Цветок на лезвии катаны. Книга 1

      К моменту, когда остатки армии Комацу Сэйджи вернулись к месту, откуда месяц назад проследовали на войну, молодой Асакура уже понял, в насколько дурном положении они оказались. Те из воинов, кто не погиб при столкновении двух армий, пребывали в крайне пессимистичном расположении духа. Они более не верили в своего генерала и почти сдались, что виднелось и по их расхлябанному внешнему виду, и по тому, что за одно утро Кэтсеро повстречал с полсотни соратников, которые едва стояли на ногах из-за выпитого алкоголя. Люди старались глушить свои страхи сакэ, предпочитая пребывать в пьяном забытье и ожидать, пока их не насадят на пику.       Возможно, рассуждал глава не единожды опозоренного клана, он и последовал бы их примеру, поддавшись мыслям о неминуемой гибели, однако слишком уж большая ответственность лежала на его плечах, чтобы сдаться. Думая о юной девушке, которая послушно сидела в спальне и ухаживала за больной матерью, мужчина уверенно шагал по вязкой земле, слыша звон собственной кирасы. Доспехи начали казаться ему вечным проклятьем. С какой радостью бы он избавился от их тяжести! Но прежде чем снять тянущие его к земле пластины, Кэтсеро должен будет победить.       Именно он, никто другой. Комацу Сэйджи, в котором еще недавно все видели великого полководца, доверил управление армией молодому вассалу. Естественно, Асакуре полагалось восстанавливать дисциплину и настраивать союзников на победу так, чтобы воины и не подумали, что их сюзерен испугался и спрятался за спиной более уверенного Кэтсеро. «А не слишком многого ли он хочет?» — ворчал про себя мужчина в черных доспехах, удерживая при этом маску спокойствия. Вассалы не должны видеть злость, страх или волнение на лице человека, который должен убеждать их в том, что Комацу сможет одержать победу.       — Немедленно вылейте эту дрянь, — жестким голосом приказал Асакура трем самураям, только доставшим из-за спины очередной кувшин с согревающим пойлом. Те удивленно воззрились на Кэтсеро, которого недавно их же хозяин обвинил в клятвопреступности, и исполнять указание не спешили. — Пьянчуги долго на поле боя не проживут, не забыли?       — Да нам и так умирать, какая разница? — буркнул себе под нос один из троих вассалов и равнодушно пожал плечами, прикладываясь к горлышку кувшина, чтобы ощутить желанный горьковатый вкус.       Однако не успела капля алкоголя попасть в рот, как требовательная рука Асакуры вырвала глиняный сосуд из дрожащих от жажды пальцев самурая. Троица и глазом моргнуть не успела, как теплое сакэ оросило и без того влажную черную землю, а брошенный в сторону кувшин треснул.       — Это приказ вашего господина, — процедил Асакура сквозь стиснутые от раздражения зубы, с трудом припоминая, что господин - вовсе не он. — Сейчас не время топиться в сакэ, мы должны бороться за выживание. Хотите погибнуть смертью бесславных пьяниц?       Соратники и хотели бы ответить, что менее позорная смерть им не грозит, но отчего-то спорить с заново принятым в ряды Кэтсеро не решались. Разве он так уж и не прав? Авторитет мужчины среди воинов заметно вырос после того, как он, устроив скандал в военном лагере, покинул Комацу Сэйджи ради того, чтобы защитить своих близких. Такой дерзкий поступок вызвал неожиданную симпатию к клану Асакура, продемонстрировавших, что, по крайней мере, семье они верны, а значит, им можно доверять. Разве был здесь кто-то, желавший погубить родных своим проигрышем?       — Приведите себя в порядок и готовьтесь к встрече с Токугавой, — велел молодой самурай, которому польстила неспособность союзников перечить. — К закату солнца все должны стоять наготове.       — Будет исполнено, Асакура-доно, — неглубоко поклонился старший из троицы воинов, отчего Кэтсеро с трудом подавил самодовольную ухмылку.       Ему нравилось быть человеком, которого все уважают и слушают. Слишком уж долго он пробыл на самом дне, а потому собирался вдоволь насладиться ролью полководца, которую с облегчением сбросил на него Комацу. Рассуждая об этом, Асакура отправился дальше проводить ревизию в рядах вассалов, устроивших настоящий хаос как на территории поместья, так и далеко за ее пределами. Погода благоволила поверженной армии: на протяжении долгой и холодной ночи яростный ливень вкупе с сильным ветром защищали людей Комацу, не позволяли Токугаве подойти на опасно близкое расстояние и напасть в ночи на деморализованное войско. Теперь же, бродя под тяжелыми серыми облаками, которые позволили мужчинам немного отдохнуть, Кэтсеро впервые за долгие-долгие годы благодарил про себя богов и духов за передышку.       Как только настало утро, шторм утих, намекая на то, что отдых закончился. Теперь настало время готовиться к битве, которая либо разобьет остатки армии в пух и прах (что было более вероятно), либо избавит страну от сумасшедшего тирана. Заменив его другим, конечно же. Впрочем, сколь бы ни был самовлюбленным и честолюбивым Комацу Сэйджи, Асакура предпочел бы видеть именно его в роли правителя. Особенно, если ему самому достанется титул даймё, который не просто окупит годы его унижений, но обелит честь всей семьи, пусть и давно почившей.       Самураи от млада до велика старались услужить внезапно поднявшемуся по иерархической лестнице мужчине и спешно готовились к грядущей битве: катаны и копья начищались до слепящего блеска, утомленных лошадей спешно подковывали, а доспехи затягивались так туго, чтобы у острых стрел не было и шанса попасть между пластинами. Младший брат Кэтсеро, Иошито, последовал примеру старшего и отправился восстанавливать дисциплину и контролировать подготовку за границами поместья Комацу, чем несказанно удивил брата. То ли Иошито, наконец, поверил в то, что Кэтсеро не подведет семью, то ли он желал поскорее победить и покинуть клан, как и обещал.       — Асакура-доно! — раздался откуда-то сзади запыхавшийся голос, заставивший молодого самурая обернуться.       Испещренное белыми шрамами лицо Фудзивары могло бы показаться жутким и угрожающим, если бы не желание выслужиться, которое ясно виднелось в его глазах. Подбежав к застывшему посреди двора Кэтсеро, Хидэо отвесил тому глубокий поклон и встал по стойке смирно, отчего брови Асакуры вопросительно приподнялись.       — Мой брат передал, что армия Токугавы приближается к деревне, а значит, у нас есть всего несколько часов, — отрапортовал мужчина, еще недавно грозный и дерзкий по отношению к соратникам. — Часть армии уже заняла позиции посреди чащи, они готовы отразить атаку и задержать врагов, насколько возможно.       — Хорошо, — кивнул ему в ответ самурай, хотя в груди все предательски похолодело. Когда Мацуо войдет в деревню, ее жители будут растоптаны вмиг вместе с семьей одного самоотверженного торговца. — Проследи за тем, чтобы у людей на границе лагеря хватало оружия и отправь туда еще полторы тысячи человек. Нужно любыми средствами проредить войско Токугавы на подходе к поместью, иначе нам здесь будет несладко.       — Сделаю, как скажете, Асакура-доно! — из-за громкого восклицания Фудзивары четверо вассалов Комацу недовольно оглянулись на него, одними лишь губами называя его подхалимом.       — Поумерьте-ка свой пыл, Фудзивара-сан, иначе новых конфликтов вам не избежать, — способность Хидэо вызывать у окружающих стойкую неприязнь не переставала удивлять Кэтсеро.       Совет на мгновение сконфузил мужчину, но и это не помешало ему вновь поклониться, выражая свое почтение. Фудзивара испытывал уважение к главе клана Асакура с того самого дня, как молодой самурай пригласил их в ряды армии Комацу, не придав значения отвратительной репутации семьи, и уважение это за последние месяцы только выросло. Порой Хидэо казалось, что Кэтсеро он почитает даже больше, чем своего нового сюзерена, а это приводило к недопониманию в рядах соратников.       Оставив растерянного Фудзивару в окружении цокающих языками самураев, молодой вассал двинулся в сторону дома. Он раздал все необходимые указания и успел потешить самолюбие, так что теперь оставалось только ждать. Несколько часов… Сколько это? Три часа? Четыре? Ему суждено умереть через каких-то жалких четыре часа? Даже солнце сесть не успеет. День своей смерти Асакура Кэтсеро представлял по-всякому и упорно не желал думать о том, что умрет в глуши на пороге чужого дома в качестве предателя страны. Он всегда старался избежать подобной участи, но, по всей видимости, безуспешно.       Коридоры поместья были привычно пустынны: служанки сбежали, самураи трудились на улице, а Комацу Сэйджи боролся со страхом проиграть, сидя в своих покоях наедине с кувшином сакэ. Асакуре сложно было вообразить, какие мрачные чувства обуревают сюзерена, который только сейчас осознал, насколько переменчива бывает человеческая верность. Разбитые фарфоровые вазы и уничтоженные картины на свитках, лоскутами валяющиеся посреди узкого коридора, являлись немым свидетельством того, что старый самурай с трудом принимал правду.       Однако рассуждать в последние несколько часов спокойствия на тему того, насколько подло поступили с Комацу люди, прислуживающие ему годами, Кэтсеро не хотелось. Он еще успеет послушать жалобы сюзерена на поле боя. Приблизившись к сёдзи, что отгораживали маленькую комнатушку от темного коридора, молодой самурай сделал глубокий вдох и вновь надел на лицо маску выдуманного спокойствия.       Медленно отворив перегородку, мужчина заглянул внутрь покоев, где царили полумрак и скорбная тишина. Ведущие на крылечко сёдзи были наглухо закрыты по его же приказу, поэтому духота ударила в нос в тот же миг, как Асакура переступил порог. Небольшая масляная лампа стояла посреди спальни, освещая мягким теплым светом маленькую комнату и двух ее обитательниц. Раненая и, вероятно, пребывающая на пороге жизни и смерти Аска лежала под плотным одеялом, все так же слабо дыша и не приходя в сознание. Ее мертвенная бледность и опасное состояние не давали покоя юной девушке, которая смирно сидела возле футона матери с закрытыми глазами и молча молилась.       Стройную, хрупкую фигуру Юи прикрывал белый нага-дзюбан из тончайшей ткани, заменивший скорбное кимоно, подаренное девушке торговцем из деревни. Мягкие волосы струились по плечам и спине молодой жены, завиваясь на самых кончиках, а длинные ресницы подрагивали от волнения, которое разрывало ее сердце на части. Заслышав, как кто-то вошел в комнату, Такаяма приоткрыла покрасневшие глаза и взглянула снизу вверх на высокого самурая, облаченного в жуткие черные доспехи.       — Где служанка? — с безразличием в голосе поинтересовался Кэтсеро, которому, впрочем, было на это глубоко плевать.       — Кажется, пошла помогать господину Комацу, — еле слышно прошептала Юи и вновь опустила глаза, не зная, как относиться к мужу.       За последние два дня он дважды спас ее, но при этом и ранил несчетное количество раз. Разве можно одновременно и доверять человеку и бояться его до жути? Такаяма не понимала, что ощущает к Асакуре сейчас, а потому выдохнула от облегчения, когда он не стал приближаться. Прикрыв тонкую перегородку, Кэтсеро опустился на деревянный пол, звеня кирасой и нарушая тишину и покой в комнате.       — Токугава будет здесь через несколько часов, — молодой самурай не мог не заметить замешательство, которое вызвал в юной девушке, и это неприятно укололо его.       Все вокруг поклоняются ему и внимают каждому слову, а она прячет глаза. И это несмотря на то, что именно он убил Накамуру и отвел клинок Комацу от ее шеи.       — Значит, он уже дошел до деревни? — сдавленно пробормотала Юи и прикоснулась к подвеске, висевшей на шее.       Отныне она напоминала девушке вовсе не о веселой прогулке с мужем, а о торговце с добрыми глазами, который запал в душу вместе с маленькими мальчиками. Кэтсеро же молча кивнул, не отрывая взгляда черных глаз от красивого лица, по которому вновь, к его неудовольствию, полились слезы. Почему она всегда плачет?       — Думаете, Кобаяши-сан мог передумать и, все же, уйти куда-нибудь, чтобы спастись? — в голосе молодой жены звучала надежда, равно как и в глазах, которые воззрились на мужчину.       — Конечно, — солгал тот, считая, что торговец и его сыновья или уже убиты, или же скоро будут.       Не распознав ложь в его голосе, Такаяма кротко кивнула, пытаясь успокоить саму себя, и вновь опустила глаза в пол. Ее тонкие пальцы продолжали сжимать холодную руку матери, которая все никак не могла прийти в сознание. Юи хотела бы, чтобы ее, напуганную, словно дитя, прижали к груди и заверили, что к утру все закончится, что никто, совершенно никто не погибнет от руки врага. Но Аска не желала возвращаться в мир, полный боли и страданий, и отчасти девушка завидовала, что не может забыться вместе с ней.       — Ты поступила правильно, отдав Кичиро, — неожиданно для самого себя заявил Кэтсеро, поджимая губы. Такаяма, не найдя в себе сил что-либо ответить, лишь непонимающе захлопала глазами. — Сейчас ему безопаснее вместе с Камэ, где бы они ни были.       Юная жена расстроено всхлипнула и попыталась смахнуть со щек слезы, льющиеся рекой. От внезапного признания ее правоты на душе стало чуть легче, хотя сама она отдала бы все, чтобы вернуться в прошлое и не позволить Камэ убежать с ее сыном.       — Когда всё закончится, я отыщу его, не переживай, — успокаивающим голосом произнес Асакура, которому хотелось утешить девушку.       Что еще он может сделать для нее сейчас? Сидя на прохладном полу и смотря на дрожащие губы и ресницы Юи, Кэтсеро злился на весь мир за то, что не может избавить ее от страха.       — Кичи сейчас, наверняка, так страшно… — вымолвила Такаяма, взглянув на мужа с неуверенностью. Тот ограничился поджатыми губами, но пару мгновений спустя понимающе кивнул. — Вы ведь любите его, Асакура-сан? Я должна знать, что Кичиро для вас не просто наследник, который закрепляет ваши права в семье.       — Не неси чушь. Я не настолько гнусный человек, чтобы воспринимать своего сына исключительно, как наследника, — отрезал молодой самурай, раздраженно нахмурившись и наклонившись вперед. «Мой отец был таким, я же - нет», — напомнил он себе. — Кем ты меня считаешь, раз спрашиваешь об этом?       До того бледные щеки Юи чуть стыдливо залились румянцем, стоило ей услышать, как оскорбился мужчина. И правда, с чего она взяла, что он не привязан к сыну? Не с того ли, что он так жутко похож на Комацу, для которого ничего не стоит отвернуться от своих детей? Воспоминание о маленькой девочке, которую он погубил своим безразличием, ранило юную девушку, хоть она и не имела никакого отношения к той печальной истории.       — Простите, господин. Мой вопрос был бестактен, — склонила голову в извинении Такаяма, отчего длинные прядки волос упали на лицо. — Я не хотела обидеть вас.       Обидеть? Кэтсеро давно успел забыть, что такое «обида». В его жизни все конфликты решались одним-единственным способом — мечом, и то в такие моменты им правила отнюдь не «обида», а гнев и желание отомстить. С Юи же отчего-то все было наоборот. Ему пришлось ощутить и это странное, позабытое еще с младенческой поры слово.       — Знаете, я долго думала… — мягкий девичий голос вырвал Асакуру из размышлений, и он направил взгляд своих черных глаз на скорбящую в метре от него девушку. Ее тонкие пальцы нервно теребили широкие рукава дзюбана, скрывающие натертые веревками запястья, которые Такаяма стыдливо прятала от пытливого взгляда мужа. — Думала о том, сколько ошибок я совершила, и как много людей из-за меня погибло. Сколько горя я принесла всем…       Брови Кэтсеро непонимающе изогнулись, а сам он подался чуть вперед, желая заглянуть в лицо Юи. Молодому самураю совсем не понравились мысли, которые начали копошиться в ее голове.       — Вы правы, я очень глупа. Я думала, что знаю, что в этом мире правильно, а что нет. Думала, что если послушно следовать своей судьбе, не противиться, не спорить с богами, то все будет хорошо. Но нет, — дочь самурая говорила прерывисто, словно вырывая каждое слово из своей разбивающейся на части души. Крупные слезы вновь покатились по ее щекам, а всхлип невольно вырвался из груди, из-за чего Такаяма почувствовала себя еще более жалкой. — Мне стоило умереть давным-давно, возможно, даже в тот день, когда погиб Джуичи. Тогда не случилось бы всех тех ужасов, на которые я насмотрелась за последний год. Причиной всех неудач, смертей, слез, которые выплакали люди вокруг, была я, и мне совестно за то, что после всего произошедшего я все еще жива…       — Заткнись, — неожиданно резко и грубо оборвал девушку Асакура, на чьем лице внезапно проявилась гримаса злости. Юи же изумленно вскинула на мужа глаза, в которых блеснул страх: еще никогда она не слышала такого ледяного тона. — Произнесешь еще хоть слово, и я не поскуплюсь на кляп.       Чувствуя, как в груди клокочет ярость и та самая пресловутая «обида», глава семьи поднялся с пола, более не обращая никакого внимания на тяжесть доспехов, ранее ненавистных. Юная девушка не решалась опустить глаза в пол, наблюдая, как мужчина медленно приближается, а слова сами собой застыли в горле. Даже если бы хотела, она не смогла бы произнести ни звука.       — Тебе стыдно за то, что ты жива? Так ты благодаришь меня за свое спасение? — кулаки сжимались с такой силой, что вены на руках, скрытых под доспехами, наполнялись кровью и вздувались. — Не слишком ли ты много на себя берешь? Ты - причина всех бед? Думаешь? Конечно, ты виновна в том, что твой брат - никчемный воин. Ты виновна в том, что твой отец - высокомерный и недальновидный. Ты виновата и в том, что твоя жалкая подружка-служанка предала меня. Про твою мать даже говорить не буду, ее отрезанный язык явно свидетельствует в пользу того, что уж в ее-то бедах точно виновата ты.       Пухлые и искусанные губы слегка приоткрылись, пытаясь оспорить или же согласиться с услышанным, однако дар речи будто пропал, вынуждая Такаяму молча смотреть снизу вверх на пылающего негодованием самурая. Каждый раз, когда она смаргивала горячие слезы, желая разглядеть его лицо, Юи встречалась взглядом с незнакомым ей зверем, сидевшим долгое время внутри Асакуры.       — И что бы изменилось, если бы ты умерла? М? Думаешь, твоего отца не настигла бы смерть от моей катаны? Мы были соперниками, врагами, так что я убил бы его, существовала бы ты или нет, — низкий и хриплый голос Кэтсеро отражался от стен маленькой комнатки, заставляя кожу девушки покрываться мурашками. — Реико бы не бросила за мной шпионить, из-за чего, в конце концов, кончила бы свою жизнь так же. А те люди в деревне, ты думаешь, что они спаслись бы? — черные глаза насмешливо сузились, а из широкой груди самурая вырвался невеселый смешок. — Они бы просто сдохли на день позже, вот и все. Твоя смерть в итоге ни на что не повлияла бы, никого бы не спасла, слышишь меня?       Она слышала. Внимала каждому слову, которое вырывалось из вздымающейся груди. Наблюдала расплывающимся взглядом, как покрытые лаком черные пластины доспехов отражают едва теплящийся свет масляной лампы. Он не пытался ее утешить, а лишь говорил факты, отчего на душе становилось еще тяжелее. Почему? Почему сердце продолжает так бешено колотиться, словно птица, загнанная в тесную клетку? Уж не потому ли, что…       — Вина за все лежит на мне, — озвучил молодой самурай то, о чем юная девушка боялась даже подумать. Ведь посмей она впустить эту страшную мысль в свою голову, как тут же оказалась бы предательницей. — И не говори, что не согласна со мной. Я по твоим глазам вижу, что ты знаешь, кто именно является причиной твоих страданий.       — Это не так!.. — выдохнула Юи и спешно поднялась с пола, желая опровергнуть ранящие сердце слова. — Вы… вы делали то, что были должны.       — Так и есть. И я себя не виню, как бы бездушно это сейчас не прозвучало, — Асакура печально ухмыльнулся, ненавидя себя за честолюбие и эгоизм. — Я - старший сын в семье, меня воспитывали будущим главой клана со всеми вытекающими отсюда изъянами. Меня учили добиваться своего любыми способами, поэтому я далеко не столь благороден, как ты или твой брат. Будь я подобен вам, меня бы смели.       Такаяма-младшая стояла меньше, чем в полуметре и боялась сделать даже вдох, пока узкие черные глаза изучали ее хрупкую фигуру. «Зачем он говорит это? Что он хочет доказать своей жестокостью?» Девушка еле сдержалась, чтобы не отступить, когда мужчина протянул руку, чтобы прикоснуться к нежной коже на щеке, все еще мокрой от слез.       — Не пытайся меня оправдать, не выйдет. Для тебя я - убийца, чудовище, ты даже не можешь поспорить. Хотя уж что-что, а это дело ты любишь, — он заметил ее замешательство и в очередной раз невесело улыбнулся.       — Нет… все не так… — часто дышала Юи, стараясь придумать хоть одно оправдание для человека, которого одновременно и любила и ненавидела.       Во всем, что случилось с ее родными, виноват Кэтсеро, не она. Он поднял меч, отсекая голову Джуичи. Он, обуреваемый чистой яростью, бросился на ее отца, желая разорвать на части. Смерть Реико и детей в деревне также была на его совести: не вздумай Асакура пойти против сёгуна, служанку не за что было бы казнить, а война, возможно, и не началась бы. За что же она его полюбила? Должно же быть что-то хорошее в нем?       Ощущая, как к горлу подкатывает новая волна слез, Такаяма прикрыла рот ладонью и спешно отвернулась, пытаясь спрятать свое разочарование. Взгляд широко раскрытых карих глаз упал на находящуюся в забытье Аску, очередную жертву амбициозности Асакуры. Что будет, если и она умрет? Что, если…       Додумать леденящую сердце мысль Юи не успела: крепкие мужские руки по-хозяйски обвили ее талию, а в следующее мгновение девушка вновь спиной ощутила холод доспехов и спокойное дыхание над ухом. После вспышки ярости из-за ее слов Кэтсеро казался на удивление умиротворенным, прижимая к себе жену, тут же вздрогнувшую в объятиях.       — Я больше не хочу так жить, — прошептал он на ухо девушке, вдыхая приятный запах, исходящий от мягкой кожи.       Если бы не ее слезы и не многотысячная армия, движущаяся на них с ужасающей скоростью, Кэтсеро не преминул бы возможностью овладеть женой, чья беззащитность и страх пробуждали неистовое желание. Как же давно она была в его постели! Настолько давно, что Асакура только благодаря неимоверным усилиям сдерживал свои порывы.       — На этой войне я в последний раз буду убийцей. Когда все закончится, мы переедем в новую столицу*, где я буду преданно служить Комацу. Мы с ним заново отстроим страну, в которой за убийство невинных будут сурово наказывать. Бесконечный хаос и реки крови, наконец, исчезнут с улиц. Люди будут жить в мире и покое, доживать до самой старости, — молодой самурай почувствовал небывалый прилив сил, думая о мире, который сможет создать, выиграв войну. — В таком мире ты сможешь стать счастливой?       Прислушиваясь к тихому, вкрадчивому и ласкающему ухо голосу, Юи почувствовала, как дрожь и ужас, охватившие ее, начали постепенно отступать. Действительно ли будущее, которое описывает Кэтсеро, может быть таким светлым? Неуверенно и медленно девушка повернулась к мужу, смаргивая последние слезинки и глубоко дыша, чтобы совладать с чувствами. Жить в мире, где нет бессмысленных убийств? Где дети могут без страха бегать по улицам? Где она сама сможет, наконец, улыбнуться без тени сожаления и быть женой человека, любить которого не стыдно?       — Я построю такую страну для тебя. Клянусь, — в прежде мрачных глазах, в которых раньше читалась лишь злость на весь мир, теперь виднелось нечто светлое. Нечто, заставившее Такаяму робко кивнуть и доверительно прикрыть глаза, когда губы мужчины осторожно коснулись ее искусанных.       Масло в стоящей посреди покоев лампе догорало, погружая крошечную комнатку в полумрак. Не замечая гаснущего света, хрупкая девушка поднялась на носочки, обвивая руками шею самурая, чьи ладони властно и жадно прижимали ее к себе. Маленький огонек в последний раз дернулся, прежде чем темнота скрыла супругов от захмелевших глаз, глядевших на них через щель в проеме. Старый самурай стоял в коридоре, прислушиваясь к тяжелому дыханию племянницы и неутихающему звону кирасы вассала. Его дрожащие от алкоголя пальцы сжимались в кулаки, а неуемная и жалящая ревность заставляла размышлять о способах, которыми он сможет убить наглого Асакуру, покусившегося на ту, что должна была стать его искуплением.       Комацу долгое время не желал признаваться себе, что совсем юная девушка, увиденная им несколько месяцев назад в коридоре поместья Асакура, разожгла в давно поседевшем мужчине желание и страсть обладать ей. Она была так похожа на Мэйко… Такие же теплые глаза, те же пухлые и мягкие губы, та же изящная фигура. Такое же ласковое сердце. Словно завороженный, Сэйджи наблюдал сквозь узкую щелку за названной племянницей, чей белый дзюбан едва виднелся во тьме. На секунду, всего на секунду он представил себя на месте Кэтсеро, прикосновениям которого Юи не противилась, а даже наоборот желала.       Зависть и ревность сжимали сердце седовласого мужчины, твердя, что эта невинная, добрая и светлая девушка должна была достаться ему. Акира бы не возражал, нет. Он был бы только рад еще сильнее породниться с могущественными семейством Комацу. Если бы он увидел ее раньше! Если бы предложил другу помощь после сокрушительного поражения! Если бы, если бы…       При виде молодой племянницы, узкое плечо которой одним движением Кэтсеро оказалось оголенным, Сэйджи ощутил прилив давно забытого возбуждения. Он почти своими пальцами чувствовал нежную белую кожу Юи и теплое дыхание оной, согревающее шею. Старый самурай с наслаждением смотрел на то, как она запрокидывает назад голову и приоткрывает розоватые губы в немом стоне, пока мужчина губами ласкает шею и ключицы. Как она была прекрасна в этот момент! И как Комацу нравилось думать о том, что это изнеженное тело однажды будет и в его руках!       Однако наваждение мгновенно спало, когда глаза Такаямы-младшей томно приоткрылись и столкнулись взглядом со стоящим во тьме дядей. Вскрикнув от неожиданности и испуга, Юи поспешила прикрыть оголенное плечо и спешно отвернулась, повергая тяжело дышавшего Асакуру в изумление.       — О, Боги… — еле слышно бормотала напуганная девушка, щеки которой спешно залились стыдливым румянцем. Комацу Сэйджи был последним, перед кем она хотела представать обнаженной.       — Комацу-доно? — услышала Такаяма голос мужа, заставивший полуприкрытую перегородку распахнуться.       Седовласый самурай, поджав тонкие губы, переступил порог комнаты, не забыв нацепить на лицо маску благородства. К удивлению Кэтсеро, сюзерен не надел доспехи, предпочитая досиживать последние часы перед битвой в плотном черном кимоно и брюках-хакама. Не слишком-то умный поступок.       — Приношу извинения за то, что напугал твою жену, Кэтсеро, — чуть сдавленным тоном произнес Комацу, сдерживая себя, чтобы не бросить любопытный взгляд на племянницу. Девушка стояла позади супруга, пряча глаза и заливаясь густой краской. Ее стыдливость лишь подлила масла в огонь его желания. — И за то, что помешал вам. Хотел узнать, ты раздал приказы остальным? Все готовы к битве?       С трудом собрав мысли и прогнав туман из головы, Асакура утвердительно кивнул, отчего улыбка на лице сюзерена стала шире.       — Прекрасно. Я знал, что ты справишься, иначе и быть не могло, — эти слова Сэйджи выговорил через силу: злость на молодого самурая росла с каждой секундой, что Юи пряталась за его спиной. Увидела ли она, с каким вожделением он смотрел на нее? — Юи, как ты себя чувствуешь? Тебе получше?       Услышав свое имя, Такаяма вздрогнула и непонимающе воззрилась на названного дядю, в глазах которого светилось искреннее беспокойство. Однако еще мгновение назад она видела в его глазах совершенно иное чувство…       — Да… все хорошо, — выдавила из себя племянница и поспешила опуститься на пол к футону матери. Тело юной девушки дрожало, но причиной этому был не муж, а жадный взгляд мужчины, подглядывающего за ней из коридора.       Улыбка медленно сползла с лица седовласого самурая, в отличие от возбуждения, которое все не желало его покидать. Последнее не укрылось и от цепкого взора Кэтсеро, который с подозрением проследил за его взглядом. Наблюдая за почти трясущейся на полу Юи, Комацу слегка ухмылялся, а в памяти неустанно всплывало обнаженное девичье плечо. Его сводила с ума такая мелочь, что же он испытает, когда завладеет ее телом и…       — Комацу-доно, — низкий голос вассала неожиданно прервал мечтания Сэйджи, заставив того оторвать взгляд от племянницы и посмотреть на молодого самурая. — Вам стоит надеть доспехи и готовиться встретить Токугаву. Он скоро будет здесь.       Асакура говорил предельно вежливо, но от его учтивости начало веять холодом. «Он видит, как я смотрю на нее», — с толикой самодовольства сказал себе старый самурай, в то время как мужчина перед ним напряг челюсти и сжал пальцы в кулак.       — Я встречу его как полагается, будь спокоен, — к замешательству вассала Комацу деланно равнодушно двинул плечами, хотя свидетельства его животного страха все еще клочками валялись в коридоре. — Гостеприимством, как ты помнишь, наша семья славится.       Кэтсеро в ответ лишь натянуто улыбнулся, но и эта неискренняя, пустая улыбка растаяла, когда сюзерен с толикой любопытства заглянул ему за спину. «Что он позволяет себе?» — сощурился молодой самурай и сделал шаг навстречу Сэйджи, что заставило последнего отвести взгляд от напуганной девушки.       — Комацу-доно, я бы хотел поговорить с вами. Не откажете в чести? — мрачные глаза скользнули по одетому в черное кимоно мужчине, который, как показалось Асакуре, покрылся испариной.       — Конечно, — помедлив, Комацу утвердительно кивнул и повернулся спиной к вассалу, последовавшему за ним.       Переступая порог маленькой комнаты, сюзерен слышал шумное дыхание позади себя, говорившее, что вассал раздражен его откровенными взглядами. «Я не обязан оправдываться перед ним», — напомнил себе мужчина, все еще опьяненный сакэ и фантазиями о том, что дочь его лучшего друга могла достаться ему. Должна была. Если бы Акира не был бы таким горделивым ослом!       — Я слышал, что ты пообещал этой девочке, — опередив вопросы Кэтсеро, проговорил Сэйджи, как только они завернули за угол. Повернувшись лицом к хмурому Асакуре, он увидел застывший во взгляде вопрос. — Построить мир, в котором все живут счастливо. Для нее. Красивая сказка от убийцы.       — Я гляжу, вам нравится не только подсматривать, но и подслушивать, — уголок тонких губ слегка приподнялся, однако каждая клеточка тела вассала была напряжена. Откровенные взгляды, которыми Комацу одаривал его жену, и уже набившие оскомину оскорбления отбили желание говорить с сюзереном почтительно. — Это не сказка, Комацу-доно. Я устал жить, как цепной пес. Теперь хочу пожить, как человек.       — Это ты сейчас так размышляешь, Кэтсеро, но стоит власти попасть в твои руки, как ты захочешь совершенно иного. Вот увидишь, — в отличие от Асакуры, на лице Сэйджи мелькала вполне искренняя ухмылка. Он был уверен в том, о чем говорил. — Власть - это сладкое чувство, которое развращает мгновенно. Оно подобно опиуму. Однажды отдав приказ, который будет способен перевернуть страну, ты почувствуешь безграничную силу и очень быстро позабудешь о своих обещаниях.       — Не судите меня по себе, Комацу-доно, — вмиг огрызнулся молодой самурай, приподняв от злости верхнюю губу.       Однако в его памяти тут же всплыл жуткий сон. Сон, в котором он, облаченный в богатые одеяния даймё, перерезает горло любимой девушке. «Не поступай так с ней…» — словно наяву услышал Кэтсеро умоляющий голос матери из кошмара. — «Эта девочка не заслужила подобного». Разве может все это стать правдой?       — Ты слишком жаден, если хочешь заполучить ту власть, которой я тебя наделю, и при этом не потерять Юи, — глубокий голос сюзерена проникал внутрь мужчины, который уже с трудом отбрасывал мысли о том, что, возможно, дал невыполнимую клятву. — Я понимаю тебя, Кэтсеро. Прекрасно понимаю, поверь. Когда твоя семья оказалась в опасности, ты сказал, что я помчался бы на спасение своей жены, окажись она в руках моего врага. Безусловно, ты был прав. Я поступил бы точно так же, как и ты, и именно поэтому ты все еще не казнен за предательство.       — Как великодушно, — сквозь зубы проговорил Асакура и покачал головой, пытаясь изгнать из головы навязчивый голос Комацу, но тот не желал отпускать. Не оттого ли, что мужчина, Кэтсеро знал это почти наверняка, был прав?       — Я делал для своей жены все. Она ни в чем никогда не нуждалась, я любил ее, даже руку никогда не поднимал, — продолжал старый самурай, оперевшись на тонкую стенку родового гнезда, которое все еще хранило светлый образ Мэйко. — Но у меня был долг. Долг перед господином, даровавшим мне статус, земли и богатство. Долг, который падет и на тебя, когда ты сделаешь меня сёгуном, Кэтсеро. И тогда я — сразу предупреждаю — буду отдавать тебе приказы, с которыми, я уверен, ты справишься, но которые сделают тебя чудовищем, зверем в глазах той, кого ты любишь. Такова цена власти.       Комацу с удовлетворением наблюдал, как вассал, поначалу мотающий головой из стороны в сторону, застыл. Асакура дышал часто и глубоко, пытаясь побороть дурные мысли, которые продолжали пробиваться сквозь стену недоверия.       — Мэйко разлюбила меня, как только я заполучил все, чего долгие годы желал. Она была слишком уж сердобольна и не желала жить в мире, где правят страх и боль. Прямо как Юи, тебе не кажется? — стоило имени юной девушки вырваться изо рта Сэйджи, как Кэтсеро предупреждающе уставился на него. — Ты же чувствуешь, что теряешь ее, ведь так? Что она тебя боится? Осуждает? Это только начало. Как только ты займешь хоть какое-то место в нашем гнилом обществе, которое необходимо будет очистить любыми способами, она тебя разлюбит. А ты будешь негодовать, злиться, требовать ее любви, но, в конце концов, тебе придется довольствоваться лишь ее молчанием и безвольным телом.       Едкие слова Комацу стояли в воздухе еще несколько минут, пока Асакура переваривал услышанное. Возможно, они и не возымели бы на него такое разрушительное воздействие, если бы Кэтсеро воочию не видел страх и нежелание в глазах Юи. За последний год он совершил достаточно, чтобы потерять ее любовь. Когда в последний раз она улыбалась ему? Очень-очень давно. Все, что он видел за последние месяцы - это горькие слезы.       — Учись на моих ошибках, Кэтсеро, и не позволяй какой-то девчонке затмить твой разум, — Комацу сделал пару шагов назад, подсказывая вассалу, что просветительная беседа закончена. — Она того не стоит, поверь.       Договорив, седовласый самурай развел руками и двинулся по коридору в сторону покоев, где его дожидался недопитый кувшин сакэ и служанка, которой он собирался преподать урок верности. Раз уж ему пока что не суждено утолить свою внезапно вспыхнувшую страсть с названной племянницей, на первое время сгодится и замученная девка.       Кэтсеро же стоял на месте и смотрел в спину удаляющемуся сюзерену, ощущая ненавистную пустоту в душе. Ту, о которой он забыл год назад, взглянув в глаза кроткой девушке из клана Такаяма. Он будто бы вновь окунулся в кошмар, где убивает Юи острым кинжалом, а после плывет в темноте целую вечность, раскаиваясь в содеянном. А может, то был не просто сон? «Это может стать твоим будущим», — сказала тогда мать, заставив сына содрогнуться от ужаса.       Комацу прав? Или он бредит, сравнивая их жизни? Пытается найти себе оправдание? Возможно, все сразу. Однако отринуть его слова Асакуре не позволяло навязчивое чувство, твердившее откуда-то из глубины души, что Юи его возненавидит. Даже если он победит, даже если вернет их сына. Возненавидит за то, кто он есть, за то, кем его растили. Убийцей. Кэтсеро никогда не спорил, когда люди вешали на него это клеймо. В конце концов, так и есть.       «Так и было», — сопротивлялся разрушительным мыслям мужчина, стискивая пальцы до хруста и боли в костяшках. Да что Комацу знает о нем? Как может сравнивать себя с ним? Как смеет смотреть на Юи, словно она - Мэйко, почившая много лет назад? Подумав об умершей жене Сэйджи, молодой самурай хмыкнул, разгадав мучившую его загадку. «Вот в чем причина его неуемного интереса».       — Вы не правы, Комацу-доно, — заключил Кэтсеро, нарушая почти священную тишину в коридоре. И плевать, что тот его не услышит, Асакура убеждал самого себя. — Я использую власть, чтобы сдержать свое слово. Решив так, самурай в черных доспехах отделился от стены и направился обратно в крошечную комнату в конце коридора. Туда, где его, все-таки, ждали и пока что любили.

***

      Дождь вновь принялся яростно барабанить по крыше поместья, как только солнце начало клониться к закату. Его и без того тускло освещающие комнату лучи медленно исчезали, погружая небольшие покои в темноту и прохладу весеннего вечера. Присев на разобранном футоне, Такаяма Юи слегка наклонилась, чтобы зажечь стоявшую на столике масляную лампу, и зябко поежилась, ощутив холодное дуновение из приоткрытых сёдзи.       С улицы на юную девушку смотрел жуткий лес, через который, возможно, уже пробивались враги. Сколько их там? Они сильны? Убьют ли они того, о ком болит сердце? Подумав о гибели мужа, Юи покачала головой и перевела взгляд на мужчину, спешно набрасывающего на оголенный торс черное кимоно. Смотреть на то, как он на ее глазах превращается из человека, которого она любит, в незнающего пощады воина было тяжело, но Такаяма не смела отвести взгляд. Возможно, она видит его в последний раз, так как можно прятать глаза?       — Я очень люблю вас, господин, — еле слышно прошептала девушка, прикрываясь плотным покрывалом, которое защищало от сквозняка.       Весь страх, что Юи испытывала на протяжении двух дней, исчез, растворился в то же мгновение, когда Асакура дал клятву изменить их страну. Если будущее, действительно, может быть таким светлым, она согласна потерпеть немного, подождать, пока закончится война. Главное, чтобы Кэтсеро вернулся, и тогда все будет хорошо.       — Не забывай об этом, — каким-то непривычно бесцветным голосом ответил мужчина, стараясь не смотреть на обнаженную девушку, овладевать которой его сущность требовала вновь и вновь.       Речь Комацу Сэйджи продолжала стоять в ушах, хоть он и отринул все его утверждения. Доказал обратное. Юи его все еще любит, так что, рассуждал самурай, обвязывая поясом брюка-хакама, у него еще есть шанс не испортить все своим честолюбием, которое и так слишком часто брало верх над разумом. Воспоминания о дурном сне были насильно выброшены из головы. Их место теперь заняло признание Юи (возможно, последнее) и нежный цветочный аромат, исходивший от мягкой кожи. «Комацу пытался сбить меня с толку», — сердился мужчина и на него и на себя за то, что поддался глупым рассуждениям.       Нетерпение и раздражение не помогали Кэтсеро как следует надеть доспехи: то шелковая шнуровка выскальзывала из пальцев; то узлы получались отнюдь не такими крепкими, как должны быть; то с трудом затянутые части пластин разъезжались, что давало шанс противнику проткнуть его стрелой. В очередной раз прорычав нечто невнятное, Асакура громко цокнул языком и отбросил в сторону покрытый кожей котэ, который все никак не хотел закрепляться на руке.       — Господин?.. — вымолвила девушка, вздрогнувшая на футоне, как только жесткий нарукавник с громким стуком ударился о татами. — Вы в порядке? Я вам помогу.       Выскользнув из-под теплого покрывала, Юи, смущаясь под взглядом черных глаз, прикрыла обнаженное тело белоснежным дзюбаном и подошла к супругу. Тот стоял смирно, наблюдая за тем, как дрожащие девичьи пальцы прикасаются к холодным пластинам и шелковым шнурам. Вопреки ожиданиям Кэтсеро, Такаяма умело затягивала шнуровку: всем телом он ощущал, как доспехи схватываются вокруг него, не оставляя ни миллиметра между пластинами. И чему он удивляется? Она же из самурайской семьи, этот навык ей прививали с детства. Тем не менее, Асакура не мог оторвать глаз от сосредоточенной жены, представляя, что год назад она так же помогала собираться на войну брату и отцу. Которых он убил.       — У тебя хорошо получается, — услышав похвалу в свой адрес, Юи подняла глаза на мужа и слабо, отчасти виновато улыбнулась.       — Меня учила мама, — тихий и неуверенный голос звучал успокаивающе, помогая молодому самураю справиться с гневом, засевшем внутри после слов Комацу. — Она часто помогала папе собираться на войну, а я внимательно смотрела и запоминала.       — А я всегда делал все сам, — с ухмылкой произнес мужчина, пока девушка туго затягивала нарукавник. — Почему ты продолжаешь так тепло отзываться об отце? Он использовал тебя, разве нет?       Юи не ожидала услышать напоминание о жестокости отца, а потому застыла, не успев закрепить кожаный нарукавник. Ее мягкие полные губы слегка поджались, в то время как глаза уткнулись в пол.       — Он - мой отец, у меня есть жизнь благодаря ему. Разве я имею право его презирать? — немного помедлив, ответила Такаяма и вновь принялась затягивать шнуры нарукавника. Длинные волосы струились по ее спине и плечам, падая на грудь, прикрытую тонким дзюбаном, который явно не спасал девушку от дующего с улицы ветра. — Хоть мне и было страшно и больно, возненавидеть я его не могу.       На пару минут в комнате воцарилось молчание, прерываемое только шебуршанием доспехов и умиротворяющими звуками дождя. Юи завязывала узел за узлом, стараясь не пропустить ни сантиметра: малейшая оплошность может привести к тому, что стрелы или катана врага настигнут мужчину в бою и проникнут в самую плоть, убивая его. Самым ярким примером подобной неосторожности был Джуичи, наспех надевший доспехи и понесшийся в бой следом за отцом. Именно там его и настигла смерть в виде меча, попавшего в прореху между шлемом и нашейником.       Вспомнив, как отрубленная голова брата покатилась по залитой кровью земле, девушка вздрогнула и отдернула пальцы от холодных наплечников. «Когда же я перестану вспоминать тот день?» — озябшая от ледяного ветра и страшных воспоминаний Юи обняла себя за плечи и поспешила отойти к распахнутой перегородке, сквозь которую на нее глядела лесная чаща. Прошел целый год, все вокруг изменилось, она изменилась. Она отпустила Джуичи, смирилась с гибелью отца, так почему? Почему их призраки продолжают тревожить ее спокойствие?       — Тебе стыдно? — услышала Такаяма вопрос, являющийся ответом на ее непонимание. — Думаешь о брате и об отце?       — Немного, — тихо проговорила дочь самурая и осторожно прикрыла сёдзи.       Ее карие глаза с грустью забегали по комнате, не решаясь взглянуть на Асакуру во всей его мощи. Черные лакированные пластины, обвязанные шелковыми золотистыми шнурами, облегали крепкую фигуру самурая, как влитые. Хоть доспехи и не отличались легкостью, но движение никак не ограничивали: мужчина мог без каких-либо сложностей нестись на противников, орудуя катаной и вакидзаси одновременно; мог выпускать стрелы по врагам, возвышаясь над ними на своем гнедом коне; даже рукопашный бой при необходимости не будет для него проблемой. Он сильный, сумеет убить любого, кто встанет на его пути, Юи не сомневалась. Она уже была этому свидетельницей и не раз.       — Все закончится очень быстро. Не успеешь испугаться, — голос Асакуры был полон уверенности, что заставило девушку, все же, поднять на него глаза.       В отличие от нее, видела Такаяма, он совершенно не боялся грядущей битвы. Почему на его лице не дергается ни один мускул, в то время как она готова забиться в угол от страха?       — Вы так уверены в своей победе? Еще вчера вы говорили, что мы можем все умереть, — Юи продолжала обнимать себя, чтобы стоящий в метре от нее муж не разглядел дрожь, что пронзала хрупкое тело. Слабость вновь овладели ей вместе со страхом, от которого она все никак не могла спастись.       — А ты говорила, что готова к смерти, хотя это ложь, — острый взгляд Кэтсеро без труда приметил то, что жена пыталась скрыть. — В своей победе я не уверен, но выбора у меня нет, если я хочу уберечь тебя от гнева Токугавы и вернуть Кичиро, — к удивлению юной девушки, озвучив свои истинные мотивы, глава семьи негромко рассмеялся и взглянул на прикрытые за его спиной сёдзи. — Комацу бы оскорбился, если бы услышал меня сейчас.       Юи же так и не смогла выдавить из себя улыбку, продолжая стоять на месте, пока в груди поднималась настоящая буря из чувств. Она знала, что попрощаться с ним во второй раз будет сложнее, но даже не представляла насколько! В глазах все мгновенно расплылось, когда сердце отозвалось на смех мужа глухой болью, а непрошеные и ненавистные слезы вновь потекли по щекам, заставив Такаяму спрятать лицо за ладонями. «Глупая, глупая, глупая! Сколько можно реветь?» — корила себя девушка, не желавшая прощаться подобным образом с Кэтсеро. Она надеялась, что сможет сдержаться и хотя бы перед смертью не выглядеть такой жалкой девчонкой, какой была всю жизнь.       — Кэтсеро, они выходят из леса! Пошевеливайся! — раздался в коридоре грозный и напуганный рев Комацу Сэйджи, чьи тяжелые шаги эхом разносились по всему дому.       Услышав известие о том, что те самые «несколько часов» его мирной жизни закончились, Асакура стиснул зубы, пытаясь не позволить страху, который вмиг овладел плачущей Юи, передаться ему. Теперь он не может позволить себе чувствовать хоть что-то, кроме слепой ярости по отношению к врагу и желания разорвать его на части. Да, так и будет. Он искупается в крови противников в последний раз, как и обещал, а потом вернется, чтобы зажить спокойной жизнью.       — Иди к своей матери, запри двери и не выходи. Даже носа не высовывай, — велел молодой самурай, хватая под локоть разбитую Такаяму и выходя вместе с ней в темный коридор.       С улицы, Кэтсеро слышал, уже доносились разъяренные крики воинов, выстраивающихся в шеренги, чтобы встретить противника со всей мощью, на которую были способны. Ругательства, боевые кличи и просто полные страха вопли уничтожали последние толики человечности в нем. Теперь у него нет чувств, нет имени, нет страха. Только неутолимая жажда уничтожить каждого, кто посмел пойти против него. Он растопчет всех и умоется их густой кровью, дабы преподать урок на будущее всем, кто имеет что-то против Асакуры Кэтсеро.       Измученная служанка, носящаяся из стороны в сторону, выглядела не менее напуганной, чем юная госпожа, когда нечаянно влетела в девушку, заставив ее вскрикнуть. Появление прислуги подействовало на Юи, словно ушат ледяной воды и выдернуло ее из оков ужаса.       — Госпожа… О, госпожа! Что же с нами теперь будет?! — запричитала женщина в неряшливо повязанном кимоно, хватаясь за рукав белоснежного дзюбана. — Мы здесь умрем!       — А ну заткнись, иначе я тебя лично убью! — ее истерика лишь усиливала боевой настрой Кэтсеро, мгновенно оттолкнувшего служанку от Такаямы. Он ее не знал, не доверял, а потому не собирался даже подпускать к жене. — Пошла прочь с дороги!       Все еще пребывавшая во власти эмоций Юи неверящими глазами посмотрела на то, как напуганная женщина отходит в сторону, одними лишь губами умоляя защитить и ее. Покорно следуя за мужем, девушка не отрывала от нее взгляда.       — Пожалуйста, господин! Прошу, не оставляйте меня в одиночестве! Я здесь умру от страха… — горькие слезы градом катились по немолодому лицу прислуги, а ее ноги начали заплетаться, отчего женщина то падала, то вставала, то ползла по длинному темному коридору. — Госпожа, молю!       — Кэтсеро, пожалуйста, — Такаяма перевела заплаканные глаза на Асакуру, который даже не дрогнул, услышав свое имя из ее уст. Он продолжал уверенно вести девушку в самую глубокую и далекую от входа комнату, на подходе к которой затихали и крики соратников снаружи. — Пожалуйста, позвольте ей остаться со мной. Вы же слышите, как ей страшно!       — Еще чего. Впустить ее, чтобы она тебе глотку перерезала? Мы не можем доверять никому, кроме друг друга, — мужчина был непреклонен, несмотря на душераздирающие крики и молитвы, вырывающиеся из груди служанки. — Только ты и твоя мать. И то последняя останется с тобой лишь потому, что без сознания.       Подойдя, наконец, к тяжелой деревянной перегородке, молодой самурай резким движением отворил ее, отчего по коридору разнесся звонкий скрип. Бесцеремонно втолкнув в мрачную комнату Юи, не перестававшую оглядываться на плачущую на полу женщину в серой одежде, Кэтсеро вытащил из-за пояса наточенный кинжал-танто и протянул девушке рукояткой вперед.       — Возьми. Если кто-то будет угрожать, бей прямо в горло. Только со всей силы, — дождавшись, пока Такаяма трясущимися руками примет оружие, Асакура растянул губы в притворной улыбке. — Все будет хорошо, думай о Кичиро. О том, как я верну его тебе, когда покончу с Токугавой.       Служанка в коридоре затихла, беспомощно наблюдая за госпожой, которая так и не смогла прийти ей на помощь и уберечь от пугающего одиночества. Что может быть хуже, чем остаться одной и позволить мыслям о неминуемой гибели захватить тебя? Что может быть бесчеловечнее? С трудом поднимаясь с пола на дрожащих ногах, женщина увидела во мраке сожалеющий взгляд Юи. «Она-то спрячется, ее-то защитят!» — прислуга мысленно принялась плеваться ядом в юную девушку, имя которой еще час назад натужным голосом шептал Комацу Сэйджи, силой овладевший служанкой в своих покоях. — «Мерзкая, лицемерная дрянь!»       Сердце Такаямы же разрывалось на части от невозможности переубедить Кэтсеро и разделить с женщиной страх и ужас, виднеющийся в широко раскрытых глазах. Однако спорить с мужчиной было не время, поэтому дочь самурая поспешила отвести взгляд от служанки, стыдясь своей бесполезности. Перчатка из грубой кожи коснулась ее заплаканной щеки, переводя внимание на возвышающегося самурая, чьи черные узкие глаза впитывали образ хрупкой и напуганной девушки. В последний раз он ее видит или нет, но Асакуре было жизненно необходимо запомнить этот кроткий взгляд и мягкие губы, подобные лепесткам нежно-розового цветка. Тогда он сможет биться до последнего вздоха, до последней капли крови, которая вытечет из его тела, стоит лишь прикрыть на мгновение глаза и подумать о той, что досталась ему благодаря нелепой и жестокой шутке судьбы.       — Я буду рядом и примчусь, если ты окажешься в опасности, так что не бойся, — низкий хриплый голос Кэтсеро чуть успокоил колотящееся в груди сердце.       Приподнявшись на носочках, Юи обвила руками шею мужа, защищенную плотной броней, и прикрыла глаза, вдыхая приятный терпкий запах. Ей бы безумно хотелось не отпускать его до тех пор, пока хаос снаружи не затихнет. Сидеть на пыльном полу в темной комнате и спорить с ним без конца. Наблюдать, как из раза в раз он закатывает глаза, пораженный ее наивностью и глупостью. Мечтать о том, каким может быть будущее, когда все закончится.       Но никакого будущего не будет, если Асакура Кэтсеро не отправится на войну. Это ясно, как день. Комацу не выстоит, не сумеет дать отпор Токугаве просто потому, что не уважает своих людей. Он видит в них ронинов, убийц, ничтожеств, но никак не вассалов, которые способны посадить его на трон. Для подобных мыслей старый самурай обладал слишком узкими взглядами, а вот его молодой подчиненный - нет. Кэтсеро сумел добиться повиновения армии за какие-то сутки, сумеет и выиграть войну.       «Да, так и будет, обязательно…», — утешала себя Юи, чувствуя, как одна рука обвивает ее талию, а вторая гладит по волосам. — «Он не может проиграть».       — Кэтсеро, их слишком много, где тебя носит?! — донесся до пары разъяренный голос Комацу, который, судя по всему, бегал по поместью в поисках вассала.       — Я должен идти. Будь смелой, не думай о плохом. И тем более не думай о смерти, — глава семьи бережно снял руки жены со своей шеи и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. — Когда я вернусь, все изменится.       — Клянетесь? Вы сдержите свое обещание? — забормотала юная девушка, чье сердце затрепетало от страха остаться без его защиты.       — Непременно, — с уверенностью кивнул Асакура и усмехнулся. — Ну, не умирать же мне клятвопреступником. Позорно ведь.       Такаяма улыбнулась сквозь слезы и боль, выпуская из тонких пальцев покрытые лаком черные пластины. Сморгнув соленые слезы, уже залившие воротник дзюбана, Юи сделала шаг назад, позволяя мужчине затворить за собой тяжелую перегородку, состоящую из сплошного дерева. Едва щель между сёдзи и стеной исчезла, как молодой самурай сжал пальцы в кулак, пытаясь вновь взять себя в руки. Всё. Теперь точно всё кончено. И ничего не вернется к нему до тех пор, пока он не победит.       Силой заставив себя отойти от двери, Кэтсеро двинулся на голос вопящего во всю силу легких сюзерена, ругая его про себя, что есть сил. «И чего он так орет, как будто его там казнят?» — пыхтел от негодования и стыда Асакура, даже не глядя на служанку, которая смерила его ненавистным взглядом.       — Вы думаете, что вы - всемогущий? — внезапно раздался позади голос, когда самурай прошел мимо женщины, на щеках которой все еще виднелись дорожки от слез.       Он оглянулся на нее с интересом и раздражением, положив ладонь на рукоятку катаны. Однако прислуга не испугалась: она двинулась навстречу мужчине, сохраняя на лице маску презрения.       — Вы не имеете права так поступать со мной, — грудным голосом заявила служанка и выставила перед собой указательный палец. — Вы… вы… Вы обрекаете меня на смерть.       — И ты ожидаешь, что мне станет стыдно? Да какое мне вообще дело до твоей смерти? — ее непочтительное поведение не оскорбило Кэтсеро, а наоборот позабавило. — Радуйся, что тебе вообще позволили остаться в доме, иначе радовала бы сейчас солдат Токугавы. Точно так же, как «порадовала» своего хозяина.       Насладившись обескураженным выражением ее лица, Асакура развернулся и двинулся дальше, смакуя приятное послевкусие.       — Он думал о вашей жене, — растеряв последние остатки разума, выплюнула ему в спину женщина и расплылась в победной улыбке, когда самурай застыл на месте. — Да, спал он со мной, но представлял вместо меня госпожу. Комацу-сама очень и очень… заинтересован в ней.       Ну, конечно. «Заинтересованность» Комацу в юной племяннице не стала откровением для мужчины, в отличие от его фантазий. Служанка прекрасно знала, куда ударить Асакуру так, чтобы стало неприятно, а потому не захотела останавливаться, когда тот снова повернулся и исподлобья взглянул на нее:       — Целовал меня, ласкал, но на ухо продолжал шептать ее имя. Особенно когда становился грубым, словно животное. Ему нравилось так обходиться со мной, с ней. Просил, чтобы я стонала его имя…       — Закрой рот, если не хочешь, чтобы я вогнал клинок тебе в глотку, — прервал неуемную обиженную женщину Кэтсеро, выставляя перед ее сомкнувшимися губами острую катану. — Хватит лгать.       — Но я не вру, Асакура-сама, — пропела в ответ дрожащим голосом служанка после чего, помедлив, закатила рукава серого кимоно и показала самураю обнаженные запястья. Синяки от пальцев становились ярче с каждым мгновением, что мужчина смотрел на них, пытаясь отринуть правду о сюзерене. — Эта девочка настолько напоминает господину покойную Мэйко-сама, что он бредит ей. Хочет сделать своей…       Не успела она договорить, как сильная рука схватила ее за ворот кимоно и дернула на себя, прислоняя холодное лезвие к смуглой коже на шее. Широко раскрытые черные глаза, в которых не было ничего, кроме гнева, сверлили прислугу, заставляя ее содрогнуться от испуга.       — Злитесь, негодуйте, но все это — правда, — прошептала служанка прямо в губы Асакуре, чей взгляд метался от женщины в руках на запертую дверь в конце коридора. — Рано или поздно, но когда Комацу-сама станет сёгуном, он проявит свой интерес к молодой госпоже открыто, ведь у него будет власть, которой вас можно подкупить. И знаете, господин Асакура, я думаю, что Юи это понравится.       Черные глаза самурая зажглись огнем, стоило прислуге договорить, а на смену с трудом выстроенному спокойствию и уверенности в себе пришла потребность уничтожать. Не желая больше слышать ни единого мерзкого слова из уст ухмыляющейся женщины, Кэтсеро отбросил катану в сторону и схватился обеими руками за ее горло. Она не ожидала подобного. Это было заметно по животному страху в раскосых глазах, по умоляющим звукам, которые безуспешно пытались вырваться из груди. Но мужчина не желал останавливаться, он продолжал усиливать хватку на тонком горлышке обнаглевшей прислуги, наблюдая, как синеют ее губы и выкатываются из орбит глаза, в которые молодой самурай смотрел до самого конца.       Когда шея хрустнула под его напором, а голова безвольно повисла, Асакура без сожалений выпустил бездыханное тело, тут же рухнувшее на пыльный пол с глухим стуком. Шумно выдохнув, Кэтсеро бросил последний полный омерзения взгляд на задушенную женщину и направился на звук битвы, теперь проникающий даже в столь отдаленный уголок поместья. Однако бояться было нечего. Он справится. Уничтожит врагов. Растопчет их. Задушит собственными руками, если понадобится.       А после Комацу Сэйджи ответит перед ним за неуважение и самое большое оскорбление, когда-либо наносимое клану Асакура.

***

      Токугава Мацуо был уверен в победе не меньше, а то и больше, чем Асакура Кэтсеро. Неожиданно для самого себя сёгун сумел за какие-то жалкие два дня расправиться с третью армии своего врага, отчего самоуверенность его росла с каждой минутой, в то время как надежды врага таяли. Мацуо злорадствовал, когда его шпион в рядах Комацу сообщал, в каком раздрае находится старый самурай, не желающий верить в вероятность проигрыша. Возможно, старый самурай даже подумывает о сэппуку? Но нет, это было бы слишком просто, Токугава не собирался отпускать врага на тот свет с миром. Он хотел схватить мужчину и пытать до тех пор, пока Сэйджи во всеуслышание не заявит о том, что именно Токугава Мацуо - истинный правитель страны, и лишь только после публичного унижения отрубить ему голову затупленным лезвием.       Теперь же, наконец, сёгун оказался настолько близок к осуществлению своей жуткой мечты, что кровь закипала в жилах разгоряченного убийствами мужчины. Он промчался через полстраны, убил всех, кто стоял на пути, загнал Комацу в ловушку, из которой тот не выберется живым, а значит, все уже было решено. Не им, но богами: те смилостивились над правителем, приказав жить и управлять страной еще не один десяток лет. Да. Именно так все и будет. Никто не посмеет больше встать между кланом Токугава и их правом на власть.       Широко улыбаясь, Мацуо вошел с этими мыслями в небольшую деревню, которая стояла на пути к поместью врага, и вышел из нее через пару часов с той же страшной, холодной гримасой, забрызганной кровью невинных людей. Скача верхом на черном коне, мужчина, смакующий металлический вкус алой жидкости на губах, не медля ни мгновения, направился в мрачную лесную рощу, увлекая за собой многотысячное войско. Голова Токугавы была полна воспоминаний о том неистовом возбуждении и жажде, которые испытал в деревне, когда лишал жизни ослабленных голодом крестьян и беспомощных детей. Крики и плач детей, которые громко рыдали, наблюдая, как Мацуо вспарывает их родителям животы и разбрасывает внутренности по пыльным улицам. Но никто из них не молил о пощаде. Наоборот, жители смиренно принимали мучительную смерть, до самого конца смотря на своего «господина» с ненавистью. Они были рады умереть, лишь бы больше не значиться его подданными.       Осознание оскорбительной истины в очередной раз подкосило разум сёгуна, который заскрипел зубами, продвинувшись вглубь леса. Как могут какие-то нищие крестьяне не признавать его власть, если победа уже в руках законного правителя страны? «Это все ядовитое влияние Комацу!», — пыхтел от злости Токугава, памятуя про свое намерение выжечь землю на многие километры от поместья врага.       — Токугава-доно, они впереди, — раздался в двух метрах от сёгуна неуверенный голос немолодого вассала.       Проследив за взволнованным взглядом мужчины в темно-синих доспехах, Мацуо сощурился, приметив фигуры самураев, облаченных в доспехи и держащих наготове мечи, луки и стрелы. Все оружие было направлено на приближающегося правителя страны, который возжелал увесить трупами предателей ворота своего столичного замка.       — Растоптать их, — поморщившийся от отвращения Токугава повысил голос так, чтобы приказ дошел и до ушей в мгновение напрягшихся врагов. — Не оставлять никого в живых, всех уничтожить!       Повинуясь приказу господина, вассалы Токугавы оголили острые катаны и, пришпорив коней так, что те встали на дыбы, ринулись вперед. Мертвая тишина леса тут же наполнилась воплями и боевыми кличами, которые выкрикивал каждый из самураев, готовившийся напасть на противника. Воины Комацу Сэйджи тоже не стали медлить: натянув луки до предела, самураи направили их на несущихся врагов, но отпустили тетивы лишь тогда, когда обезумевшая толпа, жаждущая их крови, оказалась не более чем в трех метрах.       Пронзительный свист в считанные секунды прорезал стоящий посреди леса гул, когда град из стрел обрушился на вассалов Токугавы. Острые наконечники вонзались в плохо защищенные грудины, глотки и ребра мужчин, заставляя их ничком падать на черную мокрую землю, окропляя ее густой кровью. Однако даже столь мощной ответной атаки было недостаточно, чтобы сдержать тысячи и тысячи самураев, пробирающихся через густую чащу на смену почившим соратникам. Их было слишком много.       Но сдаваться было нельзя! Воины, ронины, отвергнутые выстроенным Токугавой гниющим обществом, не желали более возвращаться в мир, где они были преступниками, воришками и наемниками, а потому они не могли отступить. Мысль о невозможности проигрыша поочередно всплывала в сознании каждого из войска Комацу Сэйджи, вынуждая самураев обнажать свои мечи и бросаться в бой. Запахи крови, смерти и безысходности царили внутри черного леса вместе с непрерывным звоном катан и криками людей, чьи надежды на новую жизнь вырывали вместе с их глотками и сердцами.       На лице Токугавы Мацуо, который предпочел наблюдать за безжалостностью своих вассалов со стороны, виднелось восхищение всякий раз, как кого-либо из предателей толкали в объятия смерти. Он не мог не отметить, что воины его врага боролись отчаянно, яростно, но… недостаточно. Именно это и становилось причиной того, что зеленая трава под ногами все быстрее и быстрее орошалась алой кровью, а тела в тяжелых доспехах, которые не сумели защитить хозяев, падали навзничь, позволяя их убийцам пройти глубже в лес.       Вот так, один за другим убивая противников, войско Токугавы постепенно продвигалось вперед, превращая противников в подножный корм для животных. Сёгун, следующий за своими воинами, которые расчищали ему путь мечами и копьями, с удовольствием и улыбкой на покрытом морщинами лице вел подсчет павших от «его» руки противников: десятки, сотни… Те же, кто пока не погиб, испуганно отступали, продолжая кое-как отбивать атаку самураев, но, в конце концов, их бездыханные тела оказывались на земле вместе с соратниками.       Небо над головами тысяч мужчин начало затягиваться хмурыми тучами, будто бы выражая свое недовольство, но никто, кроме Токугавы Мацуо не почувствовал на своей разгоряченной коже освежающих капель дождя. Оглушающий рев грома разнесся по залитой кровью чаще, простираясь далеко за ее пределы, отчего мужчина на черном коне содрогнулся и взглянул на небо.       — Нет… Я должен покончить с этими предателями! Комацу, Асакура - они оба поплатятся за свои грехи передо мной, — забормотал сквозь зубы сёгун, чувствуя, что разум вновь грозится его покинуть. — Только не сейчас, не сейчас! Сначала я убью их, а потом делайте со мной все, что захотите!       К его счастью, никто из вассалов не заметил, как помутнение в очередной раз сковало ужасом и страхом самого сильного человека в стране. Его воины продолжали уничтожать противников, отрубая им головы и пронзая переполненные надеждой сердца, но не видели, как узкие глаза правителя наливаются кровью и гневом. Сам же сёгун не желал уступать пугающей пустоте, которая принялась накрывать его сознание, и боролся, что было сил, не слыша и не видя скачущих вокруг самураев, убивающих друг друга.       Те из немногих вассалов Комацу Сэйджи, кто остался в живых к моменту, когда на горизонте замаячило черное поместье господина, оглянулись назад, приметив, как бесконечные ряды их соратников спешат на помощь, оголив мечи и вновь подготовив стрелы и копья. Собрав в кулак последние силы, самураи подняли свои катаны вверх и застыли на месте, перестав отступать. Из их груди вырвались оглушительные, полные самоотверженности крики, с которыми мужчины бросились на опешивших врагов. Им на подмогу уже неслись сотни союзников.       Спрыгнув с коня, Токугава Мацуо, покачиваясь, прошел вперед, желая увидеть дом врага собственными глазами, пока разум не покинул его, окончательно или же нет. «Я смогу одержать над ним победу!» — убеждал себя мужчина, вглядываясь затуманенным взором в неисчислимую армию Комацу, которая неслась на него, словно река с сильным течением.       — Убить их! Всех! — завопил во все горло правитель раздираемой на части страны, когда нестерпимая боль пронзила голову.       Мир окрасился в кроваво-красный цвет, а в сердце Токугавы проснулось нестерпимое желание убивать, сдерживать которое на войне не было смысла. «Это не проклятье, это дар», — услышал он голос в своей голове, так удивительно похожий на его собственный. Прежде чем отдаться во власть неизбежному затмению, Мацуо приметил вдалеке ярко-алые доспехи Комацу и криво усмехнулся, позволяя болезни захватить себя.       «Теперь-то ты познаешь мою ярость, Сэйджи».