Цветок на лезвии катаны. Книга 1

      Когда первые лучи весеннего солнца коснулись залитого кровью поля, Комацу Сэйджи почти смирился со своим неминуемым проигрышем. Бесконечные ряды вражеских солдат обрушивались на него и его армию снова и снова, раз за разом погибая, но при этом забирая еще большую часть его войска. Не было больше на его родной земле ни клочка, который не был бы окроплён кровью его врагов или союзников. Не было на несчастном, истерзанном поле ни вершка, где не лежало бы чье-нибудь искромсанное тело. И весь этот ужас предстал перед глазами полководца и жалкой горстки оставшихся вассалов в миг, когда небо зарделось огненным светом.       Старый самурай, тяжелые доспехи которого теперь больше были похожи на груду бесполезного металла, перетянутого шелковыми шнурами, стоял почти на окраине леса, на возвышенности, наблюдая за горами трупов. Изможденные солдаты — пара тысяч человек, которым посчастливилось дожить до рассвета, — уже с трудом давали отпор противникам. Казалось, каждую минуту они прощались с жизнью, поражаясь тому, что прожили так долго, но смерть приходила лишь к избранным. К тем, кого Боги благословили покоем. Кому не отказали в милостивой и благородной гибели. Выжившим же грозила куда более страшная участь — продолжать борьбу за своё будущее.       «В конце концов, моя жадность меня и погубила», — крутилась в голове Комацу одна и та же мысль, пока он собирался с силами, чтобы сомкнуть пальцы на кинжале-танто и закончить войну одним быстрым, но крайне болезненным движением. Ему было не страшно, не гневно, всего лишь горько. Горько от того, что он будет вынужден уйти вот так. Опозоренный. Униженный. Уничтоженный. — «Никогда бы не подумал, что моя смерть будет такой… жалкой». Однако оставаться на белом свете дольше было нельзя: еще чуть-чуть, и его армия падёт, вассалы Токугавы схватят его и казнят, как изменника, а всё имущество, доставшееся ему от предков, — замок, земли и деньги — заберёт его заклятый враг.* Подобного допустить Сэйджи не мог, а потому, стиснув зубы, вытащил из-за пояса окровавленный танто, предчувствуя, как тот будет разрезать его плоть, высвобождая душу** и склизкие внутренности.       «Надеюсь, Мэйко примет меня хотя бы после смерти», — в душе затеплилась надежда, которая, впрочем, по его собственному мнению, была напрасной. Мэйко не простит его никогда: не сумела сделать этого, пока была жива, и после смерти не отпустит ему ужасные грехи. Он слишком хорошо её знал, чтобы мечтать о подобном искуплении. А простила бы Юи? Отыскав в памяти светлый образ названной племянницы, Комацу крепко задумался, всё так же не решаясь снять с себя доспехи и опуститься на колени перед бьющимися воинами. Судя по тому, как юная девушка привязана к Асакуре, изничтожившему всё, что она любит, в ней было больше всепрощения, чем в почившей жене. Да разве же такое возможно? Как она может доверять такому, как Асакура? В чем причина их странной связи?       «Если бы своими глазами не увидел их той ночью, ни за что бы не поверил, что она не его заложница», — сказал себе Сэйджи, припоминая, как дочь его друга прикрывала глаза, наслаждаясь горячими поцелуями. Мэйко не была такой. После одного-единственного предательства она отвернулась от него раз и навсегда, лишив возможности видеть свою улыбку или владеть своим телом без принуждения. И он принуждал. Ненавидя себя за жестокость, но при этом восхваляя свою настойчивость, брал её силой, не понимая, что убивает с каждый разом всё больше и больше частичек её души. День смерти Мэйко стал трагедией для Комацу, но торжеством для самой умершей девушки, освободившейся от его тирании. «Конечно же, после всего, что было, она не обрадуется мне. Не примет. Прогонит». А куда ему идти — несчастному самоубийце? Разве что в самое пекло Ада.       Стиснув от напряжения зубы, старый самурай дрожащей рукой принялся срывать с себя повисшие на шнурах пластины. Прохладный утренний воздух приятно охладил разогретое под доспехами тело, когда защищавшая туловище кираса со звонким уханьем упала на землю. С несвойственным ему животным страхом, возникшим после того, как он своими глазами узрел будущую гибель, Сэйджи сжимал в пальцах прохладный клинок, пока вторая рука развязывала пояс на поддетом под доспехи кимоно. «Вот и всё», — сделал он глубокий вдох, когда живота коснулась острая сталь, которую мужчина, тем не менее, не спешил проталкивать внутрь. Ища божественные знаки и надеясь на внезапную удачу, Комацу Сэйджи, отныне презренный предатель родины, водил потерянным взглядом по воинам, борющимся на почти пустынном поле, однако Боги молчали. Возможно, они хотят, чтобы он убил себя? В этом был их план?       Резкий порыв ветра вызвал громкий шепот листвы позади, напоминая самураю о детстве, которое он провел в родовом поместье, и запрещенных играх в опасном лесу. О молодости, которая, прошла здесь же — на своих землях, где он был счастлив, пусть и не столь долгое время. О старости, которую он встретил в одиночестве в этих краях… И о смерти, которая настигнет его здесь и сейчас. С отвращением смотря на побеждающих вассалов Токугавы, Комацу сделал глубокий вдох, собирая все силы в кулак, и чуть приподнял танто, рассчитывая вонзить его в тело быстро, без промедлений и сомнений. Никто не отрубит ему голову, избавив от страданий: рядом не было ни одного верного союзника, лишь он и наточенный кинжал. «Придется умереть с позором», — сжал челюсти Сэйджи, представляя, как его внутренности вот-вот вывалятся на мокрую землю, чей отвратительный запах вызывал тошноту. Но не всё ли равно?       — Отчаявшийся генерал, что может быть хуже для армии? — внезапно раздался позади низкий голос, вынудивший Комацу вмиг замереть с кинжалом в дрожащей руке. — Что вы делаете?       Решительный шаг молодого Асакуры, на голос которого спешно обернулся сюзерен, тонул в хлюпанье буро-красной грязи под ногами. Увидев в нескольких метрах от себя вассала, чьи глаза глядели на него с осуждением, Сэйджи поджал губы, примечая, что сам Кэтсеро выглядит ничем не лучше его самого. Разве что засохшая кровь скрывала смертельную бледность и черные круги под глазами изможденного воина.       — Даю Токугаве возможность вдоволь поглумиться над моим трупом, — бесцветным тоном ответил старый самурай, про себя оскорбляясь, когда на губах Асакуры выступила снисходительная ухмылка. Впрочем, возмущение тут же отошло на второй план, когда мужчина разглядел невысокую и едва стоявшую на ногах женщину, что следовала за зятем. — Аска? Ты жива?       И хоть ответить словами она ему не могла, но её острый и упредительный взор, рассекший легкий утренний туман, вернул Комацу из сожалений о прошлом в жестокую реальность. Осмотрев давнюю знакомую с головы до пят, мужчина приметил на её некогда белом дзюбане пятна крови, грязи и масла, свидетельствующие о том, что её пробуждение было не из приятных.       — От моей дорогой тещи вообще сложно избавиться, — ответил вместо неё Кэтсеро, в голосе которого Сэйджи уловил слабое сожаление, растаявшее, однако, как только расстояние между мужчинами стало еще меньше. — Неужто дела настолько плохи, что вы решили сдаться?       — Плохи? Три четверти моей армии уничтожено. Оставшаяся часть либо сбежала, либо находится на грани гибели, так что да, Асакура… Дела мои хуже некуда, — стиснув зубы, проговорил Комацу, старательно не вслушивающийся в звуки затихающей на поле битвы. Имя Токугавы звучало там с каждой секундой всё громче. — А вот где носило тебя? В то время, как твои соратники бились из последних сил, ты прохлаждался в лесу?       «Нет, что-то произошло», — вскоре понял старый воин, углядев проскользнувшую по лицу вассала тень. Его доспехи, оружие и лицо, измазанное в крови неизвестных сюзерену жертв, говорили о том, что ночь была непростой и для Асакуры Кэтсеро. — «Если Аска здесь, да еще и в таком виде, значит, случилось что-то в поместье. Неужели Юи?..»       — По мне похоже, что я «прохлаждался?» Скорее уж расплачивался за предательство, на которое меня толкнули вы, — выплюнул ему почти что в лицо глава клана, в груди которого, слышал Сэйджи, клокотали озлобленность и отчаяние. Тонкие дорожки от засохших слез на щеках потерянной Аски также не внушали седовласому мужчине надежду на лучшее. — Благодаря вашей потребности контролировать всё и всех, моя семья оказалась в заложниках.       «Их убили?» — хотелось спросить у грозно смотревшего на него Асакуры, но язык отчего-то не слушался всякий раз, когда он думал о названной племяннице. Представить ту мертвой, выпотрошенной и выброшенной в кровавое болото Комацу не мог. Не смел. Боялся. Ведь в этом случае её гибель была бы на его совести. Как и смерть Мэйко.       Судя по тому, как стиснулись челюсти Кэтсеро, в упор смотревшего на сюзерена с упреком, тот догадывался, какие мысли и опасения гложут сюзерена, и оттого желание позволить ему совершить задуманное только усиливалось. Однако к его мимолетному сожалению пальцы Сэйджи больше не сжимали танто до побелевших костяшек.       — И какую же цену назначил Токугава? Их жизни в обмен на мою? — на этот раз бесцветным голосом поинтересовался седоволосый самурай. Он не тешил надежд на то, что вассал останется ему верен: даже у не в меру дерзкого Асакуры нашлось слабое место — семья. — Ну так убей меня. Какая разница, я это сделаю или ты?       — Разница есть. Он хочет сделать это сам, — произносить в тысячный раз за сутки имя человека, буквально поставившего его на колени, было противно. Чуть менее, чем мириться с грядущей участью. — Вы, ваши оставшиеся сыновья… Он хочет, чтобы я привел вас всех к нему.       «И сыновей?» — Комацу Сэйджи понимал, что за попытку государственного переворота его семью не ждет ничего хорошего. Но одно дело понимать, а другое — быть в шаге от того, чтобы отдать последних детей на растерзание. Впрочем, судя по тяжелому взгляду вассала, тот стоял перед тем же выбором и жертвовать собственным сыном не собирался. Глядя на него — молодого, полного сил, амбициозного и не в меру яростного, седоволосый мужчина невесело усмехнулся:       — Ты превзошел своего отца в подлости, Кэтсеро. Он бы тобой гордился.       Стоя в трех шагах от изнеможденного Асакуры, Сэйджи с неким удовольствием приметил, как исказилось его лицо: конечно, худшего оскорбления для него было не сыскать. Асакура Шиджеру совершил в своё время самое тяжкое преступление, покрывшее позором весь его род, и мало что могло сравниться по отвратительности с поступком бывшего наследника клана. Разве что двойное предательство и помощь в убийстве господина. «Шиджеру ограничился всего лишь убийством», — намекали глаза самурая.       — Вы стоите с кинжалом в руке и готовитесь убить себя не из-за моей подлости, а благодаря собственной недальновидности и гордыне, — спустя минуту нарушил густое молчание Кэтсеро, почти что готовый в очередной раз нарушить приказ и прикончить старого воина на месте. «Нет. Нельзя. Я не могу так рисковать теперь». — Если бы жизнь моих родных не стояла на кону…       — Тогда что? Ты не переметнулся бы на сторону Токугавы, завидя наши потери? — с холодной усмешкой спросил Комацу, не отрывая острого взгляда от Асакуры. — Боролся бы бок о бок со мной, невзирая на неминуемый проигрыш? Не смеши меня. Ты бы предал меня в любом случае — была бы твоя семья в опасности или нет. Ты — честолюбивый ублюдок, который всю жизнь будет метаться от одной кормушки к другой, лишь бы не подохнуть в безвестности и нищете.       — И это я слышу от человека, которого собственная жена ненавидела? — не промедлив ни секунды, ответил ему молодой вассал, в висках которого уже стучала спешно закипающая кровь. С садистским наслаждением он отметил, как перекосилась самодовольная ухмылка Сэйджи при упоминании самого ненавистного события в его жизни. — Не вам меня упрекать, Комацу-доно. По крайней мере, я не предаю своих родных в угоду вам.       «Да как ты смеешь!» — хотел крикнуть ему в лицо старый самурай, уже сделавший решительный шаг к смотревшему на него исподлобья Кэтсеро, однако слова застыли комом в горле. Какой теперь смысл в этих спорах? Всё кончено. У него не хватит сил даже на то, чтобы преподать урок опостылевшему Асакуре. Ноги и руки предательски дрожали, выдавая противнику страх и усталость, за что Комацу начал ненавидеть себя еще сильнее. — «Слабак! Старый идиот! Посмотри, что ты натворил! Половина страны в огне и всё из-за твоей слабости и непредусмотрительности!»       — Эта война проиграна, да? — помолчав с минуту, седоволосый мужчина в разобранных доспехах произнес, наконец, слова, повергавшие его в ужас.       Он глядел прямо в черные сузившиеся глаза молодого воина, отчасти надеясь, что тот вот-вот предложит ему план спасения, подскажет, как выйти из этой безумной бойни победителем, но Кэтсеро промолчал. Лишь коротко кивнул, стискивая челюсти. Что ж, если уж сами Асакура пасуют перед вызовом, значит всё потеряно. Шансов нет.       Аска, стоявшая поодаль от скорбно молчащих мужчин, не вытирала влажные дорожки от слез, позволяя им стекать по щекам. Это стало для Комацу последним свидетельством его проигрыша. Женщина, которая никогда не плачет, и мужчина, который никогда не сдаётся, — вот чьи опущенные руки пугают больше всего. Понимают ли они, что в дальнейшем сопротивлении нет смысла?       — Я отправлюсь с тобой к Токугаве, если таково его условие, — негромким, надорвавшимся голосом заявил Сэйджи, мельком оглянувшись на залитое кровью поле. — Однако сыновей обречь на гибель не могу. В этом я не пойду у него на поводу. Не стану предавать своих родных в угоду ему.       Услышав собственные слова из уст сюзерена, Асакура устало усмехнулся, но кивнул. Спорить было ни к чему: возможно, последние сыновья Комацу уже давным-давно мертвы, а коли нет — Токугава сам казнит их, когда вернется на трон.       — Как пожелаете, Комацу-доно, — к удивлению старого самурая, сюзерен слегка поклонился, будто выражая свою благодарость его покорности и жертве. Впервые за всю свою жизнь Комацу Сэйджи разглядел в представителе рода Асакура толику благородности. — Мне жаль, что все мы оказались в таком положении. Надеюсь, вы поймете, почему я так поступаю.       «Оправдывается? Сейчас?» — с удивлением приметил мужчина, никак не ожидавший от противника подобного. Неужто совесть проснулась?       — Потому что любовь превращает нас в никудышных воинов, — ответил он в тон Кэтсеро, удрученно поджавшему тонкие губы. — Она заставляет нас предавать тех, кого предавать опасно. Бороться с теми, борьба с кем заранее проиграна.       Старый самурай сделал глубокий вдох, ощущая необыкновенную легкость, внезапно разлившуюся по всему телу. Так ощущается смирение?       — Я понимаю, почему ты так поступаешь. И искренне жалею, что в своё время не поступил так же. Так что давай, Асакура, соверши свой грех, — отбросив сомнения и сковывающий тело ужас, Комацу сделал очередной шаг, но не к вассалу, а к темнеющему позади него лесу. — И помоги мне искупить мой.

***

      Чем выше солнце поднималось над лесной чащей, неохотно пропускавшей теплые лучи, тем оживленнее и суетливее становилось укрытие Токугавы Мацуо. Созванные в центральный лагерь вассалы спешно натачивали свои клинки, с плохо скрываемым страхом поглядывая на разлагающиеся в нескольких метрах от них тела соратников. Тошнотворный запах смерти стоял на многие километры вокруг и, казалось, грозился остаться в этих землях навеки, напоминая о грехах, которые мужчины взяли на себя на этой войне.       Этот запах стал первым, что почувствовала молодая девушка, медленно пробуждавшаяся от пугающих снов. Неприятные воспоминания всплывали в памяти одно за другим. Они вырастали вокруг неё подобно крепким многовековым деревьям, вынуждая Такаяму бежать сломя голову по пугающему её лесу. Оборачиваться было нельзя: стоит обернуться, и прошлое, протянув свои холодные костлявые руки, вновь утянет её в своё болото.       Удерживая в голове эту мысль, Юи проносилась по затуманенному лесу собственных кошмаров, молясь лишь о том, чтобы очнуться, однако, сколько бы километров она ни пробежала, темная чаща впереди не исчезала. Казалось, деревья вырастали с каждым её шагом, делая лес еще более темным и давящим, из-за чего горячие слезы неустанно лились по щекам девушки, стремительно теряющей надежду на спасение. А может, она уже умерла? И этот лес, этот мир вокруг неё — придуманное богами суровое наказание за её грехи? Чем дольше она бежала, тем более правдивым казалось это объяснение.       В лесу стояла мертвая тишина. Такаяма не слышала даже собственное частое дыхание, лишь чувствовала отвратительный запах гниения, обволакивающий её с головы до пят. Неустанно вырастающие вокруг девушки деревья цепляли своими острыми ветвями белый дзюбан, разрывая его и царапая светлую кожу. Боли не было. Она не чувствовала, как ветки рассекают нежную кожу. Не слышала свой крик, вырывающийся из груди всякий раз, когда она замечала очередную рану. Но был страх. Неотступный, ледяной, держащий за горло.       Сколько же еще веков продлится это наказание? И сколько уже прошло? Сотня лет? Две? Три? И тем не менее, горячее дыхание жутких воспоминаний продолжало обжигать затылок, сколь быстро бы ни бежала она. А может, сдаться? Бросить всё и окунуться в эту пучину? Быть может, только пережив весь этот ужас заново и раскаявшись, она отыщет прощение?       Нет, страшно. Слишком страшно. Всхлипнув, Юи в сотый раз огляделась и заметила, что стволы деревьев стали еще толще. Они словно стремились занять всё пространство, похоронив под собой слабую напуганную девчонку, бежавшую незнамо куда. Запах гниения и разрастающиеся вокруг деревья вынудили её все-таки замедлить бег и, в конце концов, застыть посреди черной чащи. Сил больше не было. Ни сил, ни желания, ни смысла.       «Я никогда не сбегу из этого леса», — с горечью осознала Такаяма, не ощущавшая ничего, кроме тошноты и дрожи во всем теле. — «Скорее уж он меня заберет».       Она стояла так долго, выжидая, когда же толстые стволы деревьев раздавят её своей тяжестью, однако те внезапно застыли, примечая её смирение. Испуганно осмотревшись вокруг, Юи недоуменно захлопала глазами: лес перестал расти и ввысь, и вширь. Что это? Игра?       — Не нужно бежать, Юи-сама. Так вы ничего не добьетесь, — неожиданно тишина обрушилась: хорошо знакомый Такаяме мягкий, почти детский голос пронзил чащу леса.       Ничего, кроме этого самого голоска, из-за которого на глазах Юи вновь навернулись слезы, девушка слышать более не могла. Ни тихий шелест листвы, ни вырвавшийся из её груди полный печали стон, — всё это было ей недоступно. Однако она сумела увидеть. Увидеть ту, о ком сердце болело каждый день. О чьей несчастливой судьбе она думала всякий раз, когда на собственных губах смела проявляться улыбка.       Рэйко. Совсем еще юная девочка, коей она останется теперь навсегда, стояла в каких-то десяти шагах от той, кого когда-то звала своей госпожой. Бывшая служанка была облачена в белесое кимоно, почти что сияющее своей чистотой посреди мрачного леса. Волосы иссиня-черного цвета, какими их помнила Юи, были собраны в низкий аккуратный хвост, спускающийся до самых пят девочки. Во всем её светлом образе не было ни намека на страдания и мучения, которым её когда-то подвергли. Наоборот, она добродушно улыбалась застывшей на месте Такаяме, боявшейся сделать лишний шаг навстречу к почившей подруге.       «Я все-таки умерла?» — подумала та, стискивая дрожащими пальцами изорванный дзюбан.       — Нет, госпожа. Вы живы. Ваше время еще не пришло, — вновь заговорила Рэйко, чей голос вынудил девушку испуганно вдохнуть и затаить дыхание.       «Тогда где я? Почему мне не удается сбежать отсюда? И почему…», — сердце ёкнуло, когда Юи заглянула в карие глаза девочки, глядевшие на неё с толикой жалости, — «почему ты здесь?»       — Вы звали меня, разве нет? Я слышала ваш голос почти каждую ночь. Вы так плакали обо мне, — голос умершей служанки слегка дрогнул, а улыбка медленно сползла с губ Рэйко. — Не думала, что кто-то будет по мне плакать…       Юи вспомнила бессилие, с которым смотрела на лужу крови, растекшуюся под изувеченным телом девочки, и обняла себя за плечи, почувствовав озноб. Запах крови и гнили вновь окутал её невидимым облаком, но сдвинуться с места Такаяма не смела: деревья продолжали угрожающе над ней нависать, служа напоминанием о том, что бежать бесполезно.       «Мне жаль. Мне очень-очень жаль, что я не защитила тебя», — произнесла она молча, прикрывая от бессилия глаза. Густая невыносимая тишина, которой была наполнена чаща, мучила её не меньше, чем тяжелые воспоминания. — «Прости меня».       — Вы ничего не могли сделать, госпожа. Вам бы не позволили, — неожиданно для Юи голос Рэйко зазвучал совсем близко, заставив первую распахнуть глаза. Теперь девочка стояла не более чем в метре от своей госпожи, а печаль в её очах оказалась ярче и глубже. — Я сама виновата во всем. Знаете, госпожа… В тот миг, когда силы покидали меня, я больше всего боялась за вас. Боялась, что вас накажут за то, что были добры ко мне.       Тонкие пальцы девочки медленно дотронулись до щеки бывшей хозяйки, которая вздрогнула, ощутив исходящий от них холод. Первое и единственное, что она сумела почувствовать в проклятом лесу. Не веря в происходящее, Такаяма подняла руку и накрыла своей ладонью ледяные пальцы Рэйко, из-за чего по всему телу пронеслась волна холода и страха. Что это? Неужели только эти два чувства доступны отныне ни в чем не повинному ребенку? Выпустить её руку из своей теперь казалось не только невозможным, но и кощунственным.       — Я чувствую ваш страх, госпожа. Вашу боль и растерянность, — почти в самые губы прошептала девочка, совсем не обращая внимания на маленькие слезинки, что скатывались по некогда розоватым щекам. — Но поверьте мне, эти чувства — не повод бежать. Это повод остаться.       «Я больше не могу оставаться рядом с ним. Он убийца. Он убил моих родных, убил тебя и… многих других людей», — Юи пожалела, что не может сказать вслух то, что разрывает её на части изнутри. Однако этого и не требовалось: Рэйко прекрасно слышала и чувствовала всё, что происходит у неё внутри. Как и при жизни. — «Я… я хочу уйти и больше не видеть его жестокости».       — В наше время все убивают, госпожа. Убивают ради того, чтобы выжить. Это грустно, но это правда, — сквозь непрекращающийся поток слез проговорила девочка, не отрывая взгляда глубоких черных глаз от девушки. — Если вы уйдете, убежите, ничего не изменится. Всё станет только хуже.       «Хуже?» Такаяма повторила это слово про себя, сглотнув застывший в горле ком. Разве может быть хуже, чем сейчас? В её памяти все еще хранился образ задушенной прислуги в доме Комацу. Она словно наяву каждую ночь видела залитое кровью тело Рэйко. Помнила пустой взгляд отца, которым он глядел в ночное небо, пока алая жидкость сочилась из десятка ран, что нанес ему Асакура. Слышала, как отрубленная его же рукой голова её брата катится по полю боя. Разве может быть хуже?       — Ради вас он готов изменить порядок в этом мире. Установить новые правила. Написать новые законы. И мир отчаянно нуждается в них, — тихий голос служанки разносился по лесу, возвращаясь глухим эхо, и проникал, казалось, в самые потаённые его уголки.       Листья на деревьях слегка зашевелились, будто кивая в ответ на слова Рэйко, но Юи лишь качала головой из стороны в сторону, отказываясь слушать. Поджав губы, девочка положила вторую ладонь на теплую щеку госпожи, взглядом умоляя её выслушать.       — Вы не знали клан Асакура до того дня, как пересекли порог дома. Не видели той жестокости, которую я наблюдала каждый день до вашего появления. Прислуживать любому из них было страшно, но господину Кэтсеро — особенно. Он очень… — Рэйко запнулась и нахмурилась, отчего исходивший от неё страх прошелся по телу Такаямы новой волной. — Он очень похож на своего отца. Вы помните, как я боялась, что с вами случится то же самое, что и с госпожой Кэйко?       В памяти юной девушки всплыли короткие воспоминания о первых неделях, проведенных в родовом гнезде клана Асакура. О страхе выйти за пределы новых покоев. О боязни встречаться с будущим мужем лицом к лицу. О разговорах по душам с милой девочкой, которая смущенно делилась с ней секретами дома и успокаивала напуганную будущим статусом невесту.       — Как только вы появились в доме, всё внезапно изменилось. Озлобленность господина исчезла без остатка. В доме наконец-то настал покой, хоть вам, возможно, так и не казалось, но это лишь потому, что вы не знали, какой была жизнь до вас, — лес вокруг вновь ожил, наполняя застывшую тишину шуршанием листвы и свистом проносящегося меж деревьями ветра. Рэйко же слабо улыбалась, обнимая ладонями лицо совсем растерявшейся госпожи. — Если вы сбежите, Юи-сама, вы обречете его на вечную тьму.       Прохладный ветер, который теперь Такаяма чувствовала каждым миллиметром кожи, набирал мощь, стремясь согнуть не только ветки, но и стволы высоких деревьев. Листья слетали с ветвей, не в силах противиться его разрушающей силе, и устремлялись в ветроворот, захватывающий некогда бесконечный и непобедимый лес.       — Но что, если я боюсь его? — кроткий голос Юи, прорвавшийся наконец наружу, был мгновенно заглушен воем нарастающей бури, однако стоявшая в паре сантиметров от неё Рэйко всё расслышала и печально поджала тонкие губы. — Что, если я не хочу оставаться с ним больше?       — Не нам выбирать, с кем мы проведем свою жизнь, госпожа. И даже не нашим родителям. Всё вершат Боги, — девочка наклонилась чуть ближе и положила голову на плечо Такаямы, испуганно застывшей из-за усиливающегося вокруг них урагана. Теперь она ощущала всё: и то, как яростно ветер треплет изорванный подол дзюбана, и боль от царапин на ступнях, и холод, исходящий от давно умершей служанки. — Вы нужны ему так же, как он нужен вам. Боги никогда не ошибаются.       «Боги никогда не ошибаются», — эти слова эхом отозвались внутри девушки, неспособной сдвинуться от накатившего ужаса. Неужели у неё нет выбора? И никогда не было? В памяти всплыл тяжелый взгляд темных глаз, которые она впервые увидела на праздновании в замке сёгуна. О чем он думал тогда, глядя на неё? О чем думала она сама, завлеченная глубоким взглядом? Почему в тот миг разорвать эту внезапно возникшую из ниоткуда связь казалось сложнее всего на свете?       — Не вините себя в моей смерти, госпожа. И не вините господина. Моя жизнь не могла закончиться иначе, ведь моя судьба была таковой. Боги никогда не ошибаются, — Рэйко оторвалась от плеча Юи и, слегка поцеловав девушку в щеку, сделала шаг назад.       Красивое белое одеяние, в котором Такаяма теперь узнавала погребальную одежду, развевалось на ветру, грозившемся разорвать хрупкую девочку с той же легкостью, с которой он уничтожил многовековые деревья.       — Я благодарна вам за вашу доброту. Вы были единственной, кто дарил мне любовь и заботу, пусть и незаслуженно, — с грустной и в то же время радостной улыбкой на устах говорила Рэйко, чей голос не тонул в царящем вокруг хаосе. — В благодарность за всё, что вы для меня сделали, позвольте предостеречь вас, госпожа.       Юи видела, как отдаляющаяся от неё прислуга скорбно хмурится и поджимает губы, словно подбирая слова, из-за чего в груди девушки зародилось дурное предчувствие.       — Держитесь как можно дальше от Комацу Сэйджи, — неожиданно холодным голосом проговорила Рэйко, качая головой в то время, как Такаяма непонимающе смотрела на её удаляющуюся белую фигуру. — Этот человек приносит только беды тем, кто находится рядом с ним. Не доверяйте его сладким речам. Они убивают.       Не успела изумленная Юи открыть рот, чтобы спросить, что девочка имела в виду, как та внезапно исчезла, затянутая в круговорот листвы, веток и щепок, которые уносил яростный ветер. Дочь самурая больше не стояла посреди непроходимой чащи, бесконечного леса, который гнался за ней по пятам, стоило попробовать сбежать. Она стояла посреди чистого поля, деревья из которого были вырваны с корнями и разломаны на тысячи мелких кусочков. Небо над головой было по-прежнему затянуто серыми тучами, но более не казалось таким тяжелым и угнетающим.       «Этот человек приносит только беды тем, кто находится рядом с ним» — повторила про себя Такаяма, с горечью вспоминая отца и Камэ. Он погубил их. Быть может, не убил физически, но уничтожил изнутри. Может ли случиться то же самое с Кэтсеро?       Воздух вокруг вновь начал напитываться ароматами гнили и крови, а на расчищенное поле внезапно начала надвигаться тьма. Несмотря на множество вопросов, крутившихся в голове, Юи ощутила, как её веки начинают тяжелеть и слипаться, растворяя мысли одну за другой. Мир вокруг медленно погружался во тьму, унося её с собой в пугающую реальность.       Громкие мужские голоса и сдавленный хохот звучали всё ярче, заглушая воспоминания об увиденном. Всего мгновение — и отвратительный аромат гнилой плоти заполнил собой всё пространство, вызывая тошноту и кашель. Отчего-то дышать было тяжелее обычного: тело отказывалось слушаться. Девушка чувствовала под собой мокрую землю, чья влага пропитала собой тонкое одеяние. Она хотела было пошевелить пальцами, впившимися в грязь, но сил не хватило даже на это. Подобно безвольной кукле, она лежала на земле, чуть приоткрыв небывало тяжелые веки, глядя на склонившегося над ней мужчину.       Память, как и все тело, отказывались повиноваться, поэтому прошло не менее пяти минут, прежде чем Такаяма поняла, кто именно сверлит её взглядом недобрых черных глаз. Но даже поняв, она не смогла сделать ничего, кроме как прикрыть обратно глаза и отвернуться от мужчины.       — С добрым утром, красавица, — с насмешкой в голосе произнес Токугава Мацуо. — Ты проснулась как раз вовремя, чтобы увидеть наше представление.

***

«Вот он — момент моего величия! Доказательство того, что наш клан был избран Богами, чтобы править этой страной!» — с кривой улыбкой на устах проговаривал про себя Токугава. Он, еще не так давно боявшийся свержения, теперь стоял посреди военного лагеря, почти держа победу в руках. Как глупо и неразумно было сомневаться в своем божественном предназначении! Как он, должно быть, разгневал Богов, что те предпочли уничтожить тысячи людей ради его прозрения!       «Конечно, я не должен был сомневаться. Но с другой стороны, эта война стерла с лица земли моих соперников. Мне есть за что поблагодарить моих врагов», — сёгун в гремящих доспехах сотрясался от беззвучного смеха, восседая на засохшем бревне. Его верные воины, выстоявшие с ним до самого конца, спешно натирали оружие, готовясь к последней битве. Лёгкость, с которой они отчищали лезвия мечей от засохшей крови, заставляла Мацуо гордиться ими (и собой) еще сильнее.       Осталось совсем немного. К закату все будет кончено. Как только Асакура Кэтсеро войдет в лагерь в сопровождении Комацу и его сыновей, последние будут мгновенно убиты. А вот старому самураю и его молодому вассалу повезет куда меньше. Издалека до ушей Токугавы доносился приглушенный детский плач: отнятый у прислуги младенец не умолкал на протяжении нескольких часов, чем заставлял Мацуо скрипеть зубами. Желание свернуть шею наследнику Асакуры росло с каждой минутой, что ребенок ревел, но сёгун сдерживал порывы. Он собирался преподать бывшему вассалу жестокий урок, и для этого мальчишка должен был быть живым.       — Прошу… — раздавался рядом тихий девчачий шепот, на который Токугава отвечал лишь коротким смешком. — Пожалуйста, дайте его мне. Он не успокоится, пока не увидит меня. Как вы можете быть таким жестоким к невинному ребенку?       Асакура Юи больше не лежала ничком на земле, одурманенная, но сидела под тем же деревом, борясь со слабостью. Отвар сделал её совершенно обессиленной, что, впрочем, не мешало девушке раздражать мужчину своими мольбами о снисхождениии к ребенку. Утомленный ожиданием гостей Мацуо бросил на девчонку равнодушный взгляд и приподнял бровь:       — Это я еще добрый. И невинным твоего мальчишку сложно назвать, если вспомнить, кто его отец. Да и деды тоже. Он по зову крови меня предаст, не успеет научиться меч в руках держать.       — Да что вы такое говорите? Он ребенок! Младенец! — несмотря на опустошающую слабость, Юи наклонилась вперед и повысила голос. Несколько удивленный её внезапным порывом сёгун чуть нахмурился, заметив в распахнувшихся глазах не только привычный страх, но и гнев. «Эта глупышка еще и злиться умеет?» — Он ничего никому не сделал. Перестаньте его мучить! Хотите над кем-то издеваться, кого-то наказывать за проступки Кэтсеро или моего отца, так делайте это со мной!       — Не смей указывать мне, что я должен и не должен делать, дрянь! — в тон ответил ей Токугава и сделал решительный шаг вперед, отчего девушка непроизвольно вздрогнула, но не сжалась. — Такая же языкастая и наглая, как мать. Еще хоть одно слово — и я вырежу твой язык и приколочу его к дереву! Ты знаешь, что я это сделаю, твоя мать не даст соврать.       В доказательство своих слов, мужчина вытащил из-за пояса короткий танто и направил его острый кончик в сторону заложницы:       — Ты уже осточертела мне. Прошло два года, а ты всё так и не научилась вести себя подобающим образом с теми, кто может свернуть тебе шею одним щелчком пальцев. Чему только учил тебя твой отец… Хотя не удивительно, у него были на тебя иные планы, и воспитание здесь было бы лишним, да, красавица?       Он с удовольствием отметил, как Такаяма нервно сглотнула и поджала губы, глядя на него. Она не ожидала, что тот был в курсе сделок Акиры.       — Конечно, я знаю. Я в курсе всего, что творится в этой стране. В курсе всех сделок и договоренностей. И даже их исход всегда узнаю первым, — Мацуо продолжил приближаться к молчавшей пленнице до тех пор, пока не оказался в полуметре от неё и не опустился на корточки. Ему нравилось смотреть в широко раскрытые глаза темно-медового цвета и ощущать ту боль, что плещется в них. — Даже не представляешь, как я смеялся всякий раз, когда узнавал, что очередная договоренность Акиры шла прахом из-за строптивости его дочурки. И хохотал еще громче, когда сразил его в последней битве, ведь ты могла спасти его от поражения, всего лишь переспав с двумя-тремя главами могущественных семей, но нет… Ты предпочла свою девственность жизни брата и, в конце концов, отца. А отдала её кому? Убийце собственного брата. Что же с тобой не так, Такаяма Юи?       — Прекратите… — с трудом выговорила Юи и отодвинулась от наклонившегося к ней озлобленного лица, вжимаясь вплотную в дерево. — Вы ничего не знаете о моей семье, чтобы говорить такие ужасные вещи.       Кривая усмешка искривила тонкие губы правителя, чьи огрубевшие грязные пальцы дотронулись до точеного подбородка Такаямы. «Я знаю о твоей семье всё, даже самые постыдные тайны» — говорил его взгляд, от которого по телу девушки начала пробегать мелкая дрожь.       — А ведь Джуичи всегда нравилось наблюдать за юными девочками, да? Совсем молоденькими, которые еще даже не успели созреть. Маленькие, хрупкие, нежные. Прямо как его младшая сестренка, — словно издеваясь, Токугава проговаривал каждое слово медленно и тихо, заставляя их проникать прямо в сердце побледневшей как мел заложнице. — Тяжело, наверное, было жить с ним под одной крышей, зная, чего он хочет. Ведь ты любила его, как брата, а он тебя отнюдь не как сестру. Но дети так быстро растут, правда? В один день ты выросла, созрела для замужества, и как повел себя твой драгоценный братец?       Девушка молчала. Наблюдая за тем, как едва заметно подрагивают тонкие брови и искусанные губы юной Такаямы, Мацуо продолжал улыбаться. Ответ ему и не требовался. Он знал всё в деталях.       — Раз уж ты боишься признаться самой себе, позволь я это сделаю: ты перестала для него существовать. Ему было наплевать на тебя с той минуты, как он узнал, что ты больше не ребенок.       Он любовался тем, как на глаза упрямой девчонки навернулись крупные слёзы, которые она тут же попыталась скрыть, опустив веки и отвернувшись от Токугавы. Однако это не помогло, и вскоре на щеках Юи появились влажные дорожки, которые уже никак нельзя было спрятать от пытливого взгляда сёгуна, уже протянувшего руку к девичьему лицу. Прикоснувшись большим пальцем к катившейся по щеке слезинке, Мацуо смахнул её после чего поднес палец к своим губам и дотронулся языком до теплой соленой жидкости.       — Бедная девочка. Если так посудить, неудивительно, что ты привязалась к Асакуре, ведь он, по сути, спас тебя от твоей же семьи, — говорил мужчина, не отрывая от неё глаз и смакуя привкус страданий. — Быть может, Асакура действительно более благородный — да простят Боги мне эти слова — клан, чем Такаяма.       — Я сейчас просто расплачусь от таких признаний, — низкий глубокий голос, прозвучавшийся из-за спины, заставил Токугаву спешно обернуться, чтобы встретиться лицом к лицу с противниками.       Асакура Кэтсеро стоял в нескольких метрах от застигнутого врасплох сёгуна, который поспешил выпрямиться и, нащупав на поясе рукоятку катаны, сделал два шага навстречу к самураю и его свите. Презрительный взгляд черных глаз встретил не только напряженно выжидающий Асакура, но и стоявший по правую руку от него Комацу. Высокий седоволосый самурай был безоружен: на поясе не виднелись ни заостренная катана, ни кинжалы, а на лице самого старого самурая читалось поражение.       Воины Токугавы приняли оборонительную позицию, выставив мечи против чужаков в ожидании приказа от хозяина, однако тот лишь сверлил врагов взглядом. Кривая усмешка исчезла с лица, а тело оказалось сковано тяжелыми доспехами. И как так получается, что тяжесть их яснее всего ощущается в самый ответственный момент?       Несмотря на восходящее солнце в зените, в чаще леса по-прежнему было сумрачно и прохладно, однако прохлада эта не могла защитить от сладковато-тухлого запаха разлагающихся то тут то там тел. За годы сражений воины привыкли к этому запаху и их не выворачивало от одного только душка, чего, впрочем, нельзя было сказать о вмиг побледневшем Комацу. Его последняя война была слишком давно.       — Мне казалось, я ясно выразился, велев тебе привести Комацу и его сыновей? — с угрозой в голосе произнес Мацуо, останавливаясь в паре метров от мужчин. — Где же остальные?       — Где-то на поле боя. Живые или мертвые — не знаю, — Кэтсеро слегка пожал плечами, чем всколыхнул ярость внутри Токугавы. — Искать их не было смысла, там слишком много трупов.       — А может, они скрываются где-то в лесу, готовясь напасть исподтишка, как ты любишь?       — Не доверяете мне? — Мацуо с тревогой следил за противником, который приподнял бровь и принял удивленный вид.       «С этого гаденыша станется солгать», — подумал мужчина, сглотнув вязкую слюну, в которой всё еще чувствовался привкус слёз. Ощутив его, Токугава чуть приободрился, напоминая себе, что Боги не потерпят сомнений в их воле. А воля их такова — сделать его правителем страны, что бы там ни придумывал Асакура.       — Доверяю. Как я могу не доверять тебе, когда в моих руках то, что ты так хочешь вернуть? — с большей уверенностью ответил сёгун и оглянулся на застывшую на земле Юи. Та неотрывно смотрела на стоявшего неподалеку мужа, еле дыша, в то время как слезинки продолжали катиться по бледным щекам. — Не нужно бояться, красавица. Всё почти закончилось.       Вновь повернувшись к противникам, Токугава улыбнулся и, указав на оружие на поясе Кэтсеро, велел:       — Вижу, ты все-таки подготовился к нашей встрече вновь. Брось катану и кинжалы на землю. Сейчас же.       — Остаться безоружным в окружении ваших верных псин? — на этот раз приподнятые брови Асакуры выглядели не картинно, а… насмешливо? Осознав, что даже в такой ситуации бывший вассал осмеливается издеваться над ним, правитель стиснул челюсти и сжал танто в руке. — Нет, спасибо. Я откажусь от вашего предложения, ведь я не самоубийца.       — В таком случае… — грузный мужчина пожал плечами и, повернушись спиной к врагам, направился к вжавшейся в дерево Такаяме. Обессиленная загадочным отваром, она была не в силах сбежать, а потому ей не оставалось ничего, кроме как с ужасом наблюдать, как решительно Мацуо приближается к ней. Оказавшись в полуметре от заложницы, он обернулся на бывшего вассала: — Я думал, ты умнее Асакура. Или хотя бы блефуешь лучше. Пытаешься сделать вид, что ты непобедимый или просто-напросто не веришь, что я пущу в ход свои козыри?       Прежде чем его покрытая грубыми мозолями рука схватила за плечо ослабшую девчонку, Токугава успел заметить скользнувшую по лицу противника тень. С легкостью подняв с земли Юи, мужчина прижал её к себе и поднес острое лезвие кинжала к её горлу. Удерживая дрожавшую всем телом Такаяму, Мацуо самодовольно улыбался, предчувствуя приход небывалой тьмы, клубившейся внутри. Сейчас она была бы кстати. Она делает его сильным, непобедимым! Он ошибался: это не проклятье, а послание Богов. Оно поможет ему обрести мощь и сотрет все сомнения.       — Повторяю в последний раз: бросай оружие, — медленно, четко и громко проговорил сёгун, сжимая талию юной девушки так, что та едва могла дышать. Асакура же продолжал стоять на месте, теперь уже тяжело дыша, в то время как лицо его становилось все более красным от гнева. Однако пальцы его по-прежнему сжимали рукоятку катаны, не собираясь её выпускать. — Что ж, хорошо…       Не успела заложница в его руках сделать вдох, а враги — хотя бы шаг, как Токугава стиснул в ладони рукоятку танто и, дотронувшись холодным лезвием до обнаженной ключицы, быстрым движением рассёк тонкую бледную кожу под ней, заставив Юи вскрикнуть от боли, а алую кровь хлынуть на перепачканный дзюбан.       — Нет! — вскрикнули от неожиданности оба — Асакура и Комацу — и сделали спешных несколько шагов навстречу Мацуо и Такаяме, но тут же застыли, стоило правителю страны приставить кончик клинка к пульсирующей вене на шее девушки.       — Как интересно, однако, — с усмешкой пробормотал Токугава, удерживая тело провалившейся во тьму Юи. Его маленькие черные глаза с любопытством смотрели на двух мужчин, замерших в окружении полусотни воинов и их мечей. — Очень интересно. С тобой, Асакура, всё понятно, но вы, господин Комацу? Неужто и вы прикипели к девчонке?       Сэйджи не ответил, уведя взгляд в сторону, чем еще больше повеселил Токугаву. Однако к изумлению последнего, стоявший рядом Кэтсеро отнюдь не выглядел удивленным, что и вовсе заставило Мацуо расхохотаться. Не понимая, что происходит, его вассалы неуверенно подхватили громкий смех, разнесшийся по лесу на многие мили вперед.       — Замечательно. Просто замечательно, — пропел сёгун, делая шаг назад вместе с заложницей. Асакура последовал было за ним, но мужчина предупреждающе сжал клинок и прислонил его кончик к шее Такаямы. — Ну-ну, Кэтсеро. Теперь уже шутки закончились, так что даже не думай играть со мной.       — Я сделал так, как вы сказали. Привел к вам Комацу. Можете покончить с ним, как и мечтали, — взгляд молодого самурая метался с бывшего сюзерена на медленно приходящую в себя девушку. — Теперь выполните своё обещание — отпустите мою семью.       — Я сказал, что подумаю над помилованием, но не обещал отпустить вас. Ты, всё же, предал меня, причем твоё предательство утопило в крови всю страну, — стиснув зубы, ответил Токугава, делая еще два шага назад. Он спиной чувствовал, как лес позади дышал на него холодной яростью, но старательно увеличивал расстояние между ним и врагом. — А вдруг ты снова меня предашь? И что тогда? Если оставлю в живых тебя, ты можешь стать причиной моей «внезапной кончины».       Токугава верил в собственные слова. Однажды он уже пощадил этого мальчишку и его братьев, что привело к предательству и войне. Больше он подобную ошибку не повторит. «Асакура Кэтсеро должен был умереть пятнадцать лет назад», — сказал Мацуо себе то, что, как ему казалось, поведали ему Боги.       — Тогда не оставляйте меня в живых. Отпустите только Юи и моего сына. А меня… — Кэтсеро стиснул кулаки и на секунду прикрыл глаза, с трудом проглатывая собственную гордость. — Меня убейте.       Широкая неровная улыбка вновь вернулась на лицо Токугавы, пораженного самоотверженностью предателя. И всё-таки они оба ему покорились: Асакура Кэтсеро и Такаяма Акира. Воины, чья внутренняя независимость и гордыня долгие годы пугали правителя страны. И хоть они оба служили ему годами, Мацуо понимал, что они делают это не ради него, но ради себя. Ради того, чтобы однажды свергнуть его, убить, растоптать.       «Вот только этому не суждено было сбыться», — радовался про себя мужчина, принимая тьму, которая принялась медленно окутывать его сознание. — «Не суждено, потому что я избран Богами, а они — жалкие, жалкие людишки!»       — Нет… — раздался возле его уха тихий шепот, будто ответивший на его самохвальство. Но опустив глаза на зажатую в мертвой хватке Такаяму, он понял, что обращается она не к нему, а к мужу, спешно вытаскивающему из-за пояса катану и остальные клинки. — Нет, прошу.       — Давайте, убивайте. Покончим с этим, — самоуверенно, даже слишком самоуверенно для того, кто собирается умереть, Асакура сорвал с себя верхнюю часть доспехов и опустился на колени под внимательным взглядом бывшего сюзерена. — Отрубайте голову, вонзайте катану в сердце. Делайте со мной, что хотите, но отпустите мою семью.       — Почему ты так уверен, что после твоей смерти я их всё-таки отпущу? — улыбаться вновь расхотелось.       Неожиданно Мацуо почувствовал себя так, будто у него украли момент величия: тот, кого он ненавидел и с кем желал разделаться, спокойно стоял перед ним на коленях, ожидая смерти, а не боролся. Не он побеждает своего врага, а враг позволяет ему победить себя. Это равноценно проигрышу. Насмешке. Констатации его бессилия.       — Потому что вы собираетесь их убить только ради того, чтобы уничтожить меня. Если покончите со мной, не будет причин их ненавидеть, — своим спокойствием Кэтсеро еще сильнее убеждал Токугаву в том, что над ним насмехаются. — Убейте меня.       — Прекратите! — юная девушка в руках Мацуо начала вырываться, глядя на то, как молодой самурай покорно сидит на земле, из-за чего сёгун с трудом удерживал её. — Почему вы так просто сдаетесь? Так нельзя!       «Что-то не так», — сказал самому себе правитель, ощущая слабость в руках и ногах, отчего девчонка начала выскальзывать из крепкой хватки. Тьма наступала медленно, однако на этот раз вместо ожидаемой силы он чувствовал, как силы покидают его с каждой минутой. — «Что со мной происходит? Так не должно быть, я знаю! Почему я чувствую это?»       — Убить их! — в панике закричал своим вассалам Токугава, чувствуя, как тело начинает бить дрожь. На его глазах ослабшая девчонка, которая едва стояла на ногах, выбралась из его, как ему еще недавно казалось, мертвой хватки, и помчалась к сидевшему на земле Асакуре. — Убить их всех!       Самураи, долгое время ждавшие этого приказа, обрушились и на стоявшего поодаль Комацу, который тут же ринулся бежать в сторону леса, и на схватившего катану Кэтсеро, успевшего подняться с земли за мгновение до того, как Юи оказалась в его руках. Борясь с овладевающей им слабостью, Мацуо рычал и рвал волосы на своей голове, не желая сдаваться наступающей темноте, однако она забирала своё: он переставал чувствовать собственное тело.       Погрузившись внутрь себя, сёгун уже не видел, как его лагерь превратился в поле кровавого боя. Полсотни его солдат обрушивали свою мощь на пойманного Комацу, который отчанно отбивался длинной катаной, вырванной из рук едва павшего воина. Покрытому доспехами Сэйджи повезло больше, чем его сюзерену, туловище которого более не защищало ничего, кроме не такого уж прочного доспеха харааэте***, спрятанного под черным кимоно.       Асакура Кэтсеро с трудом отбивался от нападающих противников, удерживая одной рукой перепуганную девушку. Несмотря на осторожность и быстрые движения, острые лезвия успевали оставлять порезы на незащищенных частях тела, отчего мужчина начинал терять концентрацию и совершал непростительные ошибки, вот-вот грозившие гибелью.       «Мы здесь погибнем», — осознавал самурай, отражая очередное нападение и в то же время сгибаясь от глубокого пореза на плече. Юи с ужасом смотрела на происходящее, боясь дышать или шевелиться, пока её пальцы крепко сжимали плотную черную ткань кимоно.       — Как только отойдем ближе к лесу, ты должна будешь бежать, поняла? — тяжело дыша, обратился к ней Асакура, осторожно пятясь к темной чаще за спиной. — Я отпущу тебя и…       — Нет! — Кэтсеро почувствовал, как девушка на груди часто замотала головой и еще сильнее вцепилась в его одежду, боясь отпускать. Она знала, что если отпустит его сейчас, может никогда больше не увидеть. — Я не оставлю вас здесь! И Кичиро… Мы не можем его оставить!       Очередная схватка с дюжинным по счету противником закончилась смертью последнего и глубокой кровоточащей раной на спине молодого самурая, которая заставила его пошатнуться и зарычать:       — Ты сделаешь то, что я сказал! Если останешься здесь, мы все умрем.       Такаяме, ноги которой то и дело подкашивались, хотелось кричать и плакать от несправедливости и осознания того, что он прав. Защищая её, он не может биться в полную мощь, а врагов тем временем становилось всё больше. Все они хотели вкусить крови человека, который разжег войну своим предательством, и ярость придавала им небывалую силу.       — Беги! — внезапно закричал мужчина и резко выпустил Такаяму из крепкой хватки, отчего та почти упала на землю, но в последний момент удержала равновесие. Впереди на неё смотрела огромная, бескрайняя темная чаща, дышавшая холодом и кровью. Ощутив небывалый ужас, Юи сделала шаг назад, качая головой, однако неожиданный толчок не позволил ей вернуться в кровавый хаос. — Беги, я сказал!       «Но я не могу!» — хотела закричать в ответ девушка и тем не менее, перепуганная происходящим, неожиданно для себя помчалась вперед. С каждым её шагом поле боя оставалось позади, а черный лес окутывал всё сильнее, то и дело стукая непрошенную гостью холодными жесткими ветками. Босые ноги скользили по влажной земле, отчего Такаяма не переставая падала, однако разъяренный крик Асакуры все еще звучал в голове, призывая убегать еще дальше. Дальше от смерти. От боли. От него.       Всё тело ныло от усталости и боли, рана под ключицей продолжала кровоточить, а застилавшие взгляд слезы без остановки лились по щекам, но она продолжала бежать из последних сил. Ждала, пока силы покинут её окончательно, позволив рухнуть на землю. Величественные деревья, между которыми никогда не будет проложена тропинка, напоминали ей странный сон, увиденный под действием отвара. Лес. Рэйко. Её собственные сомнения. Пробегая вдоль очередного обрыва, Юи пыталась вспомнить тот сон в деталях, но что-то мешало, затуманивало память, оставляя вопросы без ответа.       «Боги никогда не ошибаются» — вот и всё, что осталось у неё, как только она открыла глаза. И теплое воспоминание о последнем поцелуе Рэйко. Думая о юной девочке, навсегда исчезнувшей из этого мира, Такаяма плакала еще сильнее. Разве же могут Боги быть такими жестокими? И если да, то как она может надеяться на их помощь? Вполне возможно, что они наблюдают за сцепившимися на поле боя людьми, хохоча и празднуя. Разве же можно верить в таких Богов?       «Беги!» — широко открытые глаза Кэтсеро приказывали ей бежать еще более пронзительно, чем его голос. Но сил больше не было. С каждым шагом она ощущала всё большую усталость, всё чаще спотыкалась и падала, пока в конце концов не рухнула в мокрую траву. Без остановки плача, Юи обняла себя за плечи и обратила взор к виднеющемуся в выси кусочку неба.       Она вспомнила другой сон. Тот, в котором Асакура Кэтсеро лежит на мокрой земле в ожидании смерти, а она сидит рядом, не способная помочь. Его страдания и предсмертные хрипы — всё это хранилось в её памяти в мельчайших деталях, заставляя испытывать дикий ужас от одной только мысли, что сон этот всё-таки сбудется.       — Пожалуйста, остановите всё это. Не позволяйте этому произойти, — тихо молила она тех, кто никогда не отвечал на её просьбы. — Я умоляю вас. Защитите их. Пожалуйста!       Задыхаясь от плача и долгого бега, Юи смотрела в небо, надеясь на какой-либо знак, но оно по-прежнему было молчаливо. Голубой кусочек неба глядел на неё так же равнодушно, как и мир вокруг. Её страдания, её боль — никто никогда не прислушивался к этому. Что Боги, что родители ожидали от неё одного — покорности, и она была покорна так, как могла, но взамен не получила ничего, кроме боли.       Только Кэтсеро не ждал от неё покорности и послушания. Он позволял ей высказывать всё, что творится на души, как бы это ни злило его. Разрешал то, за что родители бы избили её до крови. Слушал и всегда был рядом. С той самой минуты, как они встретились в праздничном зале. Он был в её мыслях и сердце до самой встречи на омиай. Вот что связало их в миг, когда их взгляды пересеклись — понимание. Они смотрели не друга на друга, а вглубь друг друга. И от того эту странную связь было так сложно разорвать.       — Если наша встреча — это правда проявление вашей воли, прошу, будьте благосклонны к нам, — с трудом найдя в себе силы, пробормотала Такаяма, прикрыв глаза. — Не позволяйте Кэтсеро умереть на этой войне. Я не смогу без него… Не смогу.       После всего, через что ей пришлось пройти, после всей боли, что Асакура ей причинил, Юи не желала признаваться в том, что любовь к нему гораздо сильнее, чем она только могла себе представить. Но это было правдой. Она полюбила его в том самом зале, где их взгляды впервые встретились, и с тех пор надеялась, что увидится с ним вновь. Не с благородными самураями, которым отец продавал её ради собственного величия, а с Асакурой Кэтсеро, которого презирала вся страна. Вот почему она отталкивала всех, с кем Акира заключал сделку. Они не были Кэтсеро.       Крошечные капли дождя внезапно полились с неба на мрачный, дышащий смертью лес, словно желая освежить его. Удовлетворенное признанием голубое небо продолжало с равнодушием смотреть на распахнувшую глаза девушку, но его теплые капли с лаской и нежностью коснулись красивого лица, смывая с него грязь и слезы. Вечно безразличные Боги услышали её и на этот раз ответили согласием.

***

      Для Асакуры Кэтсеро, который к своим двадцати шести годам успел поучаствовать более чем в двух десятках битв, все войны казались одинаковыми. Он четко знал, что должен делать, чтобы враг не застал его врасплох и не пригвоздил острой катаной к земле. Он всегда помнил, что для того, чтобы победить, ему нужно отбросить в сторону все свои принципы (коих было не так уж много) и идеалы, бить исподтишка, заходить со спины, то есть пользоваться любой возможностью, чтобы уничтожить как можно больше противников.       Да, для него все битвы были одинаковыми. На каждую из них он приходил, чтобы растоптать врага ценой собственной чести и выйти из сражения победителем, пусть и запятнавшим свою репутацию. Однако это сражение, в которое его втянули два властолюбивых самурая, отличалось от всех, что были до него. Было ли дело в том, что спустя несколько почти бессонных ночей его силы были полностью истощены, или же в том, что сердце и разум были скованы страхом за родных, но на этой войне Асакура совершал одну ошибку за другой.       На его теле не осталось ни сантиметра нетронутой кожи: весь он был покрыт ранами — глубокими или же легкими, — которые неустанно кровоточили, превращая мужчину в ходячий труп. В голове стоял густой туман, пальцы с трудом слушались, а в горле пересохло настолько, что он почти был готов напиться воды из грязной лужи с примесью крови, лишь бы утолить жажду. Но и этого Кэтсеро не мог себе позволить: противники наступали один за другим и каждый из них мог с легкостью стать именно тем, кто положит конец его бесчестному существованию.       Откуда-то неподалёку сквозь звуки метала и рассеченной плоти до ушей Асакуры доносился отчаянный детский плач. Он, наполненный страданием, искренним ужасом и одиночеством, выворачивал сердце молодого самурая наизнанку. Перепуганный и голодный ребенок, наверняка, во всю силу легких звал ту, которой его отец велел бежать совершенно в другом направлении. Тем не менее, рисковать еще и жизнью Юи Кэтсеро не мог, хоть и понимал, что если малыша не удастся спасти, девушка будет потеряна для него навсегда. Поэтому мужчина отчасти радовался, слыша громкий плач сына, который являлся подтверждением того, что тот еще жив. Вот если он перестанет его слышать… тогда всё будет кончено и для него, и для Такаямы.       Краем глаза отбивающийся от нападавших Асакура пытался отыскать загадочно исчезнувшего Токугаву, которого, судя по всему, захватила в плен его собственная болезнь. Однако облегчения от такого состояния врага Кэтсеро не испытывал: во время приступов Мацуо становился настолько безумным и безрассудным, что запросто мог поджечь лес вместе со всеми ними. Если такое произойдет, погибнут не только те, кто бьется в самом его сердце. Сгорит половина страны.       — Во имя господина Токугавы! Сдохните, твари! — кричали вассалы сёгуна, нападая со всех сторон.       Они были близки к победе. С трудом удерживая тяжелую катану и окровавленный вакидзаси, Асакура едва не падал на землю, почти готовый к смерти, и каждый новый удар — по спине, шее, ребрам — заставлял его сгибаться всё ниже и ниже, пока наконец его руки и колени не начали касаться земли. Распрямляться для того, чтобы отражать атаки, больше было невозможно. Всё его тело били судороги, а из каждой прорехи в доспехах сочилась темная кровь. В конце концов, когда ноги перестали слушаться хозяина, Кэтсеро без сил рухнул на груду мертвых тел у самой границы военного лагеря, надеясь лишь на то, что никто не бросится «добивать» трупы.       Упав лицом вниз, мужчина ощутил на губах привкус крови и земли, смешанный с отвратительным трупным запахом, от которого к горлу подступала тошнота, но даже это облегчение было ему недоступным: в желудке уже давным-давно ничего не было. Так, лежа в бурой грязи, по которой начал накрапывать мелкий дождь, самурай прислушивался к звукам войны, с трудом улавливая звук детского плача. По всей видимости, Кичиро не так интересовал прихвостней Токугавы, для которых главным было уничтожить Асакуру и Комацу.       На мгновение Кэтсеро стало интересно, выжил ли в этой мясорубке старый самурай, и он тут же решил, что предпочел бы, чтобы тот сдох на этом поле. Из-за него всё пошло прахом. Если бы он не поддался на его пустые обещания, если бы не прислушивался к речам, что так ласкали самолюбие, ничего бы этого не произошло. Война бы состоялась, но он бы одержал победу на стороне Токугавы, а семья не была бы подвержена смертельной опасности. За всё, что он совершил и за то, что мог бы совершить под предводительством предыдущего сюзерена, Асакура всей душой ненавидел Комацу Сэйджи.       Юи была права, когда умоляла его не заключать сделку со старым пройдохой. Он действительно оказался неудачником, трусом и самовлюбленным глупцом.       «Я виноват ничуть не меньше, а то и больше», — напомнил самому себе молодой самурай, погружая несгибающиеся пальцы в холодную землю. — «Я позволил ему забраться ко мне в голову».       Глупая, наивная девчонка разглядела истинную суть Комацу Сэйджи раньше, чем это сделал он — опытный воин.       «Я должен был послушать её».       Уже пора жалеть о содеянном перед смертью? Просить прощения у Богов и у оскорбленной его поведением девушки? У сына, чей плач… он больше не слышал?       Осознав, что из глубины лагеря не доносится ни единого звука, кроме непрекращающегося звона металла, Кэтсеро зарычал от бессилия и ненависти к себе, ощущая, как ледяная волна парализует всё внутри. Но лишь для того, чтобы через мгновение обжечь огнем адской боли. Он даже не представлял, что боль можно прочувствовать так глубоко. Не думал, что она может проникать в каждую клеточку тела, перемещаясь по венам, для того, чтобы с головой окунуть его в ужас происходящего.       Из-за него. Не из-за кого-то другого, а именно из-за него. Из-за его ошибок. Из-за его недальновидности и самоуверенности. Из-за всего этого его сын, едва успевший появиться на свет, погиб от рук его врагов.       На смену болевому шоку пришла дикая ярость. Ледяная, обжигающая, требующая возмездия. Она требовала самурая подняться с земли и саморучно свернуть шею всякому, кто попадётся на пути. И на это у Асакуры Кэтсеро были силы.       С трудом и глухим рычанием поднявшись с земли, мужчина быстро оглянулся вокруг, рассчитывая увидеть поле, полное врагов. Однако из всей прибывающей толпы противников лишь жалкая горстка тяжело раненых бойцов, пошатываясь, бродила вдоль снесённых палаток, но и они один за другим падали наземь, сраженные острыми катанами дюжины противников, которые решительно перерезали им горла.       Из-за обилия крови и грязи на их доспехах, Асакура не мог понять, к какому клану принадлежат внезапно возникшие союзники. Сделав три неуверенных шага по направлению к бившимся самураям, мужчина замер и сощурился, пытаясь сквозь дымку перед глазами разглядеть тех, кто уже мчался к нему с мечом наперевес. Кое-как дрожащими руками Кэтсеро сжал рукоятки катаны и вакидзаси, готовясь отразить, возможно, последнее нападение в его жизни, но стоило невысокому воину приблизиться к нему, как сквозь пятна крови и пыли глава клана Асакура разглядел хорошо знакомые доспехи: черные с золотистой (отчасти уже бурой) шнуровкой. На лицо подоспевшего самурая была надета маска-мэнгу, изображавшая разинутую пасть дракона с длинными острыми усами.       — Кэтсеро! — зазвучал резкий и изумленный голос младшего брата, резанувший уши измученного самурая. — Черт тебя подери, я думал, тебя убили!       Впервые за всю жизнь Кэтсеро был действительно рад видеть Иошито. Не менее истощенный, чем он сам, Асакура-младший стоял, слегка покачиваясь, и с нескрываемой растерянностью оглядывал истерзанное тело брата. В его глазах виднелся лишь один вопрос: «Как он всё еще стоит на ногах?»       — Что ж, почти, как видишь… — искривленная ухмылка далась мужчине с большим трудом и в конце концов превратилась в страдальческую гримасу.       — Что тут у вас произошло? Мы проверяли лес, как вдруг твоя теща выпрыгнула на нас из-за деревьев и велела бежать сюда, — Иошито поспешил подставить брату плечо, как только того начало опасно сносить в сторону. Ощутив всю тяжесть его тела, Асакура-младший понял, что тот не в состоянии стоять на ногах. — Мы видели Комацу, он валяется в нескольких милях отсюда, истыканный стрелами и копьями. Вроде живой, но… сейчас я уже не уверен.       — Пытался сбежать, значит? — прохрипел Кэтсеро, не испытывая к бывшему (именно так он считал теперь) сюзерену ничего, кроме презрения. — Жалкий трус…       — А где Юи? — опомнился вдруг младший брат и резко замер, чтобы, повертев головой из стороны в сторону, вновь обратить взор на главу семьи. — Аска что-то бормотала про неё, бормотала… Я ни черта не понял.       После известия о том, что Комацу Сэйджи настигли в лесу, старший Асакура не мог выбросить из головы мысль о том, что и девушку могла постичь та же участь. Если кто-то побежал за ней, заметив, как она убежала, её вполне могли убить. Однако и внутри и снаружи Кэтсеро разъедала такая дикая боль, что мысль о гибели Юи уже не могла сделать хуже. Больнее было уже просто некуда.       — Убежала… в лес… — с трудом выговаривал он, чувствуя противный металлический привкус крови на языке. На этот раз, кровь была его собственной. — Нужно её найти, сейчас же. Пока Токугава или его прихвостни это не сделали.       — Фудзивара пошел прочесывать чащу вместе с Аской, — в голосе Иошито слышалась искренняя озабоченность. Видимо, мысли о том, что с невесткой могло случиться что-то плохое, добрались и до него. — Здесь не осталось никого из прихвостней Токугавы, равно как и на поле. Все уничтожены за редким исключением.       Поняв, что идти куда-либо Асакура-старший больше не может, парень помог ему опуститься на засохший пень, вокруг которого грудой валялись тела врагов и союзников. Среди трупов Кэтсеро с разочарованим обнаружил и мужчину с гербом клана Фудзивара. Неужто тот самый младший брат?       — Хочешь сказать, что мы победили? — с равнодушием и неким сомнением в голосе переспросил самурай, голова которого шла кругом.       Уж не сходит ли он с ума? Да и если это всё правда, зачем ему победа, когда сын и, возможно, жена мертвы?       — Токугава всё еще не пойман. Никто его не видел. Возможно, затаился где-то. Возможно, сбежал, кто его знает. Но армия его разгромлена подчистую.       — Нужно его найти. Если у нас не будет его головы, всё это напрасно, — несмотря на слабость и головокружение, Асакура повысил голос, злясь от одной мысли, что убийце его сына удалось сбежать. — Слышишь? Отыщите его!       — Кэтсеро, тут сотни и сотни миль, а он — увертливый червь. Ты сам на ногах не стоишь, я еле двигаюсь, не говоря уже о тысяче раненых солдат! — принялся спорить Иошито, ошарашенный приказом брата. — Мы не можем тратить силы на то, чтобы отыскать Токугаву. Да у нас и нет этих сил!       — Его надо найти! — сорвался на оглушительный крик глава семьи и, слетев с пня, подскочил к младшему брату и толкнул его в грудь. Тот встретил неожиданный срыв брата шокированным взглядом. — Он убил моего сына, ты думаешь, я дам ему так просто уйти? Сбежать? Да я его из-под земли достану, и мне плевать, есть у нас силы или нет! Его надо найти, чтобы я собственными руками размозжил его голову о…       — Постой же ты! — принялся перекрикивать Асакуру Иошито, удерживая того за плечи то ли во избежание падения на землю, то ли для того, чтобы он не погнался бездумно в лес. — Что значит «убил твоего сына»? Кичиро жив!       Стоило последним словам повиснуть в воздухе, как Кэтсеро застыл на месте, неверящим взглядом смотря на брата. Лжёт ли? Пытается остановить безумство?       — Не играй со мной, — предупреждающим тоном процедил молодой самурай. — Я слышал, как Токугава отдал приказ убить нас всех, и Кичиро спустя время замолк. Это может значить только то, что…       — …что Камэ пробралась к нему во время всей суматохи и унесла, — закончил за брата Иошито, кивая головой в сторону противоположного конца лагеря. — С ним всё в порядке. Немного перепугался, но зато прошел боевое крещение. Еще раньше, чем мы с тобой, представляешь? Отличный воин вырастет из него, не успел родиться — сразу в гущу событий попал!..       — А ну заткнись, — на этот раз голос Асакура-старшего прозвучал более чем угрожающе, а в почти бесцветных глазах свернул огонь злости.       Поняв, что сболтнул лишнего, Иошито виновато поджал губы и коротко кивнул. Отцу, который еще минуту назад считал своего ребенка мертвым, были отвратительны мысли о будущих войнах. Тем более о тех, в которых может поучаствовать его сын. Сам Кэтсеро, собрав волю в кулак и обойдя замершего посреди поля брата, медленно двинулся туда, куда указал Асакура-младший. Он не мог поверить в услышанное до тех пор, пока своими глазами не увидит малыша на руках Камэ.       К его облегчению, женщина в рваной, грязной одежде и с частично вырванными седыми волосами сидела прямо на земле, мягко баюкая небольшой сверток в руке. Завидев издалека неловкие движения маленьких ручек, выглядывающих из-под покрывала, Кэтсеро помчался вперед, проклиная каждую рану, мышцу и кость, что гудели в теле.       — Всё хорошо, Кичи, не бойся, — нежным голосом напевала служанка, что совершенно не соответствовало её внешнему виду. Синяки и следы крови покрывали всё её лицо и тело, подсказывая каждому, кто на неё глядел, что и для неё битва не прошла без страданий. — Тебе нечего бояться, ведь ты со мной.       — На его месте я бы боялся именно потому, что дрянь вроде тебя находится рядом, — разъяренно выплюнул Асакура, подлетев к прислуге, отчего та испуганно вздрогнула и подняла глаза на мужчину. — Немедленно отдай мне сына.       Камэ, не веря своим глазам, осмотрела возвышающегося над ней самурая с головы до ног, и тихонько охнула. Судя по всему, ей тоже с трудом верилось, что человек с таким количеством ран еще может быть жив.       — О, Боги, господин Асакура… Как вы только на ногах стоите? На вас же живого места нет! — запричитала женщина, поднимаясь с земли с кряхтящим свертком на руках. — Что с вами сделали?       — Убили, — коротко ответил Кэтсеро и шагнул было вперед, чтобы вырвать ребенка из рук служанки, как острая боль под правым подреберьем, заставила его согнуться в три погибели и громко простонать. — Черт подери…       — Вам нужно сесть, немедленно, — непривычно строгим голосом внезапно заявила Камэ, отчего молодой самурай скользнул по ней отчасти укоризненным, отчасти удивленным взглядом. Со дня смерти дедушки никто не смел разговаривать с ним подобным образом. Тем более прислуга. — Пожалуйста, господин, не беспокойтесь о маленьком господине. Я не причиню ему зла. Сейчас вам нужно позаботиться о себе.       И хотя на языке Кэтсеро и вертелось едкое замечание, что именно из-за её халатности четырехмесячный младенец оказался в самом центре разрушительной войны, он промолчал, ограничившись возмущенным вздохом. Спорить или что-то доказывать больше не было сил. Опустившись на лежащий на земле ствол засохшего дерева, мужчина на секунду прикрыл глаза, пытаясь прочувствовать своё тело, как учили его отец и дед. Для самурая важно, говорили они, сразу определить свои слабые стороны и защитить их, чтобы враг не задел их в битве.       «Что же, если говорить про тело, то всё оно сейчас — одно большое слабое место», — молча хмыкнул Асакура и сплюнул на землю сгусток крови. — «Если же говорить про нечто другое…»       — Кичиро! — звонкий девичий голос, при одном звуке которого Кэтсеро мгновенно поднял голову и привстал с места, разбил застывшее в мертвом лагере уныние.       Не веря собственным глазам и своей удаче, глава клана Асакура с широко раскрытыми глазами наблюдал за тем, как из леса — именно оттуда, куда он велел ей бежать — вышла юная девушка. Она, побледневшая, ослабшая, дрожащая от пережитого кошмара, почти бежала через всё поле, протягивая руки к кряхтящему на руках Камэ малышу. Её мать, едва не плачущая от облегчения, шла рядом, удерживая дочь за руку. Глядя на Аску, Кэтсеро ощутил укол совести: та тоже испытала не мало страданий из-за его ошибок.       — О, мой маленький, — запричитала Юи, как только счастливо улыбающаяся Камэ и ребенок на её руках оказались настолько близко к молодой матери, что Такаяма сумела склониться над ним и поцеловать в лоб. — Прости, что так надолго оставила тебя.       Асакура-старший сидел молча в ста метрах от родных, предпочитая смотреть на них со стороны. Несмотря на то, что Боги проявили свою милость и не отняли у него самое дорогое, на сердце у него легче не стало. Каким бы ни был исход, он подвёл их. Предал. И были бы у него лишние силы, он предпочел бы отойти еще дальше от Юи и её матери. Желательно, так далеко, чтобы они забыли о его существовании вовсе.       — Кэтсеро! — от упоминания собственного имени погруженный в самоедские мысли мужчина вздрогнул. Впрочем, прежде чем он успел поднять взгляд и вопросительно посмотреть на укоризненно, как ему казалось, глядящую на него юную девушку, он почувствовал внезапное тепло, когда та в несколько шагов пробежала разделяющее их расстояние и повисла на шее мужа. — Слава Богам, с вами всё в порядке. Слава Богам… Я так молила их, так молила, и они ответили.       — «В порядке» — это сильно сказано, — пробормотал в ответ Кэтсеро, с трудом осмелившись приобнять Такаяму за узкую талию.       Сквозь тонкую грязную и изорванную ткань её нагадзюбана он ощущал лёгкое дрожание её тела и мягкую кожу, одно прикосновение к которой подействовало успокаивающе. Какое-то время Юи молчала, крепко обнимая его за шею и тихонько плача, но услышать и почувствовать её слезы мог только он. «Как и всегда», — молча ответила девушка, прижимаясь всем телом к его влажному от крови и пота черному кимоно.       Мягко поглаживая её по длинным спутанным волосам, Асакура мельком оглядывал сотни и сотни трупов, разбросанных по военному лагерю, между которыми сновали не более двух десятков его верных союзников. Сколько всего человек выжило на этой войне? Когда придет время считать, вся страна содрогнется от ужаса.       — Всё закончилось, ведь так? — с требовательной надеждой в голосе спросила Такаяма, отрываясь от его кровоточащего тела. — Всё кончено? Вы победили?       И говоря «вы», она имела в виду его. Не Комацу Сэйджи, не Токугаву, а именно его одного. Кэтсеро победой это назвать не мог. Десятки тысяч убитых воинов. Еще столько же невинных подданных, растоптанных, сожженных, выпотрошенных в их собственных домах. Выживший Токугава, скрывшийся благодаря своей изворотливости. Это нельзя было назвать победой. Это поражение.       — Конечно, победили. Всё закончилось, — солгал Асакура, четко зная, что все его промахи, однажды станут началом конца. — Теперь всё будет иначе. Всё будет так, как я тебе обещал.       На смену отчаянию и горю в глазах Юи пришел яркий блеск надежды и веры, которые неприятно кольнули мужчину. Он знал, что сделает всё, чтобы осуществить свой замысел и создать новый мир. Вопрос заключался лишь в том, позволят ли ему это сделать?       — Я так рада, — зашептала девушка и вновь уткнулась носом в грязное одеяние супруга. — Боги на нашей стороне, а значит, отныне всё будет хорошо.       «Хотел бы и я в это верить», — подумал молодой самурай, но вслух ответил лишь:       — Да, всё будет хорошо. Боги же никогда не ошибаются.