девушка отрицательно покачала головой и поспешила отвернуться от сочувствующего взгляда. Ей нельзя ни с кем сближаться, боги разгневаются на человека, стоит ей посметь улыбнуться несчастному. Подумав о коварном роке, что преследует ее, Юи накрыла ладонью холодную руку матери и закрыла глаза. Возможно, это последняя молитва, с которой она обратится к разъяренным богам, прежде чем ей будет суждено встретиться с ними лицом к лицу.       «Пожалуйста. Молю. Помогите моим близким, защитите их. Я не решусь более гневать кого-то, не заговорю с незнакомцами, не навлеку на них беду. Можете даже забрать мою жизнь, она все равно ничего не стоит. Укройте мою семью от взгляда смерти», — закончив молиться, Такаяма положила руку на ноющее в груди сердце, готовое остановиться от страха за родных. Не в ее силах было спасти их, оставалось лишь покорно ждать, пока кто-нибудь ответит на молитвы.

***

      В сотне километров от пустынного поместья его хозяин, Комацу Сэйджи, яростно гнал своего коня в родные земли. Ярко-алые доспехи прятали под своей тяжестью крепкую фигуру старого самурая и защищали его от длинных острых стрел, которые изредка пролетали над ним, когда враг подбирался слишком близко. Жалкое войско, состоящее из отщепенцев, преступников и трусливых ронинов, уменьшилось вполовину: кто-то пал в битвах, как настоящий воин, а кто-то поспешил сбежать, когда понял, что выбрал не ту сторону.       Мужчина гнал вперед мощного жеребца, кипя от злости и негодования. Что за слабаки и трусы ему достались! Как смели они покинуть его! Ничтожества! И без того широкие ноздри раздувались от ярости, а по жилам текла не кровь, а ненависть и желание растоптать всех на поле боя: как противника, так и собственных вассалов. Они предали его, все они. Даже Асакура предпочел не продолжать биться на его стороне, а спасти жалкую девчонку, коих в стране тысячи.       Комацу начал ненавидеть и Юи. Если бы Кэтсеро не был так к ней привязан, он бы остался на стороне сюзерена и, вполне возможно, придумал бы, как спасти армию. По сравнению со всеми прочими воинами молодой Асакура отличался недюжей хитростью и умом, которые пригодились бы старому самураю два дня назад. Сэйджи успел пожалеть о том, что, поддавшись гневу, пренебрег советом вассала и напал на лагерь Токугавы Мацуо. Сёгун оказался прекрасно подготовлен к атаке противника, а вот сам Комацу проиграл битву, не сумев выстроить стратегию.       Мужчина понял и то, что крупно просчитался, не позволив Кэтсеро отослать жену и сына в безопасное место. Сэйджи сделал ставку на то, что молодой самурай захочет выслужиться любой ценой, и проиграл, когда оказалось, что любой ценой Асакура будет защищать только бесполезную девчонку. «Интересно, она еще жива?» — размышлял Комацу, желая племяннице одновременно и смерти и спасения. Почему эта девушка вызывает в нем такие смешанные чувства? Почему он вообще думает о ней, мчась по лесу, который вскоре оросится кровью его войска?       Смахнув дурман, старый самурай стиснул зубы и пришпорил коня, чтобы тот мчал еще быстрее. Казалось, что он убегает от ненавистного Токугавы вечно, демонстрируя тому свою трусость. Но дело было не в страхе, Комацу давно не испытывал такого позорного чувства. Он осознал, что не готов тягаться с сёгуном, чья армия не только больше, но и сильнее. Эта ошибка будет стоить ему жизни.       — Комацу-доно, впереди деревня. Может, остановимся передохнуть? — услышал седовласый мужчина чей-то голос, еле доносящийся сквозь грохот копыт.       — Не неси чушь! Нас разгромят, стоит остановиться, — огрызнулся на скачущего рядом самурая, в котором признал бывшего наёмника — Фудзивару.       — А так мы умрем от голода и усталости, — осмелился поспорить с господином молодой мужчина, но тут же умолк, когда пара черных глаз блеснула гневом из-под шлема.       — Сейчас не время думать о еде, идиот! Мы должны оторваться от Токугавы, чтобы продумать план! — прокричал вассалу Комацу, разъяренный тем, что его окружают глупцы. — Хочешь жить — беги быстрее.       Произнеся наказ, Сэйджи хлестнул животное под собой острыми шпорами, что заставило коня унестись вперед от несусветной глупости оскорбленного Фудзивары. Солнце, еще недавно худо освещающее серое небо, начало клониться к закату. Сумерки наступали стремительно вместе с пронизывающим до костей ветром, который вновь закружился вокруг старого воина. Знакомая ему с юных лет деревня была в каком-то получасе езды, когда темноту прорезал теплый свет ламп и свечей, что зажигали жители в своих домишках.       Почему они не бегут? Разве не знают о надвигающейся угрозе? Впрочем, какая разница. «Судьбы мелких людей меня не интересуют», — напомнил себе Комацу, приближаясь к деревенским воротами. За ним мчались остатки его некогда былой «армии», измотанной и павшей духом. Однако Сэйджи не собирался давать им продыха, опасаясь быть убитым, стоит прекратить бегство. Когда же седоволосый мужчина провел своих воинов насквозь через принадлежащие ему земли, он услышал позади громкие возмущения и дерзкие призывы прислушаться к нуждам войска. Да как они смеют?!       «Ни на что не годные ничтожества!» — думал про себя Комацу, но вслух произнести не решался. Он боялся, что оставшиеся вассалы уйдут, стоит показать им свое презрение. Черный лес, на который Сэйджи любовался с раннего детства, встретил его недружелюбным завыванием и вымученными криками птиц. Родные края и те отказались от него.       Грохот копыт, скрип собственных доспехов, растерянность — вот его верные спутники в одинокой войне. Все остальные — жалкие предатели. Как быть дальше? Отбросить попытку бегства и сдаться противнику? Убить себя посреди мрачного леса, пытаясь хоть как-то спасти самурайскую честь? Последний вариант казался Комацу идеальным выходом. Однако смелости совершить сэппуку отчего-то не хватало. Продолжая метаться из одной крайности в другую, старый самурай пробирался сквозь деревья по опасным крутым тропам. Многотысячная армия текла позади него, словно река, готовая в любой момент поменять русло. Кто знает, возможно, вассалы уже начали потихоньку разбегаться, просто он не заметил.       Впереди было пустынно. Чаща леса расступилась перед ним, позволяя разглядеть вдалеке богатый дом, тонущий в ночной тьме. Здесь и закончится его жизнь? В поместье, где он родился и вырос? Что же, не самое плохое место. Невесело хмыкнув под маской-мэнгу, Комацу ощутил необычное спокойствие. «Какая злая шутка богов. Соблазнили меня властью для того, чтобы затем отнять и унизить меня. Вы мстите мне за Мэйко?» — мысль о давно почившей любимой заставила кулаки сжаться. Как же она, должно быть, смеется над ним сейчас!       Сэйджи успел позабыть светлое лицо жены. Вместо Мэйко перед глазами предстал образ хрупкой Такаямы, цепляющейся за рукав мужского кимоно. Но и тем мужчиной был не он, а Асакура Кэтсеро, который, в отличие от сюзерена, не испугался пойти наперекор приказу господина. «Чего я ждал, это же Асакура! Они с легкостью предают ради собственной выгоды!» — фыркнул Комацу, удерживая взгляд на родовом гнезде. Хотя какая уж тут выгода: спасение семьи в обмен на обвинение в клятвопреступности. Ерунда. Честолюбие Кэтсеро должно было сыграть с ним злую шутку, но он, не думая о последствиях, предпочел покинуть его. Разве поступают так самураи? Да он, Комацу, всегда слушался приказов хозяина!       Выиграть войну? В кратчайшие сроки. Казнить предателей? Что может быть проще. Разбить сердце любимой женщине, чтобы доказать свою верность сюзерену? Сэйджи и в голову не пришло спорить, он выполнил приказ, скрипя сердце. А Асакура поспорил, поставил на карту все. Бесчестный выродок. Сын своего отца.       Мелкий дождь принялся поливать и без того вязкую землю под ногами мощного коня. Погода начала стремительно ухудшаться: порывистые ветра вновь грозились сорвать с толстых ветвей едва выросшие листья; с каждой минутой дождь становился все сильнее, а когда до поместья оставалось полсотни метров, яростный ливень обрушился на красные, словно облитые кровью, доспехи Комацу. Одновременно и коря погоду, и благодаря ее, старый самурай приблизился к дому, ведя за собой воинов.       Боги, наконец, услышали его. В такой шторм Токугава не сможет гнать свою армию по пятам врага, а значит у Сэйджи появилось время, чтобы обдумать план. И как символично, что сделать ему это позволено в родном доме. «А может, удача вернулась ко мне?» — усмехнулся Комацу и вошел через распахнутые ворота во двор. Мужчина спрыгнул с коня и придирчиво осмотрел мрачное поместье. Никто и не подумал выйти на крыльцо, чтобы встретить его. Странно. Многотысячное войско нельзя было назвать тихим, служанки бы услышали шум и вышли поприветствовать хозяина. Что-то в доме было не так…       — Неужто и прислуга от меня сбежала? — задав вопрос в пустоту, старый самурай скрипнул зубами и решительно двинулся вперед.       Он слышал, как вассалы позади неспешно спускаются с лошадей и с облегчением выдыхают. Наконец-то, они смогут поспать в тепле дома. Никто из них и не подумал последовать за своим господином, что заставило Комацу вскипеть от злости. «Бесполезные ублюдки!» — выругался он про себя, ступив на мокрое крыльцо. Родовое гнездо звенело тишиной и непроглядной тьмой, которые были разрушены в одно мгновение, когда Сэйджи со всей силы пнул запертую деревянной перегородку перед собой.       Дом содрогнулся от грохота и мощи его владельца, а сам самурай ворвался внутрь, тяжело дыша. Широкими шагами он пересекал длинный коридор и со злостью распахивал каждые сёдзи, встречающиеся на пути. Никого. Никого. В доме не было никого! Жалкие служанки, пресмыкающиеся перед ним десятилетиями, испугались его проигрыша и сбежали!       Не сдержав нахлынувших эмоций, седовласый мужчина издал яростный крик, который, подобно взрыву, разнесся по поместью. Все его благоразумие схлынуло вмиг, стоило осознать, что для всех, кто знал Комацу Сэйджи, он уже мертв. Будто обезумевший, старый самурай принялся метаться по дому, уничтожая все, что попадалось ему на пути: дорогие картины, нарисованные на свитках; легкие сёдзи, обклеенные тончайшей бумагой; изысканный китайский фарфор. Все вещи разрывались в клочья, разбивались на мелкие кусочки. Ему хотелось кого-нибудь убить, чтобы усмирить свой гнев. И как же вовремя до его уха из-за виднеющейся в конце коридора двери донесся женский голосок. Высокий и испуганный.       Буквально вырвав из ножен длинную катану, Комацу ринулся вперед, не отрывая глаз от хлипкой перегородки впереди. Чем ближе он подходил, тем отчетливее слышал жалобный плач, разжигающий внутри злобу. Кто это? Служанка, не решившаяся на побег? Если так, ей суждено ответить за всех предательниц. Решив так, Сэйджи обхватил пальцами деревянную раму и отбросил в сторону сёдзи, которые едва не слетели с камои и ударились о стену.       В маленькой комнатке, о существовании которой хозяин дома успел позабыть, едва горела тусклая лампа, но старый самурай сумел разглядеть силуэт испуганно сжавшейся на месте женщины. Из ее груди доносились короткие всхлипы, а само тело сотрясалось от ужаса. Криво ухмыльнувшись, Комацу переступил порог, не спуская глаз с прислуги, и направил на нее острое лезвие. Однако стоило глазам мужчины чуть привыкнуть к полумраку, как он увидел тело, лежавшее на футоне в паре сантиметров от служанки.       — Аска? — не понимая, что происходит, пробормотал Сэйджи, но катану от лица несчастной женщины не убрал.       Впрочем, куда большее изумление он испытал, завидев подле жены своего друга хрупкую девичью фигуру. Такаяма Юи с опаской глядела на дядю, чьи черные глаза были наполнены жаждой крови. Она слышала его дикий рев, до сих пор стоявший в ушах и заставляющий кожу покрываться мурашками. Ощущала гнев, с которым он несся по дому, пока, наконец, не пришел на звук плача.       — Ты… — только и смог вымолвить Комацу, смотря на юную девушку, которая не смела сдвинуться с места.       «Значит, Кэтсеро ее все-таки спас», — понял мужчина, закипая еще сильнее. Спас свою девку, но не пришел на помощь сюзерену! В считанные секунды Сэйджи вспомнил о ненависти, которую испытывал к названной племяннице в последние пару дней. Она стала причиной его провала. Она посеяла сомнения в его разуме. Если бы не она…       Ноздри раздулись от нарастающего гнева, когда самурай сделал шаг к Юи, направляя катану теперь уже на нее. И без того большие глаза Такаямы расширились, когда лезвие меча оказалось в опасной близости от горла, заставив отползти от наступающего дяди.       — Это все твоих рук дело? — жутким шепотом спросил Комацу, приставивший к тонкой белой шейке оружие. — Ты подговорила прислугу спасаться бегством?       — Что?.. — промолвила загнанная в угол девушка, не понимая, чего от нее хотят.       — Я спрашиваю: какого черта в доме нет никого?! — вновь сорвавшись, прокричал мужчина и прижал кончик катаны еще сильнее к бледной коже. — И как ты сама вернулась сюда?!       Перепуганная Юи не успела произнести и слова, как в тусклом свете масляной лампы блеснуло острое танто, уперевшееся в горло Сэйджи. Сильная мужская рука, защищенная черными пластинами доспехов, обхватила старого самурая за глотку и крепко сжала, перекрывая возможность сделать вдох. Такаяма изумленно наблюдала за тем, как Асакура, на лице которого виднелась не меньшая ярость, оттащил Комацу в сторону. Кончик катаны перестал впиваться в тонкую кожу, дав девушке возможность выдохнуть, а сам молодой самурай ослабил схватку, лишь когда они оказались в двух метрах от дрожащих женщин. Толкнув сюзерена за порог, Кэтсеро застыл на месте, держа наготове обнаженную катану и танто.       — Вот уж не думал, что вы опуститесь до подобного, Комацу-доно, — выплюнул Асакура-старший, сверля взглядом мужчину, который покачивался на месте и шокированно смотрел на вассала. — Кажется, я однажды уже говорил, что предпочитаю сам воспитывать членов моей семьи?       Служанка, наблюдавшая за противостоянием двух самураев, поспешила забиться в угол, едва на нее упал сердитый взор хозяина. Она успела пожалеть о том, что предпочла остаться в доме и ухаживать за раненой Аской вместо того, чтобы беспокоиться о своей жизни.       — Что ты себе позволяешь, Асакура? Хочешь, чтобы тебя казнили? — пробормотал Комацу, удивленный непоколебимостью Кэтсеро.       Тот стоял ровно, не позволяя черным глазам противника взглянуть на девушку позади.       — Кто? Ваша хваленая армия? — в голосе молодого самурая послышалась насмешка. — Они и глазом не моргнули, когда увидели меня, а ведь благодаря вам я вновь стал клятвопреступником.       — Потому что ты нарушил обещание и сбежал! — возмущенно воскликнул Сэйджи и попытался приблизиться к вассалу, но внезапно выросший сзади Иошито коснулся кончиком вакидзаси его шеи. — Еще один…       — Я не сбегал. Я попросил вас отсрочить нападение на Токугаву и помочь мне, но вы отказались, — в отличие от сюзерена, который готов был захлебнуться эмоциями, Асакура-старший казался спокойным и сосредоточенным. Только Юи, прячущаяся позади, видела, как он напряжен. — Объявили меня предателем и ринулись в бой, подвергнув опасности моих родных. Ну, и как успехи на поле боя?       Позабавленный оскорбленным выражением лица старого самурая, Кэтсеро хмыкнул. Как ему хотелось увидеть эту гримасу, пока он был вынужден мчаться сквозь дождь и зной, чтобы уберечь жену и сына. Однако отчего-то удовлетворения мужчина не почувствовал.       — Если бы ты не был столь жалок и не предал меня ради этой девки… — начал было Комацу, сжимая в ладони катану, но приставленный поближе к пульсирующей точке на горле кинжал заставил самурая смягчить тон. — Стоила она того, чтобы потерять титул даймё и богатство? Выиграй ты для меня войну, и я сделал бы тебя вторым человеком в стране после себя. А так останешься выродком из клана предателей.       — Но и вы не станете первым человеком в стране без моей помощи, будьте честны с собой. Я жил, презираемый всеми, с рождения. Думаете, и дальше не проживу? — Асакура отмер и сделал три шага вперед, оказываясь лицом к лицу со старым мужчиной, по бледному лицу которого стекал холодный пот. — Я могу обыграть вас сейчас и убить, а затем принести вашу голову Токугаве на блюде. Кто знает, возможно, он и дарует мне прощение, коли я прикончу вас?       — Ты серьезно? Хочешь убить единственного человека, который способен сместить этого сумасшедшего увальня? — Сэйджи даже хохотнул, отчего сидевшая у стены Юи вздрогнула. — Ну, избавишься ты от меня, а дальше-то что? Токугава тебя не простит, ты последуешь за мной.       — Не простит, и ладно. Убью и его. Я же убийца, а не благородный самурай, помните? — Кэтсеро повторил слова, брошенные ему сюзереном, прежде чем он покинул лагерь.       Молодой самурай понимал, что стоит осуществить угрозу, как мир вокруг начнет разрушаться. Обезглавленная армия Комацу разбежится. Токугава победит, даже не успев разгромить врага, после чего примется охотиться на тех, кто посмел отвернуться от него. Но рано или поздно болезнь возьмет верх и убьет Мацуо, освободив дорогу тем, кто хочет занять его место во главе страны. И первым в очереди на трон правителя Асакура отныне представлял себя.       — Мой господин, — робкий женский голос разрушил картину его правления, нарисованную воображением, а тонкие пальцы коснулись облаченного в доспехи плеча. — Не нужно никого убивать. Вы не враги.       Большие карие глаза Юи, отливавшие медовым цветом в свете лампы, вмиг стерли разрушительные мысли из головы мужа. Весь его гнев, видела она, был направлен не столько на одного-единственного Комацу, содрогнувшегося от угрожающего вида вассала, сколько на всех врагов, благодаря которым мужчина стал тем, кем он есть. По сожалению, что промелькнуло в черных глазах Асакуры, девушка поняла, что отыскать сына ему не удалось. За его потерю молодому самураю хотелось мстить, причем не важно кому. Виноваты были все.       — Мы найдем Кичиро, когда все закончится, я знаю. Камэ убережет его, — продолжала успокаивать юная девушка разгорячившегося Кэтсеро, чьи губы поджались, стоило ей озвучить то, о чем говорить не хотелось. — Надо только поскорее закончить войну.       — Мы можем и проиграть, — напомнил он ей, но выставленное перед носом Комацу танто опустил. — У Токугавы огромная армия, они сметут нас, стоит ошибиться.       — Пусть так. Я готова умереть. Теперь готова, — прошептала Такаяма, отчего Асакура-старший нахмурился. — Невозможно бежать от войны бесконечно. Рано или поздно, но нам суждено встретиться с ней, ведь так? Если Кичи вернется к нам, когда все закончится, я согласна рискнуть жизнью, лишь бы у меня появился шанс вновь его увидеть.       Ее голос дрожал не меньше, чем пальцы, которыми она касалась обжигающе холодных доспехов. Могла ли она подумать год назад, что будет просить спасти сына человека, доспехи которого были залиты кровью ее брата.       — Поможешь мне победить, я выполню свое обещание, — подхватил седовласый мужчина, в шею которого продолжал утыкаться кончик кинжала. — Сделаю тебя вторым после себя. Ты получишь все, что захочешь.       Заслышав просьбу Комацу, молодой самурай скривил губы и окинул его презрительным взглядом. Человек, из-за которого его семья и оказалась в опасности, смел предлагать сделку? Впрочем, а разве был у него выбор? Покорно ждать, пока Токугава нанесет свой визит, чтобы исполнить давние угрозы, или же попытаться дать отпор, зная, что на кону стоит слишком многое?       «Что ж, покорное ожидание — это явно не для меня», — признался сам себе Асакура и кивнул младшему брату, позволяя отпустить вновь обретенного сюзерена:       — Только не забудьте о своих обещаниях, когда трон станет вашим. В противном случае третьим претендентом на власть буду я.