Цветок на лезвии катаны. Книга 1

      Стоило солнцу скрыться за горизонтом, как холодный ветер принялся носиться по полю кровавого боя, наполненного запахами сырости и смерти. Тысячи и тысячи тел лежали, разлагаясь, под бледным светом взошедшей луны, знаменующей полнолуние. Россыпь звезд изредка выглядывала из-за тяжелых кучевых облаков, которые медленно плыли по черному небу, не выказывая и толики гнева богов.       «Как странно», — думала молодая девушка, лежа на холодной земле почти в абсолютной тьме. — «Как странно, что небо такое спокойное».       Сознание то покидало её, то возвращалось вместе с ноющей головной болью и туманом перед глазами, который не желал уходить, сколько бы раз она не пыталась его сморгнуть. Что с ней случилось? Почему ледяной ветер пронизывает её насквозь? Чьи мужские голоса то и дело звучат прямо над ней? Почему она не чувствует себя собой?       — Как только явится, — говорил кто-то совсем рядом с одурманенной Юи, которая с трудом приоткрыла глаза, чтобы взглянуть на возвышающегося над ней крепкого мужчину, — приведите его ко мне.       Как бы она не пыталась, но девушка не сумела понять, о ком говорил незнакомец, низкий и отчасти взволнованный голос которого заставлял всё внутри переворачиваться от страха. Однако она не могла ни пошевелиться, ни вымолвить ни слова, оставаясь безвольной заложницей собственного тела. Такаяме-младшей не оставалось ничего, кроме как вновь обратить в небо взор карих глаз в обрамлении длинных ресниц и сделать неглубокий вдох, тут же отозвавшийся тошнотой.       — Ну что, нравится тебе? — тот же самый голос неожиданно зазвучал возле уха потерянной в самой себе девушки. — По глазам вижу, что да. Попробуй еще.       И без того находящаяся в беспамятстве дочь самурая неловко поперхнулась, когда мужчина поднес к пухлым губам серебряную чашу, на дне которой, судя по запаху, оставался травяной отвар. Даже сквозь пелену на глазах и в сознании Юи знала, что пить его опасно, но Токугава Мацуо был другого мнения: схватив заложницу двумя пальцами за подбородок, он силой заставил ту приоткрыть побледневшие губы, опаивая юную девушку дурманом. Терпкий отвар смочил пересохшее горло, но его отвратительный вкус усилил тошноту, заставив девушку закашляться, как только чаша опустела.       — Тише, это ради твоего же блага, — зашептал сёгун, придерживая сморённое тело, пока его последняя возможность одержать победу вновь проваливалась в темноту своего сознания. — Не хочу, чтобы ты пострадала раньше времени из-за длинного языка, как твоя мать.       Когда тело Такаямы-младшей обессиленно обмякло в его руках, мужчина, не церемонясь, опустил девушку обратно на сырую землю и поднялся на ноги, смотря на изящную фигуру сверху вниз. Бледный лунный свет почти не проникал в чащу, в которой Токугава с тремя дюжинами самых верных вассалов спрятался от глаз врагов, предпочитая наблюдать за соратниками и противниками со стороны. Тишина, царившая посреди леса, была бы почти умиротворяющей, если бы не изредка долетающие до их ушей приглушенные крики и звон мечей, которые неустанно напоминали размечтавшимся о победе мужчинам о том, что их судьба еще не решена.       Однако, любуясь завоеванным в первый же день войны трофеем, Мацуо знал, что благодаря этой слабой и наивной девчонке его судьба свершится очень скоро. Как только Асакура Кэтсеро явится, чтобы увидеть её смерть.       «Спасибо тебе, Юи, за то, что сделала его таким уязвимым. Без тебя всё было бы гораздо сложнее», — поблагодарил заложницу сёгун, продолжая смаковать про себя момент, когда в её карих глазах промелькнул ужас при виде него.       С каким предвкушением он, с тыла зашедший на территорию поместья Комацу, переступал порог дома врага! Как был возбужден, с осторожностью шагая по длинным коридорам в поисках Такаямы, пока, наконец, не услышал её голос. Охота на девушку взбудоражила его кровь так, как не способна была это сделать ни одна казнь отступника. Какое же удовлетворение он испытает, перерезав ей горло на глазах у Асакуры? Представив сладкое чувство отмщения, Мацуо закрыл глаза и облизал тонкие губы, почти ощущая теплую кровь, льющуюся по его пальцам.       Кэтсеро был должен ему слишком много, и одной казнённой женой он не отделается, напоминал себе сёгун. Прежде чем нанести Асакуре самый тяжелый удар, Токугава планировал избавиться от Иошито, который, наверняка, поспешит на спасение невестки вместе с братом, и, конечно же, от будущего наследника клана Асакура, которому не суждено дожить до своего первого дня рождения. Подумав о последнем козыре в рукаве, Мацуо самодовольно ухмыльнулся и в последний раз высказал молчаливую благодарность служанке, так некстати задушенной его врагом.       Если бы не та женщина, чья предприимчивость и желание выслужиться толкнули её на побег вслед за Камэ, Токугаве Мацуо никогда бы не предоставился шанс изничтожить род Асакура до последнего колена. Верная прислуга сумела остановить женщину, убегающую в панике с младенцем на руках, благодаря чему два его прихвостня схватили седоволосую служанку. На следующий день после того, как армия Комацу была разгромлена в первой же битве, Камэ и наследника Кэтсеро, которого женщина прижимала к себе до побелевших пальцев, бросили под ноги от души хохотавшему сёгуну. Что же, не Юи, так её сын, радовался Мацуо, потирая руки. В тот день он убедился в благосклонности богов.       — Боги нашлют на вас тысячу несчастий, если вы навредите невинному ребенку! — прокричала тогда ему в лицо Камэ, прежде чем сильные руки вассалов вырвали из её хватки плачущего малыша. — Будьте же человеком!       Громкий смех, которым разразился Токугава в ответ на последний призыв, до сих пор стоял в ушах у каждого, кто явился свидетелем жестокой сцены. Вот уже два дня как маленький Кичиро, которого скудно кормили молоком взятые в плен женщины-кормилицы, тихо плакал в одной из палаток, разбросанных по лесной чаще, не способный понять, какая опасность ему грозит. Вот и этой ночью, усевшись на засохший пень рядом с телом Юи, Мацуо вынужден был слушать детское хныканье, что мешало ему вдоволь насладиться фантазиями о мести.       — Т-токугава-доно, силы почти сравнялись, — прозвучал позади него высокий голос вассала, который, очевидно, опасался приносить дурные вести господину. — Не стоит ли вам вступить в битву, чтобы подбодрить…       — Вот еще! — фыркнул сёгун, оборачиваясь к самураю, коленки которого внезапно затряслись при виде холодных черных глаз. — Сами как-нибудь справятся. У меня есть дела поважнее. Есть какие-нибудь вести об Асакуре?       — А-асакура-младший все еще на поле боя, от его меча полегло уже не меньше сотни наших людей, — вымолвил молодой воин, который еще совсем недавно был несмышленным мальчишкой.       — Меня не волнует, что там с младшим, тупоголовый ты идиот! Где Кэтсеро? — взревел Токугава и резко поднялся с пня, чувствуя, как кровь вскипает в жилах. Он нервничал, вынужденный ожидать своего врага, поквитаться с которым мечтал многие месяцы. — Он идет сюда?       — О, п-простите, господин, — виновато склонил голову вассал, чей шлем негромко зазвенел и опустился на глаза. — Асакура Кэтсеро вошел в лес не более получаса назад, значит…       — Скоро будет здесь, — закончил за него Мацуо и расплылся в жутковатой улыбке, при виде которой по спине юного самурая пробежали мурашки. — Принеси младенца, да поживее. Только сделай так, чтобы он не орал!       — К-как я это сделаю? — в очередной раз запнулся парень, смущенно смотря на хозяина через узкую щелку между шлемом и переносицей. — К-кляп ему вставить, что ли?..       На пару минут между господином и его растерянным вассалом воцарилось молчание, сопровождающееся тяжелым взглядом первого и дрожью во всем теле второго.       — Надо было тебя отправлять на бойню, с такими извилинами ты всё равно долго не проживешь, — покачал головой Токугава, лицо которого выражало презрение к парню. — Себе кляп вставь, кретин, глядишь умнее будешь казаться! Сделай что угодно, но мелкий должен молчать. Иначе от этого хныканья я его раньше времени прикончу.       Униженный и оскорбленный до глубины души юный самурай молчаливо поклонился хозяину и, покачиваясь, побрел выполнять приказ. Глядевший ему в спину Мацуо с силой сжал кулаки, стараясь сдержать тьму внутри, которая желала завладеть его разумом.       «Не сейчас, сначала я должен покончить с Асакурой», — сказал себе мужчина, почти умоляя туман в голове рассеяться. — «Я уничтожу его, а потом можешь забирать меня».       Холодный пот стекал по лбу сёгуна, вертевшего раскалывающейся головой из стороны в сторону до тех пор, пока черный туман не отступил куда-то на задворки сознания. Ненадолго, Токугава это знал, но времени ему должно хватить.       В последние дни болезнь все чаще захватывала контроль, погружая его в пучины бессилия и ужаса. Нет, он не боялся того, каким жестоким становится в периоды «затмения», но не желал мириться с тем, что теряет возможность видеть, слышать и влиять на происходящее. Мацуо казалось, будто какой-то злой дух насмехается над ним, выселяя из собственного тела, однако ни один монах не сумел прогнать юродивого из его головы. Этому яростному духу почти удалось вытеснить Токугаву, когда мужчина услышал в коридоре поместья тихий, сломленный голос Юи, молившейся богам о душе женщины, давно предавшей её. Тьма уже было заполнила его, пробуждая животные чувства, требовавшие пригвоздить девчонку к полу и насладиться её беспомощностью, однако огромным усилием воли сёгун сумел пробиться через «туман» и напомнил себе, что у него есть куда более изощренный план.       — Хотя я бы с радостью развлекся с тобой, — пробормотал в темноту мужчина, повернувшись к Такаяме, которая прерывисто дышала, лежа под сенью столетнего дерева.       Мацуо до сих пор с ухмылкой вспоминал ночи, проведенные с её матерью, чей непокорный характер разжигал в нем страстное желание. Ему нравилось ощущать свою власть над ней и подавлять её попытки вырваться из сильных рук, а потому вид бессильной перед его величием Юи дразнил воображение. Она была юна, нежна и слаба — какой же мужчина устоит перед такой девушкой? «Еще бы рот умела держать на замке», — вспомнилась Токугаве её непомерная дерзость, которую, почему-то, никто не пытался выбить из дочери величайшего самурая.       — Г-господин… — сёгун снова услышал позади себя голос заикающегося от страха вассала, но на этот раз причина была вполне конкретной: в сотне метров от них остальные соратники уже принялись оголять катаны, выстраиваясь стеной, чтобы преградить путь долгожданному «гостю». — Асакура Кэтсеро прибыл.       «Наконец!» — воскликнул внутри себя Мацуо и обернулся, чтобы поприветствовать заклятого врага.       Несмотря на то, что мужчин разделяли десятки метров и дюжина верных Токугаве воинов, их переполненные ненавистью взгляды встретились в тот же миг, когда Кэтсеро вытащил из-за пояса два меча — длинную катану и вакидзаси. При виде истерзанного в битве молодого самурая, на шее которого играли желваки, а на лбу вздувалась вена, сёгун победно усмехнулся, заметив, что тот держится на ногах из последних сил.       «Неужто это будет настолько легко?» — мужчину даже начало одолевать сожаление.       Впрочем, в следующую минуту он осознал, что надеждам его не суждено сбыться. Его заклятый враг, словно сорвавшись с цепи, убедил Токугаву в том, что легкой победа над ним не будет: острое лезвие залитой кровью катаны блеснуло в слабом лунном свете, когда Асакура прорычал и обрушил весь свой гнев на горстку мужчин, мешающих ему добраться до сёгуна. Звон рассеченных пластин на доспехах, а следом и хлынувшая во все стороны кровь наполнили своим звуком и запахом молчаливый лес. Трое из стоявших на пути Кэтсеро воинов рухнули наземь, не успев поднять катаны и копья, при виде чего сёгун напрягся и сделал шаг назад.       — Убирайтесь с моего пути или я каждого из вас на мелкие куски порублю! — яростно выпалил молодой самурай, чья катана уже смотрела в глотку очередному перепуганному противнику. — Или же вам всем так хочется сдохнуть ради этого ублюдка?       Черные глаза Асакуры сузились в презрении, когда он перевел взгляд с застывших вассалов на бывшего господина. Несмотря на глубокие раны, которые продолжали жечь огнем и выкачивать все силы из тела, мужчина питался своим гневом и желанием свернуть шею человеку, осмелившемуся покуситься на его родных.       — Мы будем стоять за нашего господина до самого конца! Мы не клятвопреступники, в отличие от тебя, у нас есть честь! — прокричал ему в ответ немолодой самурай с покрытой глубокими морщинами смуглой кожей.       Приглядевшись к мону на его доспехах, Кэтсеро понял, что перед ним представитель клана Уэсуги — старейшего рода страны. Конечно, разве же мог Токугава принять в свои ряды безродных?       «Очередной благородный сноб», — с отвращением подумал Асакура, поморщившись от его возвышенных речей. — «Все вы такие, пока не замаячить над вами с мечом».       — Честь — не ум, выжить не поможет, — хмыкнул он и шагнул к Уэсуги, который, не колеблясь, выставил своё оружие. Кончик катаны противника угрожающе замаячил перед умытым кровью лицом молодого воина, опрометчиво избавившегося от мешающейся маски-мэнгу. — Ну, давай. Шрамом больше, шрамом меньше. Вот только довести дело до конца у тебя не получится: я выпотрошу тебя раньше, чем ты изуродуешь хотя бы половину моего лица.       Дерзкий ответ наследника опозоренного клана заставил Уэсуги скривиться в ухмылке и позабавиться самоуверенности человека, которого взяли в окружение. Полминуты мужчины не сводили презрительных взглядов друг с друга, выжидая, пока кто-то из них не решится нанести первый удар, который положит начало очередной смертельной бойне. В ожидании стоял и десяток прочих вассалов Токугавы, которые только и поджидали момента, когда они смогут ринуться на предателя и пронзить его длинными мечами и копьями. Все они лелеяли одну мечту: стереть, наконец, клан Асакура из истории страны.       Мацуо, наблюдавший за преданными воинами с расстояния нескольких метров, с неким напряжением во взгляде следил за Кэтсеро, наглость которого вызывала у сёгуна ненавистное беспокойство.       «Он хорош, но ему не устоять против лучших воинов страны», — старался убедить себя мужчина в черных доспехах, прислушиваясь и к тяжело дышащей на земле заложнице, которая к его удаче потихоньку приходила в себя.       Действие дурмана постепенно заканчивалось, возвращая юную девушку к жизни. Сквозь окутывающую её темноту и холод до Юи доносились и полные враждебности мужские голоса, отчего страх захватил её с новой силой еще до того, как она с трудом сумела приоткрыть глаза. Картинка перед глазами плыла, не давая увидеть ни возвышающегося в метре от неё Токугаву, ни стоящего еще дальше Кэтсеро, который без лишних колебаний готов был в очередной раз пролить чужую кровь. К счастью для ослабшей Такаямы, она была не способна разглядеть истинное лицо мужа в тот миг.       Черный холодный лес вместе со сладковатым запахом смерти, доносившимся с поля, на котором боролись две армии, навевал на присутствующих призрачное ощущение безысходности и собственной смертности. Именно страх смерти промелькнул в глазах гордого Уэсуги, когда он, сжав рукоятку катаны двумя руками, быстро полоснул нависающего над ним Асакуру по окровавленой щеке, вскрыв и удлинив давно заживший шрам. Однако как следует насладиться мигом справедливости Уэсуги не успел: только вздрогнувший из-за очередного ранения, Кэтсеро внезапно схватил мужчину за толстое горло, прикрытое жестким нашейником.       — И всё-таки вы, благородные воины, сообразительностью не отличаетесь, — ухмыльнувшись сквозь боль от рассеченной щеки, процедил молодой самурай.       Копившаяся в нем долгие годы ненависть к людям, которые смотрели всю жизнь на него сверху вниз, словно он был грязным животным, наконец, могла быть выплеснута прямо в лицо презираемым им снобам. Не переставая жутко улыбаться, глава клана резким движением протолкнул острое лезвие вакидзаси между пластинами дорогих и древних доспехов. Уэсуги, в живот которого по рукоять вошел короткий меч, широко раскрыл глаза и рот, не способный издать ни звука из-за нечеловеческой боли.       — Чувствуете себя выше меня сейчас? — продолжал смаковать момент Асакура, чувствуя, как его тело и разум наполняются тьмой, которая приносила ему особое удовольствие и наделяла силой. — Хотите вновь назвать меня выродком?       Очередное резкое движение распороло доспехи и живот немолодого самурая, из которого на обувь его убийцы рекой полилась кровь и посыпались внутренности, более ничем не удерживаемые в теле. Лесной аромат, и без того слабо ощущавшийся, был окончательно уничтожен отвратительным запахом, исходящего от выпотрошенного мужчины, который рухнул на колени перед врагом. Вынужденный смотреть на валяющиеся на черной земле склизкие органы, Уэсуги ловил ртом воздух, одним лишь взглядом моля кипящего гневом Асакуру отрубить ему голову. К его несчастью, тот не собирался облегчать ему смерть.       — Ну, кто следующий? — обратился молодой самурай к отступившим от него воинам Токугавы. Те нервно сглатывали вязкую слюну, пытаясь избавиться от привкуса железа на языке, и переглядывались, веля другим идти первыми, отчего улыбка Кэтсеро стала шире. — Смотри-ка, — обратился он к раскрасневшемуся от злости Мацуо, который по чем свет ругал трусливых вассалов, — кажется, твои «лучшие люди» испугались меня, презренного ублюдка.       — Мне просто везет на идиотов, — фыркнул Токугава и смерил каждого из воинов убийственным взглядом, не сулившим им в будущем ничего хорошего. — Какие же вы все жалкие и ни на что не способные ничтожества! — он стиснул зубы и растянул тонкие губы в улыбке, которая выдавала его нервозность. — Хорошо, что я обо всем позаботился…       Не отрывая взгляда маленьких черных глаз от заклятого врага, грузный Токугава сдвинулся с места, позволив Асакуре увидеть хрупкую фигуру жены. Глубокие сумерки давно наполнили своей темнотой чащу, поэтому молодой самурай сумел разглядеть лишь дрожащий на мокрой земле силуэт, но и этого было достаточно, чтобы ухмылка сама по себе сползла с лица мужчины. Лунный свет, еле пробивающийся сквозь деревья, слегка освещал грязный и промокший дзюбан, так не сочетающийся с нежным образом самой девушки, к которому успел привыкнуть Кэтсеро. Вид Юи, одурманенной, измученной и замерзшей, вмиг растоптал его самоуверенность и напомнил, что хозяин положения — вовсе не он.       — Ты можешь убить их всех, если пожелаешь. Мне плевать, — с вызовом заявил Токугава, слова которого вынудили вассалов нахмуриться: разве так должен вести себя настоящий полководец? — Однако меня тебе не достать, иначе твоя красавица-жена раньше времени поплатится жизнью.       — Как всегда думаешь только о своей шкуре, — с презрением произнес Асакура, наполненные беспокойством глаза которого скользили по ослабшему телу Такаямы. — Ты же понимаешь, что стоит тебе навредить ей, и больше меня ничего не остановит. Неужто считаешь, что сможешь сдержать меня этой глупой угрозой?       — Глупой — не глупой, но ты боишься, признай, — пожал плечами Мацуо, из-за чего доспехи вновь загромыхали. По поджавшимся губам бывшего вассала он понял, что попал в цель и почти увидел перед глазами победно развевающиеся знамена клана Токугава. — Я заметил изменения в тебе в тот день, когда ты взял её в жены. Видел, как ты глядел на неё. Долгие годы, что ты выслуживался передо мной, ты смотрел на всё глазами, полными гнева. Ты был яростным, безжалостным воином, которому я мог спокойно доверить даже убийство младенца, зная, что рука у тебя не дрогнет, — хмыкнул мужчина, предававшийся воспоминаниям. — Однако в день свадьбы твой взгляд изменился. Ты возжелал показаться эдаким героем, защитником, как только я подошел к твоей невесте, а после и вовсе попросил меня помочь тебе проверить её верность.       Он осуждающе покачал головой и опустился на колени рядом с юной девушкой, что заставило Кэтсеро сорваться с места и растолкать двоих самураев перед собой, но пробиться дальше ему не дали. С отвращением наследник смотрел, как толстые пальцы сёгуна выводят плавные линии на щеке и шее Юи, у которой хватало сил только на то, чтобы отворачиваться.       — Еще тогда я подумал, что могу потерять над тобой контроль, ведь любовь к женщине — худшее из предательств, которое может совершить самурай по отношению к своему хозяину, — продолжал свою речь Мацуо, наслаждаясь мягкостью кожи под своими пальцами. — Так и вышло.       — Она ни при чем. Я поступил так не из-за неё, а потому что больше не мог выносить твоего неуважения. Ты втаптывал мой клан в грязь, хотя я, как ты сказал, исполнял любые твои поручения, — повысив голос, заявил Асакура, ощущая, как на смену затуманевшей разум боевой ярости приходит самый обычный страх. — Я бился за тебя на войне и убил тысячи людей только ради того, чтобы ты сохранил за собой власть! Но после этого ты и твои прихвостни продолжали смотреть на меня, как на грязного пса!       — Скажи спасибо за это своему отцу, — жестко ответил сёгун и тут же обвил грубыми пальцами тонкое горло заложницы, которая попыталась воспротивиться его прикосновениям. Слова бывшего вассала не помогали бороться с тьмой, пробивающейся сквозь выставленную внутреннюю защиту, и вот теперь ему показалось необычайно возбуждающей мысль задушить девчонку на глазах врага. — Ты должен быть благодарен за то, что я сохранил жизни тебе и твоим братьям, когда вскрылось предательство Шиджеру. Меньшее, что ты мог сделать для меня — это верно служить клану Токугава. Так, как не удалось твоему отцу, но ты не смог проглотить свою гордыню.       Поглощенный жестокими желаниями, он не сразу услышал звук рассекающей воздух катаны, а неохотно обернувшись, увидел, как еще три вассала упали на землю с глухим стуком и хрипами. Асакура Кэтсеро, длинная катана которого в очередной раз умылась кровью противников, сделал несколько шагов вперед, более не удерживаемый никем: оставшаяся пятерка самураев испуганно расступилась.       — Меньшее, что я мог сделать? Меньшее? — злость на бывшего господина клокотала в горле молодого самурая, у которого перед глазами разом пронеслись все войны, в которых ему пришлось биться; все шрамы, полученные им в ожесточенных сражениях; все оскорбления, которые он терпеливо сносил на протяжении многих лет. — Я служил тебе верой и правдой, а в итоге едва не утонул в том дерьме, в которое ты раз за разом меня окунал! Но теперь ты ответишь за всё…       Ослепленный гневом и обидой, Асакура за пару секунд преодолел расстояние между ними, сжимая в руке жаждущий крови врага меч. Острое лезвие блеснуло алым в лунном свете, когда мужчина, наконец, застыл в метре от могучего дерева. Токугава, впрочем, не сильно удивился прыти бывшего вассала и не пошевелился, когда кончик катаны оказался в нескольких сантиметрах от его лица. Решительным видом нависшего над ним противника Мацуо было не испугать: пальцы сёгуна продолжали сжимать горло хрупкой девушки, всхлипывающей от страха.       Пробудившись от дурмана посреди ночного леса, Такаяма-младшая словно оцепенела. Она чувствовала влажную землю, холодившую её лодыжки; слышала шелест деревьев, трепещущих от легкого ветерка, проносящегося по чаще; видела над собой почти торжествующее лицо Токугавы Мацуо, чьи пальцы сдавливали её горло, вынуждая ловить ртом воздух. Сердце в груди готово было разорваться от ужаса, когда в голове пронеслась мысль о том, что на этот раз всё точно кончено. Никто из богов не придёт к ней на помощь, как и всегда.       С трудом подняв тяжелую, словно налитую свинцом, руку, Юи дотронулась до крепко сжимающих горло пальцев сёгуна и хотела попытаться ослабить его хватку, но всё было напрасно: слабость не позволила ей даже сжать тонкие пальцы. Зрение восстанавливалось медленно, из-за чего отчетливо она могла разглядеть лишь оголившиеся в плотоядной улыбке клыки мужчины в черных доспехах. Поняв, что оказалась в ловушке, из которой выхода не было, девушка заплакала, моля про себя хоть кого-нибудь о помощи. Богов, отца, мать, брата. Кэтсеро. Слезы размыли усмехающееся над ней лицо Токугавы, не позволив заметить и меч, неожиданно направленный на него человеком, которого Юи жаждала увидеть больше всего. Сковавший тело страх сделал её беспомощной, пробудил все самые жуткие мысли и почти заставил начать прощаться с жизнью, когда, совершенно внезапно, она услышала низкий с хрипотцой голос мужчины:       — Я отрублю тебе голову раньше, чем ты посмеешь хоть как-то ей навредить, — слова донеслись до девушки сквозь царивший в голове туман, который мешал до конца определить явь это была или же очередной жуткий сон, мерещившийся из-за выпитого отвара. — Убери свои руки и отойди.       Едва в сердце Такаямы-младшей зародилась надежда на то, что она сможет, наконец, сделать глубокий вдох, как грубые пальцы сжали горло еще сильнее, вынудив громко всхлипнуть. Не способная дышать, Юи вновь попыталась расжать мертвую хватку Токугавы, расцарапывая его руки в кровь, но добилась только того, что перед глазами поплыли черные круги, грозящиеся унести её обратно во тьму.       — Я сказал отпусти её! — взревел совсем рядом Асакура, прислонив клинок к шее бывшего хозяина, которую защищал плотный нашейник. — Иначе…       — Иначе что? — полюбопытствовал Мацуо, наполненные безумием глаза которого проницательно глядели на предателя, которого почти трясло от злости и страха за жену. «Ты полностью в моей власти, Асакура». — Опусти катану или я твоей девке шею сломаю, ты и моргнуть не успеешь! Здесь ты не будешь отдавать приказы. Не мне. Не на моей территории. И не тогда, когда всё, чем ты дорожишь, находится в моих руках. Брось катану и отойди!       Юная девушка в его руках отчаянно плакала, не желая проваливаться в темноту, всё разраставшуюся перед глазами. Её изящные ступни скользили по мокрой земле, зарываясь в неё, а нутро загорелось огнем от нехватки воздуха. «Нет, нет, нет! Прошу, только не сейчас! Не забирайте меня сейчас», — рыдала она про себя, вспоминая маленького сына, которого так и не отыскала. — «Я не могу оставить Кичиро! Молю…»       Однако, невзирая на немые просьбы, жестокие руки сёгуна всё продолжали с силой сжимать тонкую шею, по всей видимости, желая сломать. Тяжелое и грозное дыхание мужчины всё звучало над её ухом, пока неизвестный и пугающий туман заполнял собой сознание и, казалось, всё её естество. Прежде чем сдаться и покориться беспощадной тьме, Юи закрыла глаза и попыталась вспомнить личико единственного существа, ради которого она хотела сейчас жить: «Кичи, прости меня…»       — Думаешь, я блефую? — повысил голос правитель страны, в чьих глазах промелькнул огонь ярости при виде упрямого Асакуры, который, хоть и бледнел с каждой секундой, но сдаваться не хотел. — Ничуть. Я не боюсь тебя и твоих угроз, а вот ты меня боишься. И будешь бояться еще больше, когда покончив с этой девкой, я примусь за твоего выродка!       С толикой злорадства он наблюдал за тем, как меняется в лице молодой самурай: решимость и гнев уступили место изумлению и страху, позволив Токугаве Мацуо широко улыбнуться. Он чувствовал свою власть над ним впервые за долгие-долгие годы и точно знал, как воспользуется его вынужденной верностью. Но прежде чем мечтать, напомнил себе сёгун, Асакура должен убедиться в серьезности его угроз. Не разжимая пальцы на горле теряющей сознание Такаямы Юи, мужчина кивнул кому-то, стоявшему за плечом заклятого врага. Кому-то, на чьи неуверенные шаги глава опозоренного клана резко обернулся, заслышав детское хныканье.       «Нет! Как это произошло?» — сглотнул Кэтсеро, едва увидев юного бойца, выросшего позади него с завернутым в одеяльце маленьким ребенком на руках. В четырехмесячном малыше с заплаканными глазами и такими же большими, как у матери глазами молодой самурай сразу признал исчезнувшего сына, при виде которого рука дрогнула, а меч на полсантиметра отодвинулся от лица сёгуна. — «Проклятый ублюдок!»       — Мне и ему шею сломать, а? Это будет гораздо быстрее и легче, чем с твоей женушкой, — произнес Токугава нараспев, вжимая задыхающуюся девушку затылком в землю, пока её ногти с отчаянием впивались в его руку. — Опусти оружие, Асакура, или ты прямо сейчас станешь вдовцом и безутешным отцом.       — Ты… ты мне за это ответишь, сукин ты сын, — тяжело дыша от ярости, процедил его заклятый враг, когда парнишка с Кичиро на руках остановился в метре от хозяина и предупреждающе обвил пальцами тонкое горлышко ребенка. — Только посмей!..       — Бросай меч, сейчас же! — взревел со своего места Мацуо, понимавший, что еще несколько секунд и заложница в его руках умрет от удушья.       Его крик разнесся на многие десятки метров вперед, заставив прячущихся среди деревьев птиц перепуганно соскочить с ветвей и взмыть вверх, нарушая почти идеальную тишину чащи. Юная девушка, ступни которой уже перестали скользить по влажной земле, внезапно перестала сопротивляться, уходя в разрастающуюся вокруг неё тьму, сквозь которую не способен был пробиться плач испуганного малыша, также разбивший вдребезги иллюзию умиротворенного леса.       Детский плач поглотил собой и звук спешно брошенного наземь оружия: два меча — один длинный, другой короткий — упали прямиком в размягшую от крови грязь, оставляя своего хозяина безоружным. Вслед за катаной и вакидзаси на землю опустился и сам молодой самурай, вставший на одно колено, преклоняя голову перед бывшим хозяином. Никогда еще Асакура Кэтсеро не ненавидел себя сильнее, чем в тот миг, когда позволил своим слабостям загнать себя в ловушку. Как долго он избегал подобного! Как опасался стать настолько уязвимым, чтобы позволить кому-то помыкать собой!       «Но это, всё же, произошло», — злился про себя глава клана, впиваясь взглядом в вызывающую отвращение землю, на которой ему пришлось склонить колени.       — Я так благодарен тебе, Кэтсеро, — произнес правитель страны слова, вынудившие бывшего вассала, всё же, взглянуть на него. — Так благодарен. Спасибо, что позволил себя укротить.       Его тяжелый, полный ненависти и безысходности взор Токугава Мацуо встретил вполне искренней улыбкой, отчего в груди самурая всё похолодело. Взять в заложники юную девушку, к которой (сёгун, увы, знал это точно) его враг не был равнодушен, похитить малолетнего наследника, поставить их жизни на кон и заставить Асакуру склонить пред ним колени — всё это было лишь частью его грандиозного плана по уничтожению повстанческого движения. Претворив в жизнь самую его сложную часть, мужчине теперь оставалось лишь дергать за ниточки, вынуждая противника повиноваться приказам.       Однако, несмотря на съедающую его изнутри ненависть, Кэтсеро почувствовал и облегчение, когда мозолистые пальцы Токугавы разжались, позволив, наконец, почти потерявшей сознание Такаяме сделать судорожный вдох. Испуганная и заплаканная дочь самурая глубоко вдохнула прохладный ночной воздух и тут же закашлялась, хватаясь дрожащими руками за горло, на котором все еще ощущалась чужая хватка. Из-под длинных черных ресниц, видел Асакура, безостановочно лились слёзы, а побледневшая кожа казалась почти прозрачной в лунном свете. Со стыдом и презрением к самому себе, которое всё продолжало усиливаться, мужчине казалось, будто он видит перед собой всего лишь призрак той красивой и добродушной девушки, которая не так давно стала частью его клана.       «Во что я превратил твою жизнь?» — мысленно спросил Кэтсеро у ослабшей от всего пережитого Юи, которая бродила рассеянным затуманенным взглядом по темной чаще леса. И если разглядеть его для неё было пока непосильным трудом, то негромкое хныканье малыша в момент взволновало Такаяму, поспешившую утереть слёзы и всмотреться во тьму. Сам Асакура оборачиваться не рискнул, предпочитая держать Токугаву на виду, но заметил, как просветлело, а затем помрачнело лицо молодой матери, когда взгляд её упал на мальчишку-самурая, выжидающего в нескольких метрах от неё.       — Что может быть трогательнее, чем воссоединение матери и ребенка, правда? — прервал наблюдения Кэтсеро скрипучий голос Мацуо, в котором звучала фальшивая забота.       Он с интересом глядел на юную девушку, тут же присевшую на земле и принявшуюся тянуть руки к ребенку в чужих руках. Что-либо произнести она была не в силах, однако большие глаза, в которых виднелась мольба, всё сильнее мешали Токугаве сдерживать набирающую силу тьму в душе.       — Мой вассал, конечно же, отдаст его тебе, Юи. В целости и сохранности. Разве же я такой изверг, что заставлю страдать младенца? — всё так же доброжелательно обратился к заложнице сёгун, пытаясь поймать её взгляд, но безуспешно. — Отнюдь. Но прежде чем маленький Кичиро вернется к тебе, твой муж должен будет выполнить пару моих поручений. Ты же не против, Кэтсеро?       Токугава медленно повернул голову к Асакуре, который у себя в голове уже представлял, как четвертует ублюдка, и слегка улыбнулся, хотя в глазах мелькала угроза. Читать подобные предостережения молодой самурай научился еще с детства и потому не сомневался, что стоит ему совершить хоть какую-нибудь оплошность, и в следующий раз он увидит уже не сломленную Юи и напуганного сына, а их холодные тела.       — Приказывайте, Токугава-доно. Я исполню любое указание, — негромко заявил глава клана, не отрывая глаз от жены, смотревшей только на плачущего за его спиной ребенка.       — О, Кэтсеро, неужели наш с тобой союз в кои-то веки станет взаимовыгодным? — потер ладони Токугава и поднялся с земли, теперь уже не пряча кривую усмешку. — Долго же мне пришлось ждать. Несколько лет, не меньше. Знаешь, а может это и хорошо, что ты меня предал, ведь теперь…       — Просто скажите, чего вы хотите от меня. Оставьте ваши пустые рассуждения, — повысил голос Асакура, по доспехам которого вязкими каплями продолжала стекать кровь, а пальцы сжимались в крепкие кулаки.       С трудом переведя взгляд с Такаямы, утирающей со щек слезы, на Мацуо, молодой самурай сузил глаза и стиснул зубы, демонстрируя, что презрение к ничтожному правителю никуда не делось. Тяжелые мысли, страхи, сожаления, метавшиеся в голове Кэтсеро, все чувства, которым было не место на поле боя, сковали его по рукам и ногам. Он почувствовал себя диким зверем, брошенным в кованую клетку, из которой не было выхода.       Почему он вынужден повиноваться? Зачем? Ради чего? Всё равно им всем настанет конец. Всем. Без исключений. И Юи, хрупкое тело которой было измотано и обессиленно настолько, что девушка еле сдерживалась, чтобы не рухнуть в обморок. И Кичиро, тихий плач которого был похож на мольбу о помощи. Вот только помочь им Асакура Кэтсеро был не в силах: стоило ему дернуться, как те самые последствия, которые мужчина всю жизнь не желал признавать, настигнут его родных. Рано или поздно настигнут. Так стоит ли вообще сейчас что-то делать? Не проще ли позволить сумасшедшему сёгуну перерезать горло уже давно разочаровавшейся в муже девушке? Понаблюдать за тем, как голову его наследника, не дожившего до своего первого дня рождения, разобьют о ствол тысячелетнего дерева? А после сдаться и уйти во тьму вместе с ними. Да. Так было бы проще. Но отчего-то поступить с женой и сыном подобным образом Асакура не мог себе позволить, несмотря на очевидную бесполезность дальнейшего сопротивления.       «Я должен выиграть время, чтобы найти выход», — с трудом взял себя в руки молодой самурай, едва не уступивший отчаянию. — «Пусть отдает какие угодно приказы. До тех пор, пока я ему полезен, Юи и Кичиро будут в безопасности».       — Я хочу, чтобы ты привел сюда человека, посмевшего посягнуть на мой титул, — коротко ответил Токугава, приблизившись к Кэтсеро на пару метров.       С трудом сидящая на земле заложница проводила его затуманенным взглядом, все еще не до конца осознавая происходящее. Дурман развеялся, но неимоверная слабость, тошнота и головная боль вынуждали её пребывать на грани обморока. Наблюдая за ней, Асакура не мог понять, видит ли она его, слышит ли, но если нет, то так даже лучше. Ни к чему ей становиться свидетельницей его вынужденной покорности врагу.       — Приведи сюда Комацу Сэйджи и его сыновей, чтобы я мог собственноручно обезглавить их, а затем выставить головы на всеобщее обозрение посреди поля, — продолжал свою речь улыбающийся сёгун, уже представивший эту картину. — Сделаешь так и, быть может, я подумаю над тем, чтобы пощадить клан Асакура.       «Подумаешь ты, конечно. Скорее уж моя голова будет выставлена на том же поле рядом с Комацу», — ни на толику не поверил Кэтсеро в лживые речи человека, понадеяться на честность которого было бы смертельной ошибкой.       — Я исполню ваш приказ, Токугава-доно, — через силу проговорил глава семьи, вынужденный вежливо разговаривать с противником. — Однако я хочу быть уверен в том, что до тех пор, пока я не вернусь, вы не причините вред ни моей жене, ни моему сыну.       — Я их не трону, не беспокойся. Пока что нет. Ты же помнишь мой план мести, да? Убить их на твоих глазах, а не за твоей спиной, — с удивительной легкостью рассуждал Мацуо, пожимая плечами в нескольких шагах от молодого самурая. — Так что ты в любом случае поприсутствуешь на их казни, если что-то пойдет не так.       Услышав полный издевки ответ, Асакура-старший невесело усмехнулся и поднялся с хлюпающей под ногами земли, еле удерживая себя от того, чтобы не разорвать сёгуна голыми руками. Благодаря клокотавшей в груди ярости, которая отдавалась пульсацией в уставшей голове, сделать это было бы не так уж и сложно.       — Вы, как всегда, очень великодушны, Токугава-доно, — саркастично ответил мужчина, смотревший прямо в глаза сумасбродному правителю.       Тот стоял перед ним, с головы до пят облаченный в мощные доспехи, на которых не виднелось ни капли крови. И дело было не в тускло освещающей чащу луне, а в том, что Токугава, как и всегда, не пачкал собственные руки, а предпочитал отдавать грязную работу другим. Выходец из благородной семьи, он поступал именно так, как поступают все они. За эту притворную чистоту и лживое благородство духа Кэтсеро ненавидел сёгуна и всех его приближенных настолько, что одна мысль о том, что он вновь вынужден прислуживать им, вызывала тошноту.       — Так и есть, Кэтсеро, — прервал его внутренние рассуждения высокий голос Мацуо, который прекрасно читал презрение во взгляде нового вассала. — Исполни мой приказ, и тогда мы с тобой обсудим дальнейшую судьбу клана Асакура.       Токугава отступил к дрожащей на земле юной девушке, прозрачно намекая на то, что больше не держит самурая. Тот же медленно обвел взглядом оставшуюся кучку верных Токугаве воинов, жалея, что не может закончить начатое и порубить каждого из них. Возможно, решился бы, если бы один из вассалов не держал на руках всхлипывающего напуганного младенца, жизнь которого была непозволительно хрупка.       Тем не менее, не способный более произнести ни слова из-за усталости, злости и разочарования в самом себе, Кэтсеро напоследок посмотрел на молодую жену, которая со страхом вглядывалась в темноту. Большие глаза, которые, как он хорошо помнил, отливали теплым медовым цветом на свету, смотрели только на завернутого в изорванное одеяло Кичиро, не замечая стоявшего в ночной чаще мужа.       — Иди же, — нетерпеливо поторопил Токугава замершего в ожидании непонятно чего Асакуру.       Утомленный до изнеможения, глава клана коротко кивнул и, наконец, сдвинулся с места, чтобы покинуть лес. Однако очень скоро, твердил себе самурай, он вернется, чтобы потребовать назад то, что принадлежит ему не только по закону, но и по праву рождения: уважение, честь и право на жизнь.

***

      Всё то время, что глава клана Асакура находился в лагере своего врага, его теща, которая была отнюдь не в восторге от подобного родства, нетерпеливо бродила по краю леса и то и дело с беспокойством вглядывалась в будто застывшую во времени чащу. Вопреки её отчаянному желанию отправиться на поиски дочери вместе с зятем, последний наказал женщине не следовать за ним ради её же безопасности. Пребывающая в ужасе из-за нависшей над Юи угрозой, Аска попробовала было молча оспорить приказ Кэтсеро, но тот был непреклонен.       — Я не знаю, чего ожидать от Токугавы, но если ты пойдешь со мной, то подаришь ему еще один рычаг давления, — сердито цедил сквозь сжатые зубы Асакура, удерживая женщину за плечи. — Будь разумна, не беги навстречу смерти. Юи ты там не нужна, и своей смертью ей ты не поможешь.       «Да что ты знаешь о моей дочери!» — злилась теперь Такаяма-старшая, вынужденная ступать босыми ногами по грязи. Надетый на ней окровавленный дзюбан был ей омерзителен, равно как и исходивший от него запах масла, пропитавший, казалось, каждый сантиметр её кожи. — «Заморочил ей голову, потакал её прихотям — и вот, пожалуйста! Теперь она на грани гибели из-за тебя!»       Если бы Аска не была лишена возможности высказать всё, что думает о жалком представителе рода Асакура, она бы, скорее всего, вопила на весь лес и на всё поле о том, как проклинает день, когда молодой самурай переступил порог их дома. О чем она думала, соглашаясь с идеей Акиры выдать Юи за него? Почему не столкнула его с крыльца, как только увидела?       «И эта девчонка! Как можно быть настолько глупой, чтобы довериться Асакуре? Как можно позволить себе испытывать к нему какие-то чувства?» — негодовала трясущаяся от холода и злости на дочь Аска, попеременно глядевшая на не утихавшую на поле битву. Там вдали, видела она, мертвые тела лишь множились, усыпая землю одно за другим, в то время как живых воинов становилось всё меньше. Солдаты с обеих сторон горели такой лютой ненавистью друг к другу, что стремились добить врага, несмотря на многочисленные смертельные раны. Эта война, с горечью признавала Такаяма-старшая, была в сотни раз ожесточеннее, чем все предыдущие.       Яркая луна, освещающая темную ночь на многие мили вокруг, была уже в зените, когда измученная дурными предчувствиями женщина прислонилась к стволу высокого дерева и шумно выдохнула. Разве она растила Юи для того, чтобы её сделали разменной монетой в противостоянии жалкого сёгуна и бесчестного воина? «Я желала ей лучшей жизни…», — оправдывала себя Аска, в горле которой стоял ком.       У Юи, верила она, могла быть лучшая жизнь, если бы в голову Акире не пришла безумная мысль породниться с опозоренным кланом. Стоя под длинными ветвями старого дерева, Такаяма-старшая вспоминала всех, кто пожелал взять в жены её дочь, даже несмотря на падение великого дома Такаяма. Среди потенциальных женихов были и выходцы из гораздо более благородных, хоть и менее богатых кланов. Да, те претенденты были в три, а некоторые и в четыре раза старше Юи, но зато сколько в них было отваги и чести! Сколько знаменитых воинов было в их семьях! И никакие слухи про частые походы в Веселый квартал не запятнают их безупречную репутацию. Тем более, что лишь взглянув на будущую невесту, они бы даже не посмели продолжать наведываться в сомнительные места.       «Но нет, он предпочел отдать нашу единственную, драгоценную дочь тому, кто предложил больше денег!» — сжимала Аска кулаки от злости на почившего мужа. Асакура Кэтсеро! Да есть ли в этом мире человек, которого она ненавидела бы больше? — «Он разрушил нашу семью, а теперь и Юи пострадает из-за его ошибок. Ненавижу… Ненавижу его».       Глубокая рана на её лбу, которую так бережно старалась залечить Юи, начала кровоточить, а голова внезапно потяжелела, поэтому Такаяме-старшей не оставалось ничего, кроме как усесться на мокрую землю и сделать несколько глубоких вдохов. Переживания о судьбе дочери сделали её почти равнодушной и к грязи, и к ледяному ветру, и даже к предсмертным крикам пораженных на поле боя. Мягкий шелест листвы был не в силах отвлечь потерянную Аску от размышлений о том, что будет, если боги заберут её последнее дитя.       «Если это случится, я убью Асакуру. Своими руками убью мерзавца», — вскипала она, нервничая еще больше из-за отсутствия каких-либо вестей. Если бы, рассуждала про себя вдова, в лагере Токугавы произошла бы серьезная бойня, до неё донеслись бы какие-нибудь звуки. Но ответом на все просьбы подсказать, что там творится, была тишина. Немая, мертвая, холодная. Не значит ли это, что всё уже кончено и её дочь не спасти?       Однако в тот самый миг, как женщина уже было уверилась в собственных дурных предчувствиях, темный силуэт высокого воина показался между стволами многовековых деревьев. Услышав его тяжелые шаги и шумное дыхание, Аска подскочила на месте и во все глаза уставилась на ненавистного зятя, чьё лицо вкупе с оголенными руками будто бы искупали в крови. Острые черты лица казались еще более угрожающими в проступающем сквозь деревья лунном свете, а золотистые шнуры на черных доспехах превратились в темно-алые, кровавые. Вот какой цвет должны были выбрать Асакура — цвет крови, в которой они топят всех, кто смеет к ним приблизиться.       Со страхом осознав, что Юи так и не вернулась вместе с мужем, Такаяма-старшая бросилась к шагающему к двух сотнях метрах от неё Кэтсеро. «Где же она? Почему ты не забрал её? Почему не спас?» — читались бесконечные вопросы в расширенных от ужаса глазах женщины, которая тут же позабыла о своём недомогании. Разве же смеет она думать о себе, когда её дочь, возможно, уже мертва?       Грязь и истоптанная трава недовольно зачавкали под босыми ногами женщины, несущейся навстречу зятю, черные глаза которого со злостью буравили пространство перед собой. Он не желал видеть Аску. Не желал слышать шум битвы, усиливающийся с каждым шагом. И даже мокрая земля под ногами вызывала раздражение, отдающееся пульсацией в виске. Всё, чего хотел Асакура Кэтсеро — это повернуть время вспять и не позволить врагу превратить его в пленника, коим он теперь себя чувствовал. Пленник чужих амбиций. Заложник чужой уязвленной гордости. И как он только позволил превратить себя в настолько ничтожного человека?       — Только не надо меня сейчас проклинать, — предупреждающе зашипел самурай на подбежавшую к нему тещу, уже принявшуюся нечленораздельно бормотать от негодования. — И без тебя тошно.       Стоило ей приблизиться, как Кэтсеро ускорил шаг и оставил измазанную в крови и грязи женщину позади себя. Глядеть ей в глаза не было ни желания, ни… смелости? Да, он обещал Аске, что будет оберегать Юи, а на деле выходило, что та лишь попадает из одной неприятности в другую. Впрочем, и молодую жену Асакура не мог назвать совершенно безвинной.       «Эта девчонка! Если нам удастся выпутаться из этой передряги, я выбью из неё всю дерзость!» — кипел он, идя вперед и утопая в грязи и лужах.       Ему стоило быть с ней строже, не позволять эмоциям и чувствам взять верх над разумом. В конце концов, Юи — совсем юная девушка, которая совершенно не представляет, как устроен этот жестокий мир. И он должен был держать жену в ежовых рукавицах, а не относиться со снисхождением к её своеволию и уж тем более не потакать её глупым прихотям.       — Юи?! — услышал он позади себя требовательный голос тещи, дрожащий от неспособности произнести что-либо еще, и тихий всхлип, подсказавший мужчине, что женщина почти на грани.       Аска не была похожа на свою дочь: в отличие от последней, Такаяма-старшая старалась всегда носить непроницаемую маску, за которой сложно было разглядеть её истинные чувства. Она казалась сильной, неглупой и весьма корыстной женщиной, которая едва ли могла позволить себе дать волю эмоциям. Однако не в этот раз. Заслышав в голосе тещи мольбу и испуг, Кэтсеро застыл на месте и, поджимая губы, обернулся. Аска стояла не более чем в трех метрах, благодаря чему молодой самурай отчетливо видел и наполненные слезами глаза Такаямы, и паутину из морщинок на её рассеченом лбу.       — Токугава не отпустит её, пока я не помогу ему победить, — негромко выговорил Асакура, понимая про себя, насколько глупо звучат его слова. Отпустит? Мацуо не позволит спастись ни Юи, ни ему самому. — Да и тогда вряд ли сохранит ей жизнь.       Услышав последнюю фразу, Аска распахнула глаза и замотала головой, будто желала выгнать жуткие слова из головы. Но было слишком поздно. Ужас ледяной волной накрыл её с головы до самых пят, заставив каждый сантиметр кожи покрыться крупными мурашками. В последний раз подобное чувство она испытала в тот миг, когда узнала о смерти своего первенца — Джуичи. Однако на этот раз… на этот раз страх был сильнее.       — Но я попробую обхитрить его, — добавил мужчина, заметив, как теща пошатнулась на месте и уцепилась за ствол дерева, дабы не рухнуть прямиком в хлюпающую грязь. — Мне лишь нужно немного времени, чтобы всё обдумать.       «Обдумать? Ты собираешься тратить время на раздумья, пока моя девочка в руках у этого изверга? Ты не видишь, что он сотворил со мной?!» — Аске, едва сдерживающей себя от того, чтобы не ринуться в глубину ночного леса, хотелось закричать на зятя, что было сил. Ей страшно было даже подумать о том, что её дочь испытает хотя бы часть тех страданий, которые причинил ей Токугава. Нет, этого нельзя допустить!       — Ты… ты… — сгорая от злости и страха, женщина безуспешно пыталась выговорить всё, что кипело внутри. — Пре…дал её…       — Не предавал, — резко возразил Асакура, оскорбившийся, к собственному удивлению, до глубины души. — Я лишь исполняю приказ, чтобы продлить твоей дочери жизнь. У тебя есть план получше?       Наблюдая за то бледнеющей, то краснеющей от злости Аской, Кэтсеро приподнял бровь, ожидая внятного ответа, получить который ему было не суждено: несчастная женщина закрыла лицо руками, чтобы спрятать полившиеся градом слезы и гримасу отчаяния. Нависшая над ней угроза потерять дочь вмиг заставила её позабыть о том, как она будет выглядеть в глазах человека, которого ненавидит. Ворох жутких мыслей, мечущихся в голове Такаямы-старшей, и рана на лбу, которая вновь начала пульсировать болью, почти сломили её, вынудив упасть на колени в паре метров от потирающего переносицу зятя.       — Так я и думал. Тогда не обвиняй меня в том, чего я не совершал, — Асакура чувствовал себя мерзко, особенно при виде рыдающей на мокрой земле Аски. В конце концов, её идеальный мир он разрушил еще раньше, чем сделал то же самое с Юи. — Ты имеешь право меня ненавидеть, презирать, желать убить. Я понимаю. Меня нельзя отнести к числу благочестивых людей, но… — мужчина сглотнул застрявший в горле ком, появившийся в ту секунду, когда он увидел свою одурманенную жену в руках врага. — Юи мне дорога. Равно как и тебе.       Заслышав это, Такаяма-старшая усмехнулась сквозь слезы, но пытаться спорить не стала. И без того грязный дзюбан начал пропитываться отвратительной кашицей из воды и земли, однако женщине было наплевать. Она сидела на коленях, рыдая, на самом краю черного леса перед человеком, лишившим её всего, что она когда-либо любила. Какой смысл теперь уж в гордыни? «Если я потеряю еще и Юи, всё будет кончено», — с болью в душе призналась самой себе Аска, стараясь взять себя в руки. — «В моей жизни… в моём существовании исчезнет всякий смысл».       — В последний раз, — донесся до неё голос зятя, тихий и… раскаивающийся? Не поверив своим ушам, женщина оторвала взгляд ярких карих глаз от земли и посмотрела на Кэтсеро. Тот, поджав губы, шагал в её сторону по грязи, в которой утопала тяжелая обувь. Остановившись в нескольких шагах от тещи, молодой самурай присел на корточки, гремя окровавленным доспехами, и продолжил: — В последний раз она подвергается опасности из-за меня. Уже скоро всё это безумие закончится, настанет новая эпоха, и мы позабудем о том, что такое война. Я пообещал это Юи перед тем, как последовать за Комацу, и могу поклясться перед тобой, что сдержу слово.       По бледным щекам Аски продолжали скользить слезинки, в то время как сама женщина неотрывно глядела прямо в глаза Асакуры. Черные и глубокие, они словно гипнотизировали её, заставляя поверить и в искренность непрошеного родственника, и в его обещания. Достоин ли он того, чтобы довериться ему после всего совершенного? Конечно же, нет. Такаяма Аска никогда не простит своего зятя за убийство её старшего ребенка. Не забудет жестокую смерть Акиры, на которую его обрек он. Не смирится с тем, что Юи, её нежная и светлая девочка, посмела испытывать какие-то чувства к этому… зверю.       Да, скользя взглядом по лицу и доспехам Кэтсеро, Такаяма-старшая в сотый раз убедилась в том, что молодого самурая нельзя назвать человеком. Он был под стать своему отцу, и хоть ему удавалось прятаться под маской человечности перед Юи, в битве вся его жестокость, клокотавшая в груди ненависть и отравившая душу тьма выплескивались на врагов. Асакура убивал тех голыми руками, радуясь про себя, что, наконец, может утолить жажду. Аска была свидетелем его бесчеловечности уже не единожды, а потому не желала, не могла верить ни единому слову самурая, пронзительный взгляд которого видел её насквозь.       — У Токугавы в заложниках не только Юи, но и мой сын. Я осознаю, что не имею права на ошибку в этот раз, — вспомнив все еще стоявший в ушах плач Кичиро, Асакура скрипнул зубами и запрокинул назад голову, надеясь увидеть звезды между верхушками деревьев, но безуспешно: ночь была абсолютно темна. — Я должен привести Комацу и его сыновей к Токугаве, чтобы тот мог с ними расправиться раз и навсегда. Иначе он заставит меня смотреть на то, как убьет и твою дочь, и моего сына.       Он не видел, как в страхе исказилось лицо еще довольно молодой тещи при упоминании Кичиро. Уж кто-кто, а ребенок не заслуживал такой страшной участи. «Даже при том, что он — сын Кэтсеро», — поняла Аска и прикрыла веки, коря себя за холодность ко внуку. Пребывая в доме Комацу вместе с дочерью, она из раза в раз боролась с раздражением, когда ей приходилось брать малыша на руки или утешать его: само существование Кичиро было свидетельством того, что сотворил Асакура с Юи. Опорочил. Изнасиловал. Признаваться себе в том, что дочь с самой первой ночи добровольно согревала постель мужчины, Аска не хотела.       Однако теперь, когда на кон поставили еще и жизнь младенца, Такаяма-старшая почувствовала, как сердце пропустило пару ударов. Она хорошо помнила Джуичи в этом возрасте, и на мгновение женщина было уверилась в том, что боги в очередной раз хотят отнять его. Но нет. То был лишь отголосок безутешной скорби по потерянному сыну.       — Я сделаю всё, как он сказал, — звучал возле Аски низкий голос Кэтсеро, в котором сквозила неуверенность. Раньше он не сомневался ни в чем. Впрочем, знал Асакура, именно подобная беспечность и самоуверенность и сыграли с ним злую шутку. — А ты не вмешивайся. Спрячься где-нибудь и не путайся под ногами. Доверься мне хотя бы раз.       «А вдруг ты не сумеешь защитить их?» — говорили её испуганные глаза, неотрывно глядевшие на зятя, который, судя по вымученной ухмылке, думал о том же.       — Если не защищу, тогда умру и отправлюсь в Ад, — мужчина положил ладонь на висевший на поясе танто, которым, он уже знал, распорет живот в случае проигрыша. Жуткая смерть, мучительная. И не будет рядом никого, кто отрубит ему голову, чтобы облечить страдания, но он этого заслуживает. — Без Юи и Кичиро этот мир станет для меня невыносимо поганым.       Аска невольно опустила взгляд на рукоять танто, едва видневшуюся в сплошной тьме. Сделает ли он это на самом деле? Или просто лжет ради того, чтобы она не вздумала бросаться в лес на помощь дочери? Что, если Кэтсеро уже продумал план отступления и просто морочит ей голову?       Метаясь от одной мысли к другой, Такаяма-старшая неотрывно глядела на кинжал, не понимая, во что верить, когда в памяти внезапно всплыло теплое воспоминание: сидящая на мягком футоне молодая девушка, сонно потирающая веки перед отходом ко сну. Когда это было? «Кажется, не более двух месяцев назад…», — подсказала самой себе Аска, припоминая, как сверкнула глазами при виде кольца на руке дочери. Тонким ободом оно, украшенное витиеватыми узорами, обвивало указательный палец, будто бы намекая на то, кому теперь принадлежала девушка. Мужчине, оружие которого было покрыто тем же холодным орнаментом.       Юи же, с грустью на сердце поняла Аска, делала вид, что не замечает раздражения матери, когда на глаза той попадались подаренные мужем украшения и шелковые одеяния. Она не вступала в спор с матерью, укоризненно глядевшей на неё, лишь виновато прятала глаза, чем сердила женщину еще больше. Разве же так поступает хорошая дочь? Нет…       «Так поступает влюбленная девушка, которая устала метаться», — ответила себе Такаяма-старшая, тяжело вздохнув. Она не могла не признать очевидного: Юи была для неё всем, и для Асакуры, выжидающе смотревшего на тещу, по-видимому, тоже. — «Мы оба измучили её своими распрями».       Не веря в то, что позволяет себе подобную глупость, Такаяма-старшая набрала в грудь побольше воздуха и положила руку на спрятанное за доспехами предплечье Кэтсеро. Как бы то ни было, он — единственный, на кого она сейчас (смешно даже подумать!) может положиться.       «Иногда и у заклятых врагов случаются перемирия перед лицом опасного врага», — оправдывалась перед собой и погибшим мужем Аска, наблюдая, как уголки губ молодого самурая чуть приподнялись.       — Не переживай, тебе не долго придется быть моим союзником, — усмехнулся её смешанным чувствам Кэтсеро, в голове которого промелькнула мысль о том, как расцвела бы Юи, при виде отбросившей гордыню матери. — Как только война закончится, можешь снова меня возненавидеть. Вне зависимости от того, как она закончится.       Прохладный ночной ветер неспешно пронесся вдоль леса, обдавая сидящих на краю чащи невольных родственников, донося до них и ощущение промозглости и звуки затихающей на поле боя битвы. Люди устали бороться друг с другом, устали убивать и умирать. Они начали терять присутствие боевого духа, отчаянно желая сдаться, но не желая прослыть трусами, продолжали, покачиваясь, размахивать залитыми кровью катанами и пиками.       Нужно было кончать с мучениями солдат, служивших пушечным мясом в войне двух трусливых воинов, сказал себе Асакура, поднимаясь с земли, чтобы отыскать своего сюзерена. Настала пора генералам встретиться лицом к лицу.