Цветок на лезвии катаны. Книга 1

      Война. Слово, переполненное бессмысленной ненавистью, скорбью и болью. Война преследовала Асакуру Кэтсеро с рождения, равно как и предков. Война разрывала страну на куски на протяжении сотни лет, она стала естественной частью жизни, являясь, как это ни иронично, ее полной противоположностью. В какой миг люди смирились с тем, что мужчины могут не дожить и до тридцати, погибнув в битве? С тем, что невинных детей убивают на улицах их родных деревень? С тем, что число вдов все множится вместе с человеческими страданиями?       Глава клана Асакура, лишь недавно вступивший в свои права, никогда не задумывался о жизни без войны. Когда ему исполнилось четыре, отец подарил ему пару деревянных мечей как символ будущего наследия и уготованной ему судьбы великого самурая. Смутно, но Кэтсеро все еще помнил, как бегал по двору родового гнезда с боккэнами* наперевес и с азартом колотил стволы деревьев и камни до тех пор, пока один из мечей не треснул. Последствия неуважения, проявленного им к отцовскому подарку, не заставили себя ждать: разозленный до красных пятен на лице Шиджеру колотил старшего сына уцелевшим боккэном до жутких черных синяков, пока, наконец, Кэйко не упала на колени перед мужем, прося остановиться.       Это было единственное детское воспоминание, которое Кэтсеро мог прочувствовать всем телом. Шагая по хлюпающей под ногами земле, молодой самурай вспоминал боль, которая пронзала шею и спину, когда деревянный боккэн с глухим стуком ударялся о тело ребенка. В тот день он навсегда запомнил, что воин (а его растили именно воином) должен с уважением относиться к оружию, которое носит, поскольку лишь оно способно защитить его в будущих битвах. Впрочем, что это за битвы и почему он должен будет воевать, Асакура не спрашивал.       В день своего восьмилетия будущий глава клана впервые поднял меч против отца. Конечно же, то был не настоящий меч, а все тот же деревянный боккэн, и не битва, а тренировка, ознаменовавшая начало его самурайского обучения. Отец предпочитал учить сына самостоятельно, не прибегая к услугам наемных учителей. Он знал, что большинство учителей попробуют навязать юному Асакуре мысли о благородстве, научат его вести бой честно, научат проигрывать и отступать, когда это необходимо. Но Шиджеру этого не желал. Он обучал сына боевым искусствам, не ограничивая потенциал ребенка границами дозволенного. Именно от отца Кэтсеро научился обманывать противника в битве, чтобы тот терялся и давал возможность смертельно ранить его. От него же перенял безжалостность, которая не позволяла молодому самураю дать слабину, когда враг молится о пощаде. Стал бесчестно подкрадываться со спины, считая это преимуществом.       Что же, несмотря на ненависть к Шиджеру, Асакура мог быть благодарен отцу хотя бы за то, что благодаря его приемам все еще был жив, в отличие от множества менее везучих и более благородных духом соратников. В скольких войнах он поучаствовал? Сколько человек убил? Сколько сломал жизней своей жестокостью? Кэтсеро знал, что вздумай он когда-либо подсчитать пострадавших от его руки, это продлится целую вечность.       По привычке отмахнувшись от самоедских мыслей (зачем думать о тех, кто уже умер?), молодой самурай остановился у высоких ворот клана Комацу, вглядываясь в неиссякаемую толпу врагов, несущихся на него из леса. Он нажил себе врагов среди самых могущественных семей страны и теперь надеялся на то, что сможет их разгромить за какие-то несколько часов. Не сумасшествие ли? Союзники, полные отваги, но при этом до ужаса боящиеся смерти, погибали на его глазах. Противники втаптывали их в грязь, лишая чести, превращая героическую смерть, о которой эти люди всегда мечтали, в унижение.       — Их слишком много, нам не выстоять… — раздался совсем рядом дрожащий голос Комацу Сэйджи, услышав который Кэтсеро почувствовал, как его накрывает огненная волна ревности.       Нет. Сейчас не время. Стараясь обуздать свой гнев, Асакура сжал кулаки в кожаных перчатках и сделал глубокий вдох. Он уже поддался слепой ярости, задушив наглую служанку, было бы непозволительно глупо вновь пренебречь голосом разума.       — Вы не слишком-то настроены на победу, Комацу-доно, — заключил молодой самурай, спрятавший презрение к сюзерену за кривой ухмылкой. Седоволосый мужчина в кроваво-красных доспехах смерил вассала предупредительным взглядом, но на выпад не ответил. — Не важно, сколько их. Важно, что они проиграют.       — И каким образом ты собираешься это провернуть? Одними наглыми речами тебе не удастся победить, — фыркнул через маску-мэнгу Сэйджи, без толики сожаления наблюдая за гибнущими людьми.       Он не знал имен и десятой части собственных подчиненных, не восхищался их храбростью, в отличие от вассала, чье лицо мрачнело с каждым погибшим соратником. Комацу никому не обещал выживание, а вот Кэтсеро… «Он переманивал их на мою сторону, заверяя, что они смогут жить в новом мире без страха и упрека», — знал старый самурай, про себя восхищаясь безграничной хитростью, которая отличала клан Асакура от всех прочих.       — Я убью Токугаву, — коротко ответил на недоверчивый вопрос своего господина молодой воин, слова которого тонули в нарастающих криках и звоне мечей. — И тогда все закончится. Его «верные» вассалы разбегутся в страхе, спасая свои шкуры, но мы их догоним. И истребим. Вырежем из истории нашей страны вместе с их семьями.       С каждым словом, вырывающимся из его груди, в глазах Асакуры Кэтсеро все ярче разгорался ледяной огонь. Приметив его азарт и проснувшуюся жажду крови, Комацу холодно улыбнулся под маской, в очередной раз узнавая себя в сыне его старого врага — Асакуры Шиджеру. «Ты похож на меня даже больше, чем мои родные сыновья», — успел подумать Комацу, прежде чем острый взгляд вассала пронзил его, заставив отшатнуться.       — Кстати говоря, я придушил вашу служанку, надеюсь, вы не против? — неожиданно поинтересовался молодой самурай, в тоне которого мужчина услышал открытую угрозу.       — С чего вдруг ты решил со мной этим поделиться? — дав себе минуту на раздумья, только и сумел вымолвить Сэйджи, вспомнив, как всего пару часов назад впивался в бедра стройной женщины, представляя на ее месте Юи, имя которой он нашептывал на ухо прислуге. Глупо, как же глупо!       Ухмыльнувшись его замешательству, Асакура повернулся к сюзерену, смотря тяжелым взглядом на испещренное морщинами лицо, которое было наполовину спрятано под жуткой маской с острыми клыками.       — Потому что хочу, чтобы вы знали, что ожидает вас, если осмелитесь еще хоть раз взглянуть на мою жену, — коротко ответил Кэтсеро и сверкнул глазами, чувствуя, как вместе с боевым азартом на волю выходит и глубоко запрятанное чувство собственничества.       — Угрожаешь мне, своему сюзерену, прямо на боле боя? — глаза Комацу потемнели от злости, в то время как скрытое за мэнгу лицо, наоборот, побледнело. — Забыл, кто твой враг, а кто твой господин?       Конечно. Он не мог промолчать, выразив уважение к собственному вассалу. Вместо этого Сэйджи предпочел открыто напасть на оскорбленного самурая, подтверждая и слова убитой прислуги, и догадки самого Асакуры. Чуть приподняв подбородок, молодой мужчина провел языком по внутренней стороне щеки и покачал головой. «Лучше бы вы промолчали, Комацу-доно», — сказал он про себя.       — Мой враг тот, кто пытается навредить мне или моим родным, — хриплым голосом произнес Кэтсеро, который перестал понимать, что злит его больше: самоуверенный и наглый взгляд хозяина или обязанность выиграть для него войну. — Я служу вам, Комацу-доно, но это отнюдь не значит, что я позволю посягать на то, что принадлежит мне по праву.       Бросив короткий взгляд на лес, Асакура, облаченный в туго затянутые черно-золотые доспехи, увидел, как армия врага рассыпается в нескольких сотнях метров от них. Слышал боевые кличи и ветер, треплющий истерзанные непогодой знамена. Сэйджи же глядел только на вассала, чувствуя, как по спине под тяжелыми доспехами стекают капельки пота.       — Я избавлюсь от Токугавы. Посажу вас на трон. Сделаю вас величественнее императора***, — продолжил свою речь мужчина, несмотря на то, что земля под ногами начала содрогаться от топота тысячи солдат.       Кэтсеро вырвал из ножен катану и вакидзаси, зная, что в любую секунду он окунется в кровавый ад. Однако он не испытывал страха перед грядущим: война была его жизнью. Комацу, почувствовав угрозу в действиях молодого самурая, сделал очередной шаг назад, завидя блеск пока еще чистых лезвий. Уж не ему ли они предназначаются?       — Но я вынужден вас предупредить, Комацу-доно. Если вы, пусть даже ненароком, прикоснетесь к Юи, я убью вас, — уже, казалось бы, въевшаяся в лицо вассала ухмылка, медленно растаяла, являя Комацу его истинный лик. — Если подумаете о ней, трахая очередную служанку, я узнаю и убью вас. Если хотя бы посмотрите на нее так, как смотрели сегодня… Догадываетесь, что я сделаю?       Оскорбленный до чешущихся кулаков сюзерен оскалился, словно животное, и подавил рык, рвущийся изнутри. Воины проносились мимо двух застывших посреди поля боя мужчин, укрывая их от взглядов приближающихся врагов. Впрочем, Сэйджи даже не заметил оглушительного рева вокруг.       — Убьешь меня? Из-за никчемной девки? — прорычал седовласый мужчина, чьи морщины вмиг стали глубже, а глаза загорелись ненавистью. Он презирал Кэтсеро за многое: за его подлого отца, за бесчестие и честолюбие, за дерзость, в конце концов. Но угрозы, с которыми Асакура посмел обрушиться на собственного господина, превратили немое презрение в открытую ненависть. — Не смей мне угрожать, Асакура. Я не твой тупоголовый братец, перед которым ты можешь бахвалиться сколько угодно. Я — твой хозяин, ты выполняешь мои приказы, а не наоборот.       Стоило ему произнести последнюю фразу, как ноздри самурая раздулись от гнева. Кэтсеро не нравилось, когда ему напоминали о том, что его положение ниже. Сердце в его груди часто и тяжело ухало, а в воздухе звучали запахи крови, мокрой земли и пота. Сжимая до боли в пальцах острую катану и вакидзаси, предназначенные для врагов, Асакуре внезапно захотелось вонзить короткое лезвие в горло сюзерена по самую рукоять.       — Я вас предупредил, Комацу-доно, — Кэтсеро потребовалась огромная сила воли, чтобы удержать себя от нападения на седовласого самурая, в глазах которого все-таки виднелся страх. «Все твои действия имеют последствия», — напомнил мужчина сам себе, прекрасно осознавая, что последствия его дерзости не заставят себя ждать. Если он, конечно, сумеет выжить на войне. — Тех, кто покушается на мою собственность, я не прощаю.       Достойно ответить вассалу и сохранить лицо Сэйджи не успел: тот оттолкнул его от себя, чтобы отразить внезапную атаку со спины. Невысокий воин в столь же мощных и тяжелых доспехах подкрался к мужчинам, признав в них предателя Асакуру и главного врага своего хозяина — Комацу Сэйджи, однако успел лишь замахнуться катаной, когда Кэтсеро ударил его под дых, заставляя подавиться воздухом и согнуться в три погибели. Перехватив занесенный над собой меч, молодой самурай силой вырвал его из рук растерявшегося на миг врага и, заломив ему шею, одним быстрым движением всадил вакидзаси в просвет между шлемом и нашейником. Несчастный не успел даже осознать, в чем была его ошибка, когда лезвие проткнуло его голову насквозь, изнутри ударяясь кончиком о шлем. Бурая кровь рекой полилась по черным перчаткам Асакуры, который с жадностью вдохнул хорошо знакомый запах, высвобождая спящего внутри зверя.       Нападение открыло глаза Комацу, тонувшему в своей обиде и оскорбленности, на то, что они стоят посреди поля боя: люди вокруг кружились в ужасающем танце смерти, то и дело падая наземь с предсмертными хрипами и стонами. С дрожью в руках нащупав на поясе рукоятку катаны, седовласый самурай поспешил ее оголить и выставил перед собой, готовясь схлестнуться с дюжиной врагов, несущихся на него во весь опор.       — Убить его! Убить Комацу! — завопили со всех сторон солдаты Токугавы, размахивая оружием.       Однако не могли противники подступить и на пятьдесят метров к Сэйджи, как падали замертво, сраженные катанами его воинов. Кэтсеро, видел седовласый самурай, бился за него столь же отчаянно и ожесточенно, сколь дерзко угрожал ему. Не прошло и десяти минут, как острые лезвия были покрыты чужой кровью, которая стекала и по доспехам с некогда золотистой шнуровкой. Биться в одиночку Асакуре не приходилось: младший брат подоспел к воротам дома как раз вовремя, чтобы прикрывать его со спины.       — Кэтсеро, мы так долго не продержимся, — кричал Иошито, стоя спиной к спине старшего брата. — Их тысячи, нам нужен план!       — Я знаю, — огрызнулся на него через плечо Асакура-старший, отпинывая от себя очередного недальновидного противника, который тут же напоролся на меч своего союзника. — Нужно прикончить Токугаву!       — Я его и в помине не вижу среди этой толпы, а если он и здесь, то они нас разорвут, не успеем мы шаг сделать в его сторону, — младший брат одним резким движением сорвал с головы врага шлем и скользнул тонким лезвием по его шее, выпуская наружу горячую кровь.       Самурай испуганно схватился за горло, не веря, что его жизни пришел конец, и рухнул на колени, истекая кровью. Однако его смерть братья так и не увидели: жаждущие убить Комацу солдаты Токугавы обрушились на них со всей мощью. Как и Асакуры, противники не гнушались использовать обманки, то и дело заставляя мужчин промахиваться и мешая защищаться. Они двигались быстро и непредсказуемо, оказываясь то за спинами врагов, то перед ними, вводя в заблуждение. Их катаны оглушительно звенели, сталкиваясь с мечами братьев и высекая яркие искры, в то время как остальные солдаты на поле боя только мешались под ногами, заставляя выставлять защиту и чертыхаться каждый раз, когда приходилось на них отвлекаться.       — Господин будет рад, когда мы принесем ему головы последних из клана Асакура, — насмехался высокий и весьма толстый самурай, самодовольно улыбнувшийся, когда его катана до крови оцарапала щеку Кэтсеро. — Я убью тебя, предатель!       «Ну да, конечно», — съязвил про себя молодой вассал, даже не почувствовавший боли из-за бурлящего в крови гнева. Подгадав миг, когда мужчина неосмотрительно «открылся» врагу, занеся над ним катану двумя руками, Асакура-старший сделал быстрый выпад и протолкнул кончик своего меча между толстыми пластинами доспехов врага. Поначалу встретившее сопротивление лезвие скользнуло в мягкую плоть, разрезая ткани и мыщцы, добираясь до самого сердца, чтобы пронзить его. К удовлетворению Кэтсеро ухмылка исчезла с лица солдата Токугавы, которого перехитрил предатель.       Но отдыхать было некогда: на смену одному противнику пришел другой, ничуть не менее умелый и быстрый. Поборовшись с ним на мечах более получаса, Асакура сумел выйти из битвы победителем, однако к ране на щеке добавился глубокий порез на плече, из которого, не останавливаясь, текла алая жидкость. И хоть боли молодой самурай по-прежнему не ощущал, усталось и накатывающая слабость от кровопотери давали о себе знать, заставляя картинку в глазах двоиться. Иошито прав: отражая атаки Токугавы, они не продержатся долго. Они должны идти в наступление, если не хотят умереть в бою от усталости.       — Я вижу его! Вижу! — донесся до братьев громкий вопль Комацу, напоминающий отчаянное рычание раненого зверя. Седовласый мужчина, доспехи которого уже пропитались кровью, равно как и кирасы его вассалов, выставил перед собой катану, указывая кончиком в сторону леса. — Уничтожьте его!       Однако вглядеться в лесную чащу, темнеющую с каждой минутой, что заходило солнце Кэтсеро не успел: двое нерасторопных противников с горящими глазами уже бросились на него, вынуждая защищаться. Превозмогая недомогание из-за потери крови, Асакура выхватил из-за пояса второй меч и с диким рыком раскидал мужчин в разные стороны. Слабость уступила боевой ярости, наполняя кровь огнем и затуманивая голос разума. Он не успел даже осознать, как одна из его катан принялась ожесточенно пробираться сквозь жесткие пластины доспехов врага. Прошло не более нескольких секунд, когда острие, к холодной и пугающей радости Кэтсеро, добралось до мягкой плоти еще совсем юного самурая, убивая его. Тот не успел и вскрикнуть из-за страха и ужаса, переполнявших его вместе с нечеловеческой болью, как оказался пригвозденным к влажной земле чужим мечом.       Соратник несчастного, наблюдавший за убийством с расстояния полуметра, хотел было удрать подальше от несущего смерть Асакуры, однако стоило ему приподняться на локтях, как тяжелая нога противника вдавила его в мокрую землю. Воин Токугавы почувствовал на своих губах мерзкий привкус грязи, перемешанной с травой и кровью, и умоляюще захрипел:       — Прошу… прошу не убивай меня, — его тяжелые доспехи, перетянутые разноцветными шелковыми шнурами, выдавали в незнакомце человека из благородного самурайского клана, отчего отвращение к нему усилилось во сто крат. — Я не хочу умирать.       — А я не хочу, чтобы ты жил, — процедил сквозь сжатые зубы молодой самурай и опустил ногу на его затылок, желая потопить в вязкой земле.       Поначалу сопротивляющийся воин содрогался всем телом, упирался в землю, пытаясь оттолкнуться и тем самым дать Кэтсеро отпор, но все было бесполезно: он лишь больше утопал в зловонной грязи, которая заглушала его истошные вопли и наполняла рот и легкие отвратительной жижей. Асакура-старший же, переполненный хорошо знакомыми ему злобой и ненавистью, не давал противнику и шанса вырваться. Он выпустил его только тогда, когда тело врага, спрятанное за доспехами, перестало биться в предсмертных конвульсиях.       Впрочем, и на этом битва для молодого самурая не закончилась. Кэтсеро не успел даже отдышаться, как приметил несущуюся на него дюжину самураев, чьи головы венчали зловещие шлемы-кабуто. Все они, от млада до велика, принадлежали к одному роду: судя по мону, украшавшему их тяжеленные кирасы, на этот раз Асакуру хотели разорвать на части члены клана Мори. Негромко чертыхнувшись при виде хорошо знакомых врагов, мужчина опасливо попятился, не желая быть порезанным на куски до того, как туман перед глазами исчезнет. Боль в рассеченном плече начала прорываться сквозь боевой пыл, заставляя молодого самурая стискивать зубы.       Воины клана Мори же, разгоряченные битвой так же, как и беснующиеся вокруг них соратники, поспешно приняли отступление Кэтсеро за проявление трусости, и на их лицах, не скрытых за масками-мэнгу, проступили кривые ухмылки.       — Что, Асакура, боишься нас? — громогласно вопросил старший из клана, оголяя свои гнилые зубы.       — Побаиваюсь разве что твоих кривых зубов, — с тяжелой отдышкой выплюнул Асакура, ругая собственное тело за непозволительную слабость. Однако непозволительной ее назвать было сложно: горячая кровь насквозь пропитала плотный рукав и теперь стекала по длинным пальцам. — Вот уж не думал, что Токугава пустит в свои ряды наемных убийц.       — Не тебе об этом рассуждать. Было времечко, когда мы с тобой на пару резали глотки крестьянам, ты помнишь? — невысокий мужчина в доспехах грязно-болотного цвета приглушенно засмеялся, подступая все ближе к врагу. Кончик его катаны был в метре от Кэтсеро, когда он, наконец, остановился. — Я помню. А еще помню, как ты убил моего младшего брата… Не забыл?       «Конечно, самое время для ностальгии», — закатил глаза Асакура-старший и крепче сжал меч левой рукой: окровавленная правая начала неметь.       — Справедливости ради, напомню, что твой брат пытался мне голову отрубить, — призрачное ощущение обезглавливания, которого молодой самурай всегда боялся, внезапно вернулось, отчего по спине пробежали холодные мурашки. — Долго собираешься языком молоть? Мне еще надо прикончить твоего хозяина, так что давай побыстрее.       — Ты — ничтожество, — выплюнул сквозь зубы Мори, щелчком пальцев веля родственникам обрушиться на врага всей мощью клана. — Добудьте мне его голову!       Ослушаться те не посмели: не успел Кэтсеро и глазом моргнуть, как обнаружил себя в окружении доброй дюжины противников, жаждущих его крови. Метая взгляды из стороны в сторону и смотря в их свирепые лица, молодой самурай понял, что те ничего не забыли. О, нет, они не забыли, как наследник союзного на тот момент клана каких-то пару лет назад искромсал их брата. В отличие от Асакуры, для которого все это казалось прошлой жизнью. Прошлой ли? Разве он изменился настолько, что имеет право называть свою бесчеловечность и кровожадность — прошлым? Конечно же, нет. Это его настоящее. Настоящее, которое поможет ему выжить сейчас. Настоящее, которое поможет построить будущее.       Эта мысль сверкнула в голове путеводной звездой, когда толпа врагов ринулась на него с разных сторон, расчитывая, что хотя бы один из них застанет его врасплох. Что же, нельзя было недооценивать их стратегию. Держась за призрачное будущее, которое он намеревался превратить в настоящее, Кэтсеро боролся не на жизнь, а на смерть. На войне не бывает никаких правил, он четко это усвоил от отца, но члены клана Мори были из того же теста. Прежде чем катана Асакуры вскрыла горло хотя бы одному из них, вражеские лезвия прошлись, казалось, по каждому сантиметру его тела, разрезая толстые котэ и пробираясь сквозь мельчайшие зазоры в доспехах до самой плоти. Если бы он мог, молодой самурай бы взвыл от боли, пожирающей его изнутри и снаружи. Но никакие крики, никакая жалость к себе не подарит ему победу. Чтобы выжить, он должен уничтожить своих врагов одного за другим, превозмогая нечеловеческие мучения, которыми отныне сопровождалось каждое его движение.       Собрав все оставшиеся силы в кулак, Асакура отбросил в сторону изорванную в клочья кожаную перчатку и кинулся на врага, зажимая голой ладонью его катану, которая оказалась в опасной близости к шее. Кожа на ладони незамедлительно лопнула, рассеченная тончайшим лезвием, однако новая волна боли была заглушена упоительной эйфорией, накрывшей мужчину, как только доспехи противника хрустнули под яростным ударом его меча. Второй, третий удар, и вот один из дюжины противников уже лежит на земле со вспоротым животом, пока его убийца возвышается над ним, тяжело дыша и оглядывая черным взглядом застывших родственников погибшего от его руки самурая.       Этого замешательства Кэтсеро оказалось достаточно: вытащив из-за сунэате** запасной кинжал, Кэтсеро с яростью вонзил его в спину самому младшему из клана Мори, который еще полминуты назад неустанно пытался пробить своей катаной наплечник на его левой руке. Тонкое лезвие ножа скользнуло между пластинами в кирасе, позволив Асакуре одним быстрым, но мощным движением перерезать гаденышу позвоночник. Мальчишка не успел и удивленно воскликнуть, как рухнул на землю, судорожно дрожа в предсмертной агонии.       Мори испугались. Заметив промелькнувший в их глазах ужас, Кэтсеро не сумел сдержать злобную ухмылку и вновь замахнулся мечом, чтобы на этот раз лишить жизнь еще двоих. И еще. И еще. И так до тех пор, пока мужчины клана Мори не пали один за другим, чтобы напитать своей бурой кровью и без того почерневшую под ногами почву. В то время, пока люди вокруг него убивали друг друга, пока в воздухе звучал свист мечей, пока крики победивших и побежденных заглушали собой яростный рев ветра, Асакура Кэтсеро стоял на черной от крови земле и жадно пожирал глазами последствия своей ярости.       — Думаешь, ты победил? — прохрипел сквозь боль глава семьи, сверля полуприкрытыми глазами возвышающегося над ним предателя-Асакуру. Заросший щетиной подбородок был измазан в алой жидкости, непрерывно вытекающей из приоткрытого рта, в котором виднелись гнилые зубы. — Ненадолго…       Подкрадывающийся со спины вечер дыхнул холодом, смешанным с отвратительным ароматом смерти, на застывшего над телом врага Кэтсеро, который, отчего-то, не мог оторвать глаз от ушедшего во тьму противника. Сколько лет они друг друга знали? Почти всю жизнь. Сколько битв прошли вместе, пока жадность и эгоизм не настроили мужчин друг против друга? Они были друзьями. Они были врагами. «И в конце концов я убил его», — еле стоя на ногах, заключил мужчина, позволив кривой ухмылке исказить забрызганное кровью и грязью лицо.       Солнце, окрасив огненным светом в последний раз серые облака, село за горизонтом, погружая в кромешную тьму поле боя, на котором продолжали бороться за жизнь люди, не ведающие, когда все закончится. Но молодой самурай знал, что этот кровавый ад не прекратится до тех пор, пока Токугава Мацуо не умрет. Только тогда его прихвостни разбегутся в разные стороны, осознав, что они потеряли право на жизнь. Тогда все будет кончено.       По привычке отмахиваясь от коротких нападений, Асакура шел вперед, ощущая, как тело горит, плавится от, казалось, тысячи ран, которыми его наградили Мори. Горячая кровь продолжала стекать по пальцам, однако теперь Кэтсеро не мог понять — ему ли она принадлежала? Слабость исчезла, но усталость захватила в свои тиски, сжимая гудящую голову и ноющие руки и ноги.       «Я должен найти Токугаву», — твердил он самому себе, пробираясь через лежащие друг на друге тела и обводя взглядом поле, на котором продолжали замертво падать воины. — «Должен найти его и прекратить все это». Но ни самодовольный сёгун, ни еще недавно паникующий перед битвой Комацу Сэйджи не виднелись ни среди живых, ни среди мертвых. В конце концов, изрядно пострадавшее тело Асакуры подало знак, когда и без того непроглядная тьма расплылась в его глазах.       — Черт побери, — выругался сквозь силу Кэтсеро и опустился на сырую землю, ненавидя себя за передышку. Отдыхать было нельзя, но и убивать себя тоже.       Впрочем, уже через мгновение молодой мужчина позабыл о важности отдыха и, дважды потерев переносицу, удивленно огляделся вокруг. Он и не заметил, как на смену измученным стонам и крикам пришла умиротворяющая тишина. На несколько сотен метров вокруг не было ни одной живой души, лишь гниющие в земле тела, а дом, в котором осталось самое важное, оказался на расстоянии не менее километра. Темный лес дышал прямо за спиной Асакуры, заставляя ледяной пот стекать по спине. Дрожа от усталости, пальцы как можно крепче сжали рукоятку катаны, когда его самого захлестнуло ощущение чего-то недоброго.       Он что-то упускает. Не видит. Он, опьяненный боевым азартом, совсем позабыл о чем-то очень важном. Очень опасном для него, для всей его семьи. Что же это может быть? Сжав пальцы в кулак, Кэтсеро вскочил с травы и вновь принялся всматриваться во тьму, не желающую давать ему подсказок. Токугава… Где же он? Куда он мог пропасть с поля, где ему полагается бороться за выживание?       Ворох мыслей крутился в голове, словно ураган, раздражая молодого самурая, который уже понял, что произошло нечто, за что он был в ответе. «Но что? Где? Где?!» — почти кричал внутри себя Асакура, непрерывно оглядываясь, пока взгляд его, в конце концов, не остановился на темнеющем в ночи поместье Комацу. Мог ли Токугава пробраться туда? Сумел бы обойти армию противника и зайти со спины, чтобы нанести злейшему врагу (а им был именно Кэтсеро, не Комацу) самый болезненный удар?       Мог бы. Сумел бы. Сделал бы. Почувствовав, как в груди зарождается животный страх, мужчина сорвался с места и понесся вперед к дому, в котором, возможно, как раз и находится тот, кого он так долго ищет. Кэтсеро бежал, не обращая внимания ни на ледяной ветер, хлестающий по кровоточащим ранам, ни на адскую боль в плече. Чужой дом, который Асакура успел возненавидеть всей душой, все еще был слишком далеко, когда острый взгляд различил впереди чей-то тонкий силуэт. Некто в белых развевающихся на ветру одеждах бежал ему навстречу, спотыкаясь о валяющиеся на земле тела.       «Юи?» — имя жены всплыло в мыслях вместе с облегчением в груди, когда молодой самурай более отчетливо разглядел изящную фигуру и развевающиеся на холодном ветру волосы. Что бы она здесь не делала, он был благодарен богам за то, что сейчас, во тьме, девушка бежала по залитому кровью полю. Здесь он сможет ее защитить, несомненно.       Однако чем ближе становился женский силуэт, тем отчетливее Кэтсеро видел, что одеяние, разрывающееся под порывами ветра, отнюдь не белое. Бурые пятна крови покрывали воротник и подол нагадзюбана, который не прикрывал женские щиколотки, то и дело подворачивающиеся на скользкой земле. Женщина не кричала, хотя гримаса ужаса и страданий виднелась на ее некогда красивом лице, она лишь бежала без остановки по полю и тянула руки к единственному человеку, которого видела перед собой.       Когда Асакура все осознал, он резко застыл на месте. Неверящим взглядом он глядел на несущуюся впереди Аску, издалека так похожую на свою дочь. Сердце в груди замерло при виде окровавленного дзюбана тещи, на шее и щеке которой Кэтсеро даже в ночи разглядел следы крови и слез. Оказавшись в нескольких метрах от зятя, женщина остановилась, содрогаясь всем телом то ли от холода, то ли от ужаса, плещущегося в ее широко раскрытых глазах. Тонкие пальцы принялись сжимать воротник одеяния, алые пятна на котором все еще были влажными, а ноги подкосились сами собой, вынуждая Аску рухнуть на колени перед неподвижным Асакурой.       — Юи… — только и могла пробормотать женщина, заливаясь горячими слезами и показывая в сторону дома. — Юи…       — Что произошло? Чья на тебе кровь? Где Юи? — засыпал ее вопросами Кэтсеро, прекрасно зная, что она не сумеет ответить. — Где она?!       Истошный вопль разнесся на многие километры вокруг, заставив птиц в лесу испуганно взлететь, а Аску разрыдаться во весь голос.       — Это Токугава? — дрожа от гнева вновь задал Асакура вопрос, на который теперь женщина смогла ответить: она быстро закивала головой, продолжая заливаться слезами. — Эта кровь… чья она? Юи?       Он почувствовал слабое облегчение, когда теща отрицательно покачала головой. Значит, еще не все потеряно.       — Заб… рал… Заб… рал… — нечленораздельно пролепетала Аска, страдая от собственной немощи. — Юи… Заб… рал…       «Он забрал Юи», — с трудом понял мужчина и скрипнул зубами. Токугава, все-таки, выполнил свою угрозу, а он позволил ему это, и глазом не моргнув. Настолько ослеп от своей жажды крови, что упустил врага из виду в самый важный момент!       — Он еще там? — через полминуты раздался в тихом поле вопрос.       «Нет», — Аска замотала головой и на трясущихся ногах встала с травы. Измученно подняв руку, женщина указала пальцем на тьму позади молодого самурая, холодившую ему шею с того самого мига, как он пришел сюда. Обернувшись, Кэтсеро уперся взглядом в темноту ночного леса, будто бы насмехающегося над тем, что его обыграли.       — Лес… — выговорила женщина в кроваво-белых одеяниях, стирая с лица соленые ручейки. — Спа… си… Юи.       Голова шла кругом, но Асакуре не потребовалось вслушиваться в речи тещи, чтобы понять, что он должен делать. «Я говорил ей не бояться. Говорил, что буду рядом и приду, если что произойдет!», — ругал себя мужчина, шагая навстречу мрачному лесу с катаной и кинжалом в руках. Позади него раздавались всхлипы, так похожие на плач юной девушки, вновь оказавшейся в заложниках у его честолюбия, а неторопливые шаги ослабевшей Аски создавали впечатление, будто сзади идет никто иной, как Юи, в очередной раз разочаровавшаяся в нем.       Но лучше так. Пусть лучше будет разочаровавшейся, чем мертвой. Пусть лучше ненавидит его за жестокость, чем умрет из-за своей сердобольности. Лучше ненависть, чем смерть. Ненависть — это чувство, смерть — это пустота. Лучше быть презираемым, чем покинутым. Мужчина в черно-золотистых доспехах, пропитавшихся и его и чужой кровью, брел по лесу, точно зная, что сделает, когда найдет Токугаву, осмелившегося на месть.       — Я сожгу его. Дотла. Его и всех его приспешников, — едва слышно бормотал Асакура, видя перед глазами знакомый туман.       Так просыпался в его душе зверь, которому он долгое время боялся дать полную силу. Но не теперь. Ему потребуется вся его сила и вся злость, сидевшие внутри, чтобы одолеть Токугаву. И он это сделает. Главное, чтобы тот не успел навредить Юи, которая уж явно не виновата в своей несчастливой судьбе. А если она пострадает…       «Тогда полыхать будет вся страна, слышите меня?» — обратился к давно не внемлющим его просьбам богам. Не будет смысла ни в прошлом, ни в будущем, если этот мир в очередной раз посмеется над ним. Если боги позволят Токугаве совершить непоправимое, тогда он, Асакура Кэтсеро, заставит этих самых богов смотреть на догорающие внизу руины и рыдать.

***

      Война. Что означает это короткое слово для тех, кто не способен отстаивать свою жизнь на поле боя? Для тех, кто обречен прятаться в маленьких комнатушках и вслушиваться в доносящиеся снаружи крики и лязг мечей? Для них война — это не алая кровь, пропитывающая тяжелые доспехи. Не боевой азарт, захватывающий самурая в миг, когда он видит несущуюся на него толпу врагов. И даже не слепая ярость, которая вспыхивает, словно огонек в масляной лампе.       Для стариков, не способных поднять оружие, для женщин, оставшихся без мужского плеча, для маленьких детей, жизнь которых ценится так высоко в мирное время, но так мало во время смуты, война — это трагедия. О чем думает старик, когда чужое войско приходит в его деревню, чтобы выжечь ее вместе с жителями? О сыне, который борется где-то в дальних землях, рискуя быть хладнокровно убитым. Какие мысли прячет от плачущих детей женщина, запершаяся в хлипкой лачуге и прижимающая к себе малышей? О муже, который, возможно, больше никогда не вернется к родным.       Да. Война — это трагедия. Для обеих сторон: одни вынуждены убивать на поле боя, погребая свою душу, другим же не остается ничего, кроме как смиренно ждать и молить о милосердии богов, не желающих отвечать отчаявшимся смертным.       К Такаяме Юи, дочери некогда величайшего самурая страны, боги не прислушивались никогда. Впервые она попробовала обратиться к ним в детстве, когда ей не исполнилось и пяти лет. Той холодной зимней ночью малышка лежала простуженная в темной спальне и с трудом дышала от кашля, испуганно думая о том, что, возможно, никогда не поправится. Даже спустя много лет девушка по-прежнему помнила свистящий снаружи ветер, мокрое от пота и слез одеяло и озноб, пробирающий до самых костей. Тогда маленькая девочка, впервые познавшая страх смерти, принялась сквозь слезы просить богов и духов смилостивиться над ней и не забирать от родителей, которые, знала она, не выдержат такого горя. Но молитва не помогла: в ту зиму малышка почти не вылезала из постели, а лекари лишь качали головой, не способные излечить сильную простуду.       Не помогли отчаянные просьбы и молитвы и в тот день, когда Юи поняла, ради чего отец оставляет ее, едва успевшую расцвести, наедине с мужчинами, чьи жадные взгляды заставляли девушку покрываться мурашками. Молитвы не были услышаны и в ту ночь, когда ее отец погиб от меча Асакуры, окончательно пошатнув веру Такаямы в то, что богам есть какое-то дело до ее бед.       Поэтому когда Токугава Мацуо с дюжиной союзников ворвались в комнату, где она пряталась, Юи не стала молиться. Слишком много слез было пролито, слишком много слов уже были произнесены в пустоту, из которой не было ответа. Однако за несколько часов до того, как полыхающий гневом мужчина с бешеными глазами нашел ее и вжал в стену, едва сдерживаясь, чтобы не придушить ненавистную девчонку, Такаяма-младшая и не подозревала о том, каким кошмаром может обернуться для нее первый день войны.       Стоило Кэтсеро затворить за собой перегородку, оставив жену наедине со спящей в беспамятстве Аской, как девушка смиренно присела возле ее футона, прислушиваясь к звукам удаляющихся шагов. Вот и все. Теперь она осталась одна. До тех пор, пока армия Токугавы Мацуо падет, позволив новой эпохе вступить в свои права.       Суждено ли этому случиться? Дрожащими пальцами Юи прикоснулась к подвеске на шее, вспоминая одновременно и торговца Кобаяши с детьми и Асакуру, который пообещал ей остановить бесконечное кровопролитие в стране. И хоть сомнения в отношении мужа не покинули ее окончательно, девушка верила в то, что это обещание будет исполнено.       «Пожалуйста, господин, будьте осторожны», — в очередной раз мысленно обратилась к нему Такаяма и тяжело вздохнула, жалея, что рядом нет никого, кто мог бы утешить ее разбитое сердце. Как бы ей сейчас пригодились добрые советы Камэ! Она бы смогла понять, что гложет юную госпожу, несмотря на то, что сама себя девушка давно перестала понимать. «Где она сейчас? Оберегает ли Кичиро, как родного? Не попали ли они в беду?» — вопрошала про себя Юи, не способная избавиться от страха, парализующего тело при мысли о том, что с малышом могло что-то случиться.       — Нет, все будет хорошо. Я верю Камэ-сан, — еле слышно пробормотала Такаяма-младшая, нарушая пугающую тишину, и бережно подоткнула одеяло на постели Аски.       Что бы ни говорил Кэтсеро, как бы не корил ее за то, что его сын в руках постороннего человека, Юи доверяла служанке. Возможно, даже больше, чем родной матери, которая, казалось, с каждым днем все больше тонула в своей ненависти к зятю. «Но я не могу судить матушку за то, что она презирает Кэтсеро», — подумала девушка и огорченно поджала губы, пододвигая к себе миску с чистой водой.       Слегка промокнув в воде лоскут ткани, Такаяма склонилась над спящей Аской и принялась осторожно очищать жуткую рану на ее лице. Кровь больше не сочилась из рассеченного лба, а бледность мало-помалу отступала, подарив девушке надежду на то, что мать вот-вот придет в себя. Однако все время, пока Юи заботливо ухаживала за раной и наносила заживляющую мазь, оставленную лекарем прежде, чем тот в страхе покинул земли Комацу, женщина не пошевелила даже мизинцем.       - Матушка, вы непременно поправитесь, - тихим голосом заверила ее дочь, откладывая перепачканный бурыми пятнами лоскут и миску, где теперь плескалась мутная вода. - Вы сильная, так что не сдавайтесь, прошу. Вернитесь ко мне.        «Без вас я так слаба», - договорила уже про себя девушка и погладила Аску по темным волосам, в которых, к ее боли, виднелась седина. Раньше она не замечала пугающих своим откровением серебристых волосков. Не видела, как углубляются морщинки на лице женщины, забирая ее некогда сияющую красоту. Время течет так неумолимо, унося с собой все, что было когда-то дорого. От этой мысли Такаяме-младшей сделалось не по себе: страх перед неизвестностью на мгновение затмил собой страх смерти, напоминая, что рано или поздно, но все, что она любит, исчезнет. И мама, и Кэтсеро, и Кичиро.       «Не позвольте мне увидеть их смерти. Подобного я не вынесу, не смогу», - не сдержавшись, обратилась сама не зная к кому дочь самурая и положила руку на грудь, почувствовав неприятное покалывание. Ее сердце словно намекало на то, что остановится в миг, когда у нее вновь отнимут любимых людей. - «Вы были со мной уже достаточно жестоки. Помогите же, наконец, мне и моим близким».       Впрочем, как и всегда, ответом богов была оглушительная тишина, намекнувшая на их равнодушие. Гнетущее чувство одиночества нарастало внутри юной Такаямы, пока та сидела, прислонившись к стене, и смотрела в пустоту впереди себя. Солнце неспешно клонилось к закату, погружая и без того мрачную комнатушку в сплошную тьму, сотканную из долетавших издалека криков умирающих воинов и, знала Юи наверняка, потоков алой крови, которая заливала широкое поле боя. Как хотелось бы ей не сидеть в душной и почти ненавистной комнате, а выйти наружу и взглянуть в глаза всепожирающей смерти! Сумасшествие, но хотя бы не одиночество. Все, что угодно лучше, чем быть одной посреди кровавой бойни.       Однако ее печальные и безысходные думы резко оборвались, когда Такаяма услышала звук царапанья по дереву и чьи-то жалобные писки, доносящиеся из-за тяжелой перегородки. Поначалу растерянная и чуть испугавшаяся девушка замерла на месте, медленно пододвинув к себе лежащий в сторонке кинжал, подаренный Кэтсеро перед уходом, и с опаской взглянула на запертые сёдзи. К удивлению Юи через мгновение за перегородкой вновь раздалось возмущенное мяуканье, заслышав которое, дочь самурая подскочила с места и бросилась к двери. Опустившись на колени и приложив ухо к перегородке, обклеенной бумагой-васи, девушка закусила губу, прислушиваясь к теперь уже жалобному мявканью.       - Химэ-чан? - пролепетала Такаяма, опасаясь, однако, распахивать сёдзи в тот же миг.       Заслышав за дверью голос хозяйки, черная кошка снова мяукнула и зашебуршала лапками с острыми когтями по дереву, отчаянно «прося» впустить ее в комнату. Тем не менее, Юи, которая за последние две недели хлебнула горя и неудач с избытком, продолжала сомневаться, хотя тонкие пальцы уже покоились на раме. «Глупая, ничего не произойдет, это всего лишь Химэ!» - спустя полминуты сомнений отругала себя Такаяма-младшая и, выдохнув, немного приоткрыла тяжелые сёдзи. Щель оказалась узкой (отодвинуть перегородку еще шире она побоялась), однако этого хватило, чтобы в следующую секунду в проеме появилась любопытная черная мордочка.       Химэ подняла взгляд переливающихся глаз на взволнованную хозяйку, увидев которую, кошка громко замяукала и принялась скрестись лапой с обратной стороны, пытаясь пролезть внутрь всем телом. При виде любимого питомца юная девушка радостно охнула и, не успев как следует подумать, распахнула сёдзи наполовину. Так, чтобы еще не до конца выросшая, но уже весьма грациозная Химэ проскользнула в комнату, не прекращая заливисто мяукать.       - Химэ-чан! О, как я тебе рада! - воскликнула Такаяма и поднялась с пола, подхватив на руки черную кошку. Мурчание и мягкое прикосновение лапок к вороту белоснежного дзюбана заставили Юи ощутить прилив сил и радости, о которых она позабыла еще месяц назад. - Где же ты пропадала?       Вместо ответа найденыш лишь в очередной раз мяукнул и устроился на груди девушки, которая принялась ласково поглаживать кошку между торчащими ушками. Совершенно неожиданно, но стоило в тесной душной комнатке появиться этому маленькому существу, как сердце юной девушки забилось от радости впервые за долгое-долгое время. Химэ сгладила невыносимую тоску Такаямы, которая сумела широко улыбнуться, наблюдая за прикрытыми от удовольствия кошачьими глазами.       - Как же хорошо, что мы теперь вместе, - шептала хозяйка, прижимая к себе найденыша.       Было ли внезапное возвращение Химэ проявлением доброго настроя богов? Быть может, зря она оставила попытки достучаться до них? Юи боялась вновь довериться самой себе, опасалась надеяться на кого-либо, чье присутствие перестала ощущать довольно давно. Ее отец на протяжении всей жизни верил в то, что боги стоят за его спиной, оберегая и наставляя на путь, который приведет его к славе и богатству. Что же, так и вышло, однако конец у его героической истории оказался более чем трагичен. Так рассуждала про себя Такаяма, присев на старые татами и положив раздобревшую кошку на колени.       - Вот бы еще Камэ вернулась сюда вместе с Кичи, - вымолвила дочь самурая и тут же ощутила прилив небывалой грусти, возникшей как только она подумала о маленьком сыне.       «Нет, нельзя думать о том, что с ними может произойти что-то плохое, иначе это неизбежно случится», - поспешила одернуть себя девушка. Она обязана быть сильной и верить в то, что никто из родных не пострадает. Все вернутся и тогда начнется новая жизнь. Ту, которую обещал ей Кэтсеро.       Почти убедив саму себя в необходимости еще немного подождать, заигравшаяся с Химэ Юи подняла глаза на приоткрытые сёдзи, которые забыла закрыть в порыве радости. Она не сомневалась, что в доме нет никого, кроме них и несчастной служанки, оставшейся наедине с самой собой в эти страшные часы, однако верила, что Асакура не просто так приказал ей не покидать комнату.       - Подожди секунду, - обратилась к питомцу юная девушка, вставая с пыльных татами, но Химэ ничуть не огорчилась и послушно села рядом с футоном, где спала Аска.       Юи же сделала два небольших шажка в сторону перегородки и хотела было прикрыть их одним движением, однако не успела и на миллиметр сдвинуть сёдзи, как краем глаза уловила чей-то силуэт на полу. «Разве не должна была она спрятаться?» - промелькнул вопрос в голове Такаямы, вспомнившей, как по этому же коридору за ней шла служанка, умолявшая Кэтсеро позволить ей остаться с госпожой. - «Дом большой, она бы спряталась, если бы... смогла». Страшная мысль мгновенно пронзила сознание Юи, заставив ту широко распахнуть глаза и испуганно отступить от порога. Не было смысла вглядываться в темноту коридора еще пристальнее: распластанное на полу тело прислуги виднелось даже на расстоянии полусотни метров.       «Что здесь произошло? Кто-то забрался в дом?» - молча вопрошала дочь самурая, не способная оторвать взгляд распахнутых глаз от лежащего вдалеке тела. Но если кто-то и вошел в поместье, почему он остановился на полпути? Воришек в округе не было, да и вряд ли кто-то рискнул бы ограбить дом, стоящий посреди битвы. Если бы враги Комацу Сэйджи переступили бы порог его родового гнезда, то только ради того, чтобы отыскать ее - девушку, которую Токугава жаждет заполучить в качестве заложницы. Однако сёгун бы не остановился в каких-то жалких пятидесяти метрах, Такаяма, к своему сожалению, знала это. Он бы разнес дом в щепки, лишь бы найти ее.       «Тогда кто? Кто мог сделать такое?» - Юи почувствовала, как по телу пробежался холодок, а нечто внутри нее произнесло имя единственного человека, присутствующего в поместье после того, как дверь в комнату закрылась. Кэтсеро. Разве мог он убить ни в чем не повинную женщину, умолявшую о помощи? «Мог», - ответ возник сразу, стоило девушке вспомнить, как рьяно Асакура беспокоился о ее безопасности. Он мог счесть прислугу опасной, особенно после того, как отказался помочь той.       «Это его не оправдывает», - покачала головой Такаяма-младшая, разочарование и страх в сердце которой вновь принялись цвести буйным цветом. - «Как он посмел убить невиновного человека? Вновь...»       Плохо понимая, что делает, дочь самурая сумела отмереть и сделала несколько шагов вперед, переступая порог ненавистной своей духотой комнаты. Коридор вокруг нее был наполнен свежестью весеннего вечера и темнотой, которая окутывала Юи с каждым шагом, что она делала по направлению к лежащей на полу женщине. Приблизившись к мертвому телу настолько, что стали видны посиневшие губы и наполненные кровью черные глаза навыкате, девушка испуганно охнула и прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать еще более громкий возглас.       Прислуга в сером одеянии, распахнувшемся при неравной схватке, сверлила неживыми глазами высокий потолок, а на лице ее виднелась мольба, с которой она, по всей видимости, вырывалась из сильных пальцев, следы которых темнели на тонком горле. «Ее задушили», - поняла юная девушка, еле сдерживая подступающие к горлу слезы. Но эти слезы были вызваны отнюдь не страхом перед смертью, вновь пролетевшей совсем рядом с Юи. Перед глазами Такаямы разом всплыли все свидетельства жестокости мужчины, которого она по какой-то нелепой шутке судьбы вынуждена была называть мужем.       - Зачем вы это сделали, Асакура-сан... - шептала в темноту дочь самурая, отступая маленькими шажками от тела безвинной служанки - очередного доказательства кровожадности Кэтсеро. - Зачем... как вы могли...       «Как вы могли снова так поступить?» - хотела выговорить она, но колотящееся сердце и охватившая тело паника не позволили Юи произнести ни слова больше. Пятясь, девушка на дрожащих ногах пыталась вернуться в комнату, не способная более лицезреть синие губы прислуги и ее налитые кровью глаза, но то и дело оступалась, пока, наконец, не опустилась без сил на холодный пол, позволяя рекам слез стекать по щекам.       Разве же сможет она теперь взглянуть на мужа без страха? Не отпрянет ли в ужасе из-за воспоминаний о его жестокости, когда ему захочется близости? Простит ли его в очередной раз? Ответы на пугающие вопросы Такаяма дать самой себе не могла, знала лишь то, что боялась мига, когда ей придется встретиться с Кэтсеро вновь. Потому что на этот раз она не сумеет скрыть своего разочарования, чем, наверняка, разозлит его. А что будет, если злость переполнит его?       Хрупкая девушка прикрыла глаза, желая забыть и звонкую пощечину, которой наградил ее Асакура во время первой встречи, и жестокость во время первой их ночи. Вот каким человеком был ее муж. Не добрым и заботливым, а властным и не терпящим пререканий. Как могла она так надолго ослепнуть? Подкравшаяся со спины Химэ утешающе потерлась мягкой шерсткой о бедро Юи и бодро мяукнула, не способная прочувствовать всю боль, ломающую хозяйку изнутри в тот самый миг.       - Я не могу... я так больше не могу, - еле вымолвила в пустоту Такаяма-младшая, прислушиваясь к крикам, царящим за пределами дома. Казалось, что с каждой секундой шум войны становится все ближе, но пребывающая в разбитом состоянии девушка не осознавала этого. - Я должна уйти.       Едва слова сорвались с языка, как Юи с трудом поднялась с пола, прислоняясь рукой к стене, громко всхлипнула и приложила ладонь к груди, ощущая, как разрывается от боли сердце. Она должна покинуть Кэтсеро, пока его жестокость не превратилась в нечто куда более страшное и опасное. Должна забыть о жившей в ее сердце любви, которую он уже не раз втаптывал в грязь, убивая всех, кем девушка дорожила. Ради отца, ради Джуичи, ради Реико и Кобаяши, которого Асакура бросил на произвол судьбы вместе с совсем маленькими сыновьями. Она не должна любить его, об этом говорили все еще в день их свадьбы и были правы.       - Простите меня, господин, - опираясь на стену, проговорила Такаяма, возвращаясь в крошечную комнату, где тихо спала ее мать.       Химэ беспокойно ходила вокруг молодой хозяйки, чьи трясущиеся руки принялись складывать в фуросики**** вещи, начиная от одежды и заканчивая мазями для матери. Все время, пока Юи спешно собиралась, горькие слезы не переставали литься из ее глаз, отчего наполненная легким светом масляной лампы комнатушка то и дело расплывалась перед ней, но остановиться даже для того, чтобы утереть их, девушка не могла, боясь передумать. Сомнения в правильности поступка уже начали пробиваться сквозь шок, который настиг ее при виде прислуги в коридоре.       Как она выживет с больной матерью на улице? Без средств к существованию, без еды, без защиты? Как она отыщет Кичиро? А если ей это и удастся, то Асакура настигнет их и отнимет сына. Страшно было представить и то, как возненавидит он молодую жену, сбежавшую от него, пока он боролся не на жизнь, а на смерть ради обещанного ей будущего. Вспомнив, как крепко прижимал ее к себе мужчина, давая клятву изменить страну ради ее счастья, Юи замерла на месте, не успев завязать узел на фуросики. Лгал ли он тогда? Безрассудно, но Такаяма-младшая неожиданно для самой себя поняла, что не сомневается в его последнем обещании. Даже теперь. Особенно теперь, когда Кэтсеро, казалось бы, по-настоящему возжелал измениться.       Разве же может она сбежать от него сейчас, не услышав хотя бы объяснений? Подобный поступок будет равносилен удару ножом в спину, который может подогреть ненависть Кэтсеро к миру. Так поступать нельзя. «Если я убегу, все станет только хуже», - осознала юная девушка и медленно выпустила из пальцев тонкий платок, который так и не превратился в фуросики. Яркие красные узоры, украшавшие ткань, выглядели неестественно радостными и живым, усиливая тоску Юи по счастливой жизни, которой она еще не успела пожить. Да и суждено ли?       Решив оставить размышления о своей дальнейшей судьбе на более светлые времена, дочь самурая отодвинула в сторону собранные вещи и медленно поднялась с деревянного пола. Распахнутые за ее спиной сёдзи теперь создавали еще более гнетущее настроение, а потому Такаяма-младшая, все еще борющаяся с дрожью в руках и ногах, осторожно подошла к перегородке и на мгновение застыла, с болью в сердце смотря на лежащую на пыльном полу женщину. Она знала ее совсем недолго, но успела преисполниться благодарностью к служанке, которая, в отличие от остальной прислуги, не сбежала, а осталась в доме, чтобы позаботиться о раненой Аске.       «А я даже не прислушалась к её просьбе остаться со мной», - стыдясь своего поступка, всхлипнула Юи и вновь неспешно подошла к телу. – «Я должна была помочь ей, уговорить Кэтсеро позволить ей остаться, но не сделала этого. Я стала такой же отвратительной и эгоистичной, как все они…»       Она не сумела отстоять жизнь ни одного близкого ей человека, позволила каждому из них умереть либо от меча Асакуры, либо в результате его нежелания помогать. Присев на пол рядом с телом служанки, имя которой даже не успела узнать, дочь самурая осторожно прикрыла мертвые глаза женщины, помогая ей выглядеть более умиротворенно. Медленно Юи запахнула полы серого кимоно прислуги, придавая той более целомудренный вид, однако при виде черных синяков на узких бедрах и запястьях прониклась к ней еще большей жалостью. Как же сильно она страдала в последние часы своей жизни?       Всё, что юная Такаяма смогла сделать для уже почившей, но явно настрадавшейся перед смертью женщины, - это поправить рабочую одежду, пропитавшуюся запахами еды и пота, и перевязать тонкий пояс на ее талии. Покрытые мозолями руки, кожа на которых успела посереть и подсохнуть, девушка бережно сложила на животе служанки и на пару минут накрыла своими – пока еще мягкими и теплыми.       - Я не посмею просить вас о прощении: то, как равнодушно я отнеслась к вашей мольбе, невозможно простить, - заговорила про себя Юи, надеясь на то, что душа женщины все еще бродит рядом с ней, а значит, сумеет почувствовать раскаяние в ее сердце. – Однако я буду молиться о том, чтобы в следующей жизни ваша судьба оказалась счастливой, а улыбка не сходила с ваших уст. Пусть вам повезет не встретиться со мной вновь…       Произнеся последнюю фразу, Такаяма прикрыла глаза, ощущая себя грязной и униженной. И причина заключалась отнюдь не в том, что ей пришлось прикоснуться к медленно, но верно разлагающемуся изнутри телу. Поправляя одежду несчастной женщины, умершей от руки Кэтсеро, Юи думала о том, как те же самые руки за пару часов до убийства яростно срывали с нее тонкий нагадзюбан, до сих пор пропитанный терпким мужским ароматом. Асакура не был с ней груб, но в каждом его движении, в каждом поцелуе и даже дыхании чувствовалась жадность и требовательность, с которой он овладел женой. Он явно был зол, раздражен и нетерпелив, несмотря на то, что Такаяма оставалась покорной в его руках.       Возможно, во время разговора с Комацу Сэйджи случилось нечто, что вывело молодого самурая из себя? Девушка вспомнила, с каким мрачным лицом Кэтсеро вошел в комнату и как огрызнулся на ее вопрос о том, всё ли хорошо. «Даже если Комацу-сан разозлил его, за что он убил служанку?» - продолжала недоумевать Юи, в душе которой поселилось подозрение и желание узнать правду. Он не мог совершить столь отвратительный поступок только для того, чтобы убедиться, что ей ничего не грозит. Робкий огонек надежды затеплился в груди юной девушки, которая захотела в эту же минуту увидеть мужа, желая избавиться от сомнений.       Пока Такаяма-младшая пыталась утешить саму себя, маленький найденыш, виляя черным хвостом, игрался с цветастым платком, которому не суждено было превратиться в фуросики. Маленькие лапки Химэ глухо стучали по деревянному полу каждый раз, когда кошка подпрыгивала на месте, возбужденная яркими красками на ткани. Доносящиеся с поля боя крики тысяч мужчин лишь подбадривали черного котенка, в то время как его хозяйка в последний раз коснулась пальцами серой кожи на лице женщины и вернулась в крохотную комнатушку, где давно погасла лампа.       Чуть успокоившись после нахлынувших на нее переживаний, Юи присела рядом с футоном матери и ласково поцеловала ту в щеку, радуясь, что она по-прежнему с ней. Вместе с резким запахом лечебной мази, ударившим в нос, девушка глубоко вдохнула и приятный, знакомый с детства аромат волос Аски, который пробудил приятные воспоминания.       - Все будет хорошо, матушка. Скоро вы поправитесь, - промолвила дочь, подметив про себя, что бледность отступила с красивого лица Аски, добавив ей румянца. – Мы заслужили, наконец, пожить счастливо.       - Думаешь? – внезапно донесся до Такаямы незнакомый голос, звучащий из глубины темного коридора, заставивший ее охнуть и отшатнуться к стене. Почти бесшумно незваный гость сделал несколько неспешных шагов вперед, не отрывая взгляда раскосых глаз от дочери некогда величайшего самурая страны. – Боюсь, на твою жизнь у меня есть свои планы, и счастье в них не входит.       Токугава Мацуо, которого Юи не видела с тех самых пор, как Кэтсеро увез ее из сёгунского замка, недобро улыбнулся, заметив, как рука девушки потянулась к лежащему в полуметре от нее кинжалу.       - Попробуешь поднять его, я в ту же секунду размозжу голову твоей матери, - спокойным тоном заявил мужчина, отчего по коже Такаямы-младшей забегали мурашки, а сердце пропустило один удар. – А потом я и мои люди не преминем возможностью прямо здесь и сейчас научить тебя, как не стоит вести себя с мужчинами.       Словно в доказательство слов господина, за спиной Токугавы выросла дюжина суровых самураев, вышедшая из-за угла. «Как долго они здесь?» - подумалось Юи, которая боялась теперь не то что взять танто мужа, но и сглотнуть. Мужчины двигались еле слышно, равно как и сёгун, который переступил порог комнаты, ведя за собой свиту. Все, как один плотоядно глядели на беззащитную девушку, вжимающуюся в стену со слезами на глазах.       - Признаюсь, я даже немного растрогался, наблюдая за тем, как ты ухаживаешь за телом женщины, предавшей своего хозяина, - ухмыльнулся Мацуо, на тяжелых доспехах которого не виднелось ни одной капли крови, в отличие от облачения его вассалов. Однако Такаяму больше взволновал не внешний вид настигшего ее врага, а слова, произнесенные им с самодовольной усмешкой. – Удивилась? Жизнь ничему тебя не учит, Юи. У меня повсюду есть свои глаза.       - Вы использовали ее, как Реико? – пересилив ужас, засевший внутри, пробормотала дочь самурая, вслушиваясь в шум битвы снаружи. К ее сожалению, он не нарастал, а наоборот затихал, лишая девушку надежды на то, что спасение вот-вот придет.       Услышав имя несмышленой девчонки, которая принесла ему так мало пользы, Токугава поморщился:       - Твоя служанка была почти бесполезна, так что я не особо грустил из-за ее смерти, - пожал плечами мужчина и сделал еще один шаг к Юи, нежная красота которой вкупе с предвкушением победы подействовала на него опьяняюще. – А вот эта, - Мацуо пренебрежительно махнул рукой на тело в коридоре, - была отличным шпионом. Жаль, что Кэтсеро придушил ее, я подумывал о том, чтобы забрать ее в замок, когда война закончится. Верных людей сейчас, знаешь ли, так сложно найти.       Неспособная вытерпеть его жгучего взгляда, Такаяма посмотрела в сторону, но тут же встретилась глазами с самураями в богатых доспехах, которые держали свои катаны наготове. Посмей она дернуться, и они непременно вонзят их в неё.       - Встань, - сухо велел ей Токугава, подойдя вплотную.       Ослушаться было нельзя: десяток длинных мечей были направлены в её сторону, веля следовать приказу. Однако подняться с пола на ватных от страха ногах оказалось непросто, поэтому Юи почти превозмогала себя, цепляясь пальцами на стену, чтобы удержать равновесие. Краем глаза она приметила черную кошку, которую один из воинов Токугавы взял за шкирку, чтобы та не вздумала царапаться и шипеть.       - Асакура тебя разочаровал, да? Могу понять, как никто другой. Неприятно, когда человек, которому доверяешь, поступает подло, не так ли? – продолжил свой монолог Мацуо, как только заложница выпрямилась. Сняв с правой руки кожаную перчатку, мужчина вытянул ее вперед и прикоснулся к щеке девушки, в глазах которой проскользнула мольба. – Таким людям, как я или ты, которые воспитывались с честью, никогда не понять действий бродячих псов, к которым относятся кланы вроде Асакура. Они всегда были сами себе на уме, и я предвидел, что однажды этот чертов наглец меня обманет!       Юи не могла пошевелиться из-за чужих пальцев, скользящих по шее и ключицам, поэтому просто закрыла глаза, желая хотя бы не видеть покрытое испариной лицо сёгуна.       - Всё никак не могу понять, почему твой отец никогда не предлагал тебя мне? Раз уж так желал выслужиться передо мной. Я бы не отказался от такого подарка, даже в качестве наложницы, - Мацуо приходил в немой восторг, проводя пальцами по тонким ключицам и наблюдая за дрожащими ресницами девушки. «Её мать не идет ни в какое сравнение с ней. Потрясающе». – Если бы не моя лютая ненависть к твоему мужу, дорогая Юи, я бы оставил тебя себе в качестве приза. Но увы…       Не успела девушка опомниться, как сёгун внезапно обхватил рукой тонкое горло и сжал его настолько, что она едва могла сделать неглубокий вдох. Большие карие глаза распахнулись, чтобы встретиться взглядом с наполненным жаждой отмщения Токугавой, которого уже интересовала не ее красота, а месть, которую он сможет, наконец, свершить.       - Не переживай, я дам тебе увидеться с мужем перед смертью. Возможно даже, он будет последним, кого ты увидишь перед тем, перед тем, как умереть, - проговорил Мацуо, наклонившись к губам Юи, оставляя между ними не более нескольких миллиметров.       - Токугава-доно, нам нужно уходить, пока нас не взяли в кольцо, - озабоченным голосом проговорил некто позади мужчины, спасший девушку от нежеланного поцелуя.       Раздраженно фыркнув, сёгун отодвинулся от заложницы, но руку с ее горла не убрал, лишая возможности двигаться.       - Их слишком мало, так что удержать нас они не смогут, - ответил он молодому пареньку, чей тон показался Такаяме знакомым.       Неужели еще один предатель? Однако взглянуть на него она не могла, вжатая в стену железной хваткой.       - Да, но всё-таки. Вдруг Асакура или кто-то из его людей явится сюда? – продолжал настаивать вассал, который, подумала Юи, не слишком хорошо знаком с безумством своего хозяина.       - Хочешь сказать, что боишься его больше, чем меня? – с явным предупреждением в голосе спросил Мацуо, еще сильнее сжав горло девушки из-за пробуждающегося гнева. – Асакура Кэтсеро не способен помешать мне, потому что у меня в руках сейчас то, чем он дорожит. Даже если пожалует сюда со всей армией, то ничего не сможет сделать, - тихо усмехнувшись, мужчина перевел взгляд на безвольную девчонку в его руках и обратился уже к ней: – спасибо за то, что открыла для меня его слабость.       Слабость? Да разве же может она быть слабостью Кэтсеро, если он позволяет себе быть жестоким со всеми, кого его жена любит?       - У вас ничего не получится. Я не его слабость. Вы лишь разозлите его, вот и всё, но не победите, - еле слышно прошептала Юи, искренне веря в собственные слова.       - Это мы еще посмотрим, мерзавка, - Токугава начал закипать, сбитый с толку сначала сомнениями вассала, а теперь и наглой девчонкой, смеющей пророчить ему проигрыш. Однако сумев взять себя в руки и в последний момент не пустив в сознание туман забвения, он повернулся к воинам: – сожгите этот дом к черту, чтобы даже угольков не осталось. Вместе с этой дрянью.       Проследив за ледяным взглядом Мацуо, Такаяма-младшая с ужасом поняла, что он говорит о ее матери, лежащей без движения на футоне.       - Нет, пожалуйста! Я сделаю всё, что угодно, только не убивайте маму! – взмолилась юная девушка, по побледневшим щекам которой тут же градом полились слезы. – Прошу, Токугава-сама. Вы можете забрать меня, убить, сделать всё, что хотите, но только не трогайте её!       Дрожащий с придыханием голос Юи вызывал у невысокого сёгуна лишь раздражение и головную боль, но не желание помиловать женщину, которая относилась к нему с пренебрежением. Вассалы же Токугавы покорно принялись разливать по комнате и коридорам вязкое масло, которое тут же принялось впитываться в татами, деревянный пол и стены. Такаяма-младшая наблюдала за их действиями, не переставая умолять мужчину сквозь слезы, но всё, чего она добилась – это звонкой пощечины, которую ей отвесил Мацуо, разъяренный истерикой.       - Заткнись сейчас же или они и тебя маслом обольют, а потом подожгут, - процедил он сквозь зубы, сжимая горло девушки так, чтобы она не могла больше произнести ни слова. – Мне, знаешь ли, наплевать, сразу ли демонстрировать Асакуре твое изувеченное тело или устроить из твоей смерти представление.       Кожа на щеке вспыхнула после пощечины, а перед глазами заплясали огоньки, лишая Юи равновесия, но она все равно продолжила отчаянно вырываться из хватки, надеясь хоть как-то остановить безумие. «Если бы Кэтсеро был здесь», - плакала она, вспоминая, как он всегда умудряется прийти ей на помощь в последнюю минуту. Но его не было. Он на поле боя в нескольких километрах от нее и даже не представляет, какая опасность грозит ей и Аске.       Высокий самурай в бурых доспехах (по крайней мере, именно такими они казались во мраке из-за пятен крови) щедро облил маслом и белый футон, заставив заложницу Токугавы разрыдаться и зашебуршать ногами по полу, пытаясь вырваться из душащей хватки. «Нет, нет, нет!» - молча кричала она, ненавидя себя за беспомощность. Её мать сожгут у неё на глазах? Неужели богам все равно? «Кэтсеро, пожалуйста!» - но обращалась Юи вовсе не к молчаливым богам, а к единственному человеку, который не позволял этим богам смеяться над ней.       - Можешь не звать Асакуру, он сейчас немного занят: его линчуют мои воины, - высказался сёгун сквозь зубы, удерживая рвущуюся на свободу девчонку. – Я сказал, прекращай!       Взревев, взбешенный её непослушанием мужчина дал Такаяме вторую пощечину, на этот раз не пожалев сил. Не удержавшись на ногах от сильного удара, Юи вскрикнула и рухнула на пол, угодив прямо в масляную лужу, разлитую вокруг футона и поверх него. Масло принялось пропитывать тонкий белый дзюбан, который теперь мог вспыхнуть от одной искры, но потерявшая сознание от удара девушка не успела ничего осознать. Её хрупкое тело безвольно упало, что не пришлось по вкусу Токугаве, которому отнюдь не улыбалось нести заложницу на руках через всё поле.       - Поднимите её, немедленно! – брезгливо кивнул он самураям, один из которых поспешил наклониться, чтобы взять девушку на руки.       Однако не успел он взвалить на себя Юи, как в воздухе блеснуло лезвие танто, вонзившееся в его шею по рукоять. Алая кровь тут же хлынула на доспехи и на пол, где смешалась с лужами масла, а сам мужчина схватился руками за горло, отказываясь верить в то, что его жизнь кончена. Все вассалы и сам сёгун изумленно воззрились на истекающего кровью соратника, танто из шеи которого тут же вынули резким движением.       - Ах ты, дрянь! – воскликнул во всю силу легких Токугава, смотря широко раскрытыми глазами на полусидевшую на футоне Аску, глаза которой со злобой смотрели на сёгуна. – Убейте её, сейчас же!       Женщина, очнувшаяся после долгого сна в тот миг, когда холодное масло коснулось ее пальцев, сжала в пальцах кинжал зятя и подскочила на месте, размахивая им так, чтобы никто не посмел подойти. Длинные черные волосы, испачканные в масле, и глубокая рана на лбу придавали Аске вид безумной, но таковой она сейчас и была, пытаясь защитить дочь. Однако в одиночку противостоять дюжине крепких мужчин Такаяма-старшая был не в силах: уже через полминуты её сбили с ног и набросились сверху, ударяя слабую женщину в лицо, живот и грудь.       - Берите девчонку и уходим, идиоты! – проорал Токугава двум воинам, не вступившим в схватку с внезапно очнувшейся Аской.       Те, спохватившись, ринулись к Юи, одежда и волосы которой пропитались в вязкой жидкости. Закинув юную девушку на плечо, один из самураев двинулся на выход вместе со своим господином, а второй поспешил на помощь союзникам, которых Аска успела серьезно ранить. Она, обученная с детства защищать свою семью, боролась с мужчинами не хуже, а то и лучше многих самураев, которые теперь неловко поскальзывались на масляных лужах, которые сами и создали. Их нерасторопность и неуклюжесть оказалась на руку Такаяме: в считанные минуты больше половины вассалов Токугавы свалились на полу с вскрытыми глотками и вспоротыми животами, отчего маленькая комната начала превращаться в кровавое озеро.       - Умри! – неожиданно закричал со спины очередной противник, в следующее мгновение напоровшийся на выставленный перед его грудью кинжал.       Однако когда Аска, вымотавшись, поборола всех самураев, желающих её убить, и окрасила их кровью пол и коридор, она заметила, что осталась в доме совершенно одна. «Где Юи? Куда он её забрал?!» - взволнованно выскочила женщина в коридор, не обращая внимания, ни как реки крови, ни на лежащий труп служанки. Она оббежала почти всё поместье, прежде чем оказалась на широком крыльце, с которого могла наблюдать за ожесточенной битвой, которая продолжалась уже слишком долго.       Воины с обеих сторон были измотаны, а те, кто уже отдался усталости, лежали на мокрой от крови траве и сверлили пустым взглядом черное небо. То тут, то там блестели знамена, копья и катаны, то и дело разрезающие воздух с громким свистом. Оглушительные крики звучали со всех сторон, заставляя голову Такаямы раскалываться. Но, не обращая внимания на боль, женщина вглядывалась в темное поле, надеясь заметить бегущего из дома Токугаву с ее дочерью в руках. Не прошло и минуты, как ей в глаза бросилось крошечное белое пятно – дзюбан Юи, который резко выделялся на фоне тьмы и крови.       Сёгун в сопровождении высокого самурая бежали в самую чащу леса, в которой, знала Аска, она никогда не найдет свою дочь, если не поспешит. Забыв обо всем, она слетела по ступеням с крыльца поместья Комацу и понеслась навстречу черному лесу.