Цветок на лезвии катаны. Книга 1

      Бездарно выигранная война не считается победой. Тысячи погибших не за что людей не считаются героями. Всего лишь жертвами их недальновидных военачальников. Несчастными, чья жизнь была отнята не рукой врага, но глупостью их предводителя.       Чудом выживший в битве полководец не может зваться победителем до тех пор, пока враг не повержен его же рукой. А коли он позволил противнику сбежать с поля боя, не поквитавшись с ним за напрасно погибших вассалов, значит полководец этот не кто иной как трус, выдававший себя за великого воина.       Бездарно выигранная война засчитывается за поражение. Гибель сотни тысяч человек на ней — за безжалостное убийство. Захват власти малодушным гордецом, не понимающим, в чем его грех — за трагедию.       Именно эти горькие, удушающие своей честностью мысли крутились в голове молодого самурая с той самой минуты, как он покинул поле боя. С того дня прошло чуть больше двух недель, но ни на секунду Асакура Кэтсеро не переставал размышлять об отвратительности преступления, которое он совершил.       Да, именно так. Вся война — это одно большое преступление. Против власти, человечности, чести и даже самого самурайского кодекса. И он — главный виновник трагедии, которая случилась с его страной. Трагедии по имени «Комацу Сэйджи».       Со дня, когда война закончилась, старый самурай приходил в себя лишь дважды. Пребывая на пороге жизни и смерти, он вызывал сильное беспокойство и напряжение в рядах выживших солдат, которые слабо себе представляли, куда двигаться дальше без указаний будущего сёгуна. Кэтсеро же считал, что смерть Комацу — не худшее из зол.       Была ли причина в презрении к трусам, привитая ему с малых лет, зависть высокому положению, которое тот займет, или же обыкновенная ревность Асакура не понимал, но нечто жгло его изнутри не меньше, чем множество ран на теле. Они, зашитые и покрытые едкой мазью, делали молодого самурая нетерпеливым и раздражительным, вызывая желание разорвать покрывающие тело бинты и избавиться наконец от нестерпимого зуда.       Сколько шрамов останется на нем после всего? Будет ли на теле хотя бы одно не истерзанное врагом место? Судя по тому, как ныл каждый сантиметр кожи под бинтами, уродливые рубцы разрастались по всему торсу и плечам, что отнюдь не радовало мужчину. Быть может, шрамы и украшают воина, но не тогда, когда он покрыт ими с головы до ног. Вспомнив испещренное рубцами лицо Фудзивары, Кэтсеро невольно поморщился, радуясь, что хотя бы лицо ему не искромсали так же детально, как тело.       Впрочем, едва молодой самурай впустил в голову эту мысль, как острый укол совести заставил его устыдиться собственной брезгливости. Фудзивара и его брат проявили себя на войне как герои. Их вмешательство в неудавшуюся «казнь», которую собирался осуществить Токугава Мацуо, спасло жизнь и ему, и Юи. Где бы они оба были сейчас, если бы Фудзивара и Иошито не примчались бы со своей группой в лагерь Токугавы?       «На дне какого-нибудь оврага», — ответил сам себе Асакура и сжал пальцами ноющее плечо, отчего на смену зуду пришла острая боль. Однако даже она была предпочтительнее, чем настойчивое зудение под бинтами, от которого мужчина начинал скрипеть зубами по ночам. Отодвинув ворот черного кимоно и коротко взглянув на пожелтевшие от отвратительной мази бинты, Кэтсеро шумно выдохнул, увидев, как красное пятно медленно расползается на месте задетой им раны. Опять. И когда это только прекратится?       — Надеюсь, вы не разрываете вновь швы? — обеспокоенный девичий голос неожиданно нарушил тишину широких покоев, заставив Асакуру метнуть удивленный взгляд на дверь.       В проёме с тяжелым подносом в руках стояла Юи, изящная фигура которой была спрятана за плотным темно-коричневым кимоно. Тем самым, которое было подарено ей Камэ незадолго до попытки убежать из ненавистного дома Комацу. Несмотря на царящий в комнате полумрак, Кэтсеро разглядел на лице девушки слабую улыбку и то, как дрожали её руки в попытке удержать заставленный едой поднос. Стоило ей сделать два неуверенных шажка вглубь комнаты, как та наполнилась насыщенным ароматом наваристого горячего бульона и отварного риса, отчего мужчина с трудом проглотил вязкую слюну. Впервые за две недели чувство голода дало о себе знать.       — Вовсе нет, — ответил глава семьи и дернул плечом, сделав вид, как будто ничего и не было. Приметив недоверчивый взгляд Такаямы, Асакура натянул на лицо фальшивую улыбку и кивнул на поднос: — Почему это несешь ты, а не прислуга?       — Дайте-ка подумать… — на красивом лице Юи на секунду появилась задумчивая гримаса, при виде которой Кэтсеро приподнял бровь вверх в ожидании упрека. — Может быть потому, что прислуги здесь нет?       Произнеся это, девушка дружелюбно улыбнулась и подошла к разложенному футону, чтобы опустить возле него дымящиеся тарелки с едой. Молодой самурай же не вымолвил ни слова, лишь напряженно смотрел на то, как жена осторожно раскладывает горячие плошки, чудом не обжигая тонкие пальцы.       «А чего ты ожидал услышать? Обвинения в убийстве служанки?» — всплыл в голове вопрос, адресованный ему самому.       «Да, ведь я и правда убил служанку. Во второй раз. И Юи наверняка видела её труп», — слегка огрызнулся на себя Асакура и почувствовал, как голова начинает раскалываться. К боли во всем теле не хватало еще добавить самобичевание.       — Всё равно, тебе не стоило делать это самостоятельно. Ты еще слаба, — сказал наконец мужчина, когда Такаяма протянула ему тарелку с бульоном. — Попросила бы Камэ.       Внутри глубокой деревянной плошки плавали крупно нарезанные овощи и кусочки белой рыбы, от одного вида которой живот свело спазмом. По всей видимости, несмотря на зверский голод, желудок еще не был готов принять еду, особенно такую насыщенную.       — Камэ-сан ухаживает за господином Комацу. И помогает остальным раненым, так что я сочла неправильным просить её помощи в готовке. Она и так сильно устаёт. Да и… вы видели, в каком она сама состоянии.       Припомнив жалкий вид женщины, которую война истерзала не меньше, чем его самого, Кэтсеро понимающе кивнул. Ему было сложно определиться со своим отношением к служанке, но видя, как привязана к ней Юи, он не стал спорить.       — Как остальные?       Асакура не покидал свои покои со дня, как его принесли сюда с поля боя, а потому все новости о погибших и выживших он узнавал только от тех, кто приходил его навещать. Коих, впрочем, было не так много: все были заняты помощью умирающим.       — Господин Комацу по-прежнему без сознания, — смотря вниз, Такаяма не замечала, как при упоминании имени соперника, раненый муж упёрся в неё тяжелым взглядом. — Неудивительно, если учесть, сколько стрел из него вытащили…       «Восемь», — с удовольствием припомнил Кэтсеро, отчасти сожалея, что ни одна из этих стрел не принадлежала ему. Жгучая ревность начинала пробирать сильнее, чем зуд от десятка ран.       — Остальные вроде держатся, но лекарь говорит, что несколько человек на грани, — рассказывая о состоянии чудом выживших воинов, девушка говорила тихо, будто бы надеялась, что прогнозы лекаря не сбудутся. Когда она подняла голову и растерянно посмотрела на супруга, тот заметил тень печали на красивом лице. — Фудзивара-сан очень страдает из-за смерти брата. И остальных. Оказывается, вся его семья погибла, вы знали?       — Нет, не знал. Мне жаль, — через несколько мгновений ответил Асакура, ощущая, как настроение и воодушевление от прихода жены сходит на нет.       Фудзивара спас ему жизнь. Спас жизнь Иошито, когда он сам, словно безумный, набросился на него из-за оскорбленного самолюбия. Спас Юи. А в итоге боги вознаградили его тем, что отобрали семью. «Чертовы лицемеры», — эти слова предназначались им.       Краем глаза Кэтсеро видел, как девушка, сидящая по правую руку, неуверенно теребит надетое на указательный палец серебряное кольцо, при виде которого мужчина еле заметно улыбнулся. Эта маленькая вещица становилась для него своеобразным амулетом. Юи, похоже, тоже успокаивалась, дотрагиваясь до теплого металла, на всей поверхности которого ощущались витиеватые узоры.       — Знаете, господин… Если честно, мне иногда кажется, что когда война закончилась, всё стало еще хуже, — негромко, почти шепотом проговорила Такаяма и прикусила нижнюю губу, в то время, как брови скорбно нахмурились.       — Тебе кажется. Просто так заканчивается всякая война. Скорбью. Это далеко не праздник, несмотря на победу.       Отложив бульон в сторону, Кэтсеро, невзирая на протестующую боль в боку, потянулся к юной девушке и взял её за подбородок. Чуть приподняв его и заглянув в хорошо знакомые теплые глаза, мужчина поджал губы, после чего коснулся большим пальцем порозовевшей щеки:       — Дальше будет лучше. Легче. Вот увидишь.       Юи сидела смирно, вглядываясь в его темные глаза, но её пальцы неустанно теребили краешек кимоно, выдавая сомнение и беспокойство, которые не таяли даже под уверенным взглядом мужа. Она продолжала бояться того, что, по мнению Асакуры, исчезло из их жизни навсегда.       — Вы слышали, тогда, да? — слова давались ей с трудом, а бок Кэтсеро начал неумолимо жечь, из-за чего тот опустил руку и прислонился к стене, не разрывая зрительный контакт с ней. — То, что Токугава говорил про моего брата. Вы не могли не слышать.       В памяти мужчины всплыла ненавистная ему сцена, в которой Токугава облизывался, глядя на слезы своей жертвы. Стоя в нескольких шагах от них, Асакура, сосредоточенный на враге, слышал каждое слово, однако то, о чем говорил в тот момент Мацуо вовсе не удивило его.       — Про то, что твой брат предпочитал девочек помладше? — с осторожностью уточнил самурай, чувствуя, что любое неосторожное слово может ранить жену до глубины души. — Слышал. И знал это. Не большое откровение для меня.       Однако Юи застыла на месте, явно не зная, как реагировать на столь спокойную реакцию. Судя по всему, очередная грязная тайна её семейки гложила девушку годами, заставляя стыдиться даже воспоминания о тех днях, когда Джуичи с интересом поглядывал на сестру.       — Юи, я многое что знаю про твою семью. Да все знают. Все, кому клан Такаяма когда-либо переходил дорогу, — вспомнив самодовольную ухмылку Акиры, всегда с радостью разъяснявшего ему, где его место, Кэтсеро невольно ухмыльнулся. Такаяма же стыдливо опустила глаза в пол и отвернулась от мужа, явно желая спрятать нахлынувшие на неё чувства. — Если тебе станет легче, я могу рассказать тебе о «скелетах в шкафу» моего клана.       — И почему вдруг мне должно стать от этого легче?       Плаксивый голос разбитой девушки все-таки выдал её чувства, отчего Асакура, не сдержавшись, усмехнулся и вновь потянулся к жене, чтобы мягко схватить её за локоть и повернуть к себе. Длинные волосы, струящиеся вниз до самого пола, скрывали едва заметные слезинки на глазах Юи, однако от пристального и отчасти насмешливого взгляда Кэтсеро они не укрылись. Странно, но попытка разговорить расстроенную дурными воспоминаниями девушку немного подняло упавшее до нуля настроение.       — Ну, как же. Все любят истории о бесчестном клане Асакура. Ты разве не любишь? Уверена? А как ты меня этими историями попрекала в самом начале, не помнишь?       Такаяме насмешки не пришлись по вкусу, поэтому она продолжила сидеть на татами, упрямо глядя в сторону, лишь бы не встречаться с улыбающимися глазами супруга. Однако новые слезинки в уголках её глаз так и не появились.       — Итак, начну, пожалуй, со своего прадеда, который в свои шестьдесят лет не только предпочитал еще не созревших девочек, но и выкупал их у бедных крестьян для… Ну, для развлечения, — бодрым голосом принялся поведывать Кэтсеро, не спуская взгляда с жены, чьи глаза шокировано распахнулись в тот же миг, как она услышала рассказ. — Кстати, отец мой тоже не брезговал маленькими девочками. До сих пор помню, как застал какую-то десятилетку, бодро прыгающей на…       — Прекратите! — не сдержавшись, выпалила Юи и вновь отвернулась, в то время как её грудь часто опускалась и вздымалась от возмущения. Увидев болезненную реакцию, Асакура мгновенно прикусил язык, жалея, что не может дать пощечину самому себе. — Это… отвратительно. Мне не станет легче от того, что вы будете рассказывать, как ваши родственники насиловали или убивали кого-то.       Ненадолго в комнате воцарилась тишина, во время которой Кэтсеро усиленно заталкивал внутрь желание высказаться о том, что семейство Такаяма было ничем не лучше его семьи. Мериться испорченностью их кланов было отвратительной идеей хотя бы потому, что теперь девушка является членом его семьи.       — Прости. Ты права. Я перегнул палку, — через несколько минут мужчина нарушил молчание и подвинулся к краю футона, ощущая острое возмущение во всем торсе. Приблизившись к сжавшейся на полу жене, он бережно обнял её за плечи и позволил уткнуться носом в черное кимоно, от которого даже на расстоянии полуметра пахло мазью. — Не хотел тебя расстроить еще сильнее.       Несколько минут Юи просто молчала, расслабившись в его руках, и вдыхала запах лекарств, исходящий от мужа. Одна её рука осторожно касалась его рассеченного острой катаной бока, согревая своим прикосновением, вторая была прижата к груди, в которой взволнованно колотилось сердце. Как только она оказалась в его объятиях, Асакура с нетерпением вдохнул нежный цветочный аромат, которым, казалось, были пропитаны её волосы и кожа, и прикрыл глаза. Ощущать, как тихо и спокойно она дышит в его руках и не бояться, что прямо сейчас из ниоткуда явится враг, было лучшей наградой за все испытания.       — О чем вы подумали в тот момент? — тихонько спросила Такаяма, слегка охрипший голос которой выдавал её самокопания. — Когда… когда впервые увидели меня и мою семью на празднике во дворце?       «Она помнит тот день?» — Кэтсеро от неожиданности напрягся и распахнул глаза, чтобы посмотреть на прижимающуюся к его груди девушку. Она выглядела смирной и спокойной, но опасения о том, что Токугава мог выдать заложнице условия их сделки о свержении с пьедестала её отца, не утихали. — «Если бы он и правда рассказал ей всё, она бы сейчас не обнимала меня».       — О том, что твой отец — самодовольная свинья, брат — нахальный выродок, а мать — высокомерная… женщина, — вовремя поправил себя самурай, почувствовав, как Юи возмущенно зашевелилась на его груди. — Ничего, кроме правды, так что без обид.       — А про меня? Что вы подумали обо мне?       По неизвестной для него самого причине, ответить на столь простые вопросы Асакуре было непросто. Было ли это из-за того, что в тот день он «выкупил» её жизнь у Токугавы в обход Акиры, или же просто воспоминания о том празднике не относились к разряду приятных, но прежде чем Кэтсеро смог дать ответ на её вопрос, прошла не одна минута.       — Что ты очень красивая. Ты поразила меня тогда. Ты выделялась из толпы своих родственников. Не шагала, задрав голову. Не смотрела на всех свысока, наоборот, глядела лишь в пол. Ты боялась, и мне от этого стало не по себе. Никто из членов семьи Такаяма никогда не показывал свой страх другим. Вы предпочитали бахвалиться, смеяться, надевать маску самоуверенности, но только не выдавать свою неуверенность. Ты так не делала.       — Потому что я глупая и слабая, — с горечью вымолвила Юи, и до ушей мужчины донесся тихий всхлип.       Асакура сглотнул ком в горле, практически наяву наблюдая, как совсем еще юная девушка одна остаётся стоять посреди огромного зала, в котором все склонили колени. Он помнил ужас в её широко распахнутых глазах, когда она осознала свою ошибку и с испугом взглянула на отца, согнувшегося в три погибели перед сёгуном.       — Нет. Ты просто искренняя. Весь этот маскарад во дворце был не для тебя. Он был для лизоблюдов вроде твоих родителей, подданных Токугавы и даже отчасти для меня, ведь я тоже пытался выслужиться перед хозяином, — Такаяма прикрыла глаза и еще сильнее прижалась к мужу, когда тот успокаивающе поцеловал её в лоб. — Тебе это всё было чуждо и непонятно.       — Вы же видели, как я опозорилась тогда?       — Когда не склонила колени перед Токугавой? О, да твоей смелости даже я тогда позавидовал, поверь, — хмыкнул мужчина, отчего Юи на его груди улыбнулась и приоткрыла глаза, чтобы посмотреть на его ухмылку.       — Гости все шушукались и смеялись тогда. Называли меня идиоткой и обсуждали, как я опозорила отца, — прикусив губу, Такаяма глядела снизу на Кэтсеро, видя, как закатились его глаза при одном упоминании глупых сплетен, пронесшихся в тот миг по всему залу.       — Плевать на них всех. Тем более, что многие из них уже мертвы, — Асакура с равнодушным видом пожал плечом, хотя в темных глазах и мелькнуло нечто похожее на злорадство. — За всю свою жизнь в роли всеми презираемого наследника клана, я понял одно — плевать я хотел на мнение напыщенных идиотов.       — Даже если это мнение самого сёгуна? — захлопала глазами девушка и отстранилась от него, с удивлением изучая его самоуверенное лицо.       — Особенно, если это его чертово мнение, — кивнул он, прокручивая в голове каждое слово, сказанное в тот день на встрече с Токугавой. — Люди, которым не приходилось биться за жизнь голыми руками, не имеют права в чем-то упрекать нашу семью. Мы не родились с серебряной ложкой во рту. Нас не превозносили, как клан Такаяма и оные с ними. Нас заставляли делать грязную работу ради благополучия страны, а потом за неё же и гнобили. За работу, к которой выходцы из благородных семей даже не подступились бы, настолько она была отвратительной, хоть и необходимой.       Внезапно Кэтсеро замолк, ощутив в груди нечто вроде комка обиды, который разрастался с каждым словом. Ведь именно так всё и было. Всегда. Страной правили те, чья честь была не запятнана, как гласил кодекс самурая, а их, поддерживающих порядок вопреки своду правил, сторонились, будто прокаженных. Подобное отношение злило всегда, но только сейчас, впервые произнеся это вслух перед Юи, мужчина поразился лицемерной несправедливости мира.       — Но ведь теперь всё будет иначе? — в голосе Юи послышалась надежда, а в глазах мелькнуло волнение. Ей хотелось знать, что всё, через что они прошли, было не напрасно. Ей было это нужно, равно как и ему.       Снаружи, за пределами так и не сожженного поместья клана Комацу, начал накрапывать дождь. Его крупные капли поначалу редко и неуверенно забарабанили по крыше и стенам дома, но спустя десять минут принялись хлестать деревянные стены с громким стуком, заставляя Асакуру задуматься еще сильнее. Сколько раз шёл дождь с того дня, как всё закончилось? Почти каждый день он слушал танцующий на крыше ливень, представляя, как он смывает кровь с земли, деревьев и цветов, затирая свидетельства его преступления. Впрочем, сотни тел, сложенные в кучу возле дома в ожидании сожжения, были самым жутким доказательством непоправимой трагедии.       — Я не знаю, — признался, наконец, Кэтсеро, морщась от нарастающей боли в плече, которая, казалось, усилилась, когда Такаяма опустила глаза в пол и разочарованно поджала губы. — Токугава сбежал, так что доказать права Комацу на власть будет очень сложно. Это будет считаться переворотом, а с учетом того, что у нас нет головы предыдущего правителя, далеко не все признают Комацу сёгуном.       «Если он вообще выживет, конечно», — оговорился про себя мужчина. С каждым днём надежды на выздоровление старого самурая таяли, из-за чего Асакура всё чаще думал о том, кто займет трон, если Комацу умрёт.       — Значит остаётся только надеяться, на то, что Комацу-сан выживет и сумеет убедить людей в том, что он достоин стать правителем, — тихонько пробормотала Юи, заставив мужа уязвленно нахмуриться.       «Достоин стать правителем?» — Кэтсеро молча повторил её слова несколько раз, пробуя эту жалящую мысль на вкус. Конечно же, все на это надеются и молятся за Комацу. Иначе и быть не может. Они ведь не были свидетелями того, как тот стоял с оголенным животом и танто в руках, готовясь убить себя. Не видели, как резво он сбегал из лагеря Токугавы, опасаясь быть разорванным на части вассалами человека, которого бесцеремонно сверг. После всего, что Асакура узнал о самурае, с подачи которого он разорвал страну на части, сама идея того, что Комацу Сэйджи получит власть и примется упиваться ею, начинала его злить.       — Вы знали, что все в доме обсуждают его героизм?       Услышав столь абсурдное заявление, молодой мужчина вскинул черные глаза и, сузив их, не веря, воззрился на взволнованную жену. Судя по тому, как глубоко и часто дышала Такаяма, неотрывно следя за его реакцией, она беспокоилась о том, что почувствует муж, услышав подобное. И переживала она не зря. Едва смысл её слов дошел до Асакуры в полной мере, как его челюсти сжались, а ноздри раздулись от нарастающего внутри гнева. — Героизм? — медленно и вкрадчиво переспросил Кэтсеро, наклоняясь к застывшей на месте Юи, которая, испугавшись тихого, но наполненного яростью голоса чуть отодвинулась. — Его героизм? Он как последний трус бежал с поля боя, бросив своих вассалов на растерзание вражеской толпе. С чего вдруг все зовут его героем?       Не в силах больше смотреть в полные злости глаза, юная девушка отвела взгляд в сторону, чуть закусив нижнюю губу. По ней было видно, что она успела пожалеть о сказанном, но деваться было уже некуда. Пара мрачных глаз молча требовала от неё ответа, отчего пальцы вновь принялись нервно теребить серебряное кольцо.       — Потому что он сам так сказал… — прошептала Такаяма и прикрыла глаза, когда рядом послышалось возмущенное шипение. Молодой самурай тяжело задышал, в попытке сдержать бурлящие внутри чувства, однако из груди всё-таки вырвался невеселый смешок. — Через пару дней после того, как его принесли сюда, он очнулся ненадолго и пробормотал что-то о том, как пытался всех нас спасти…       — Да это же наглая ложь! — не выдержав, Асакура треснул стиснутым кулаком по татами, вызвав громкий треск дерева под ним. От этого внезапного и резкого звука девушка перед ним вздрогнула и пугливо пискнула, с трудом удержавшись от того, чтобы отлететь от мужа на другой конец комнаты. — Герой, который при мысли о неизбежном проигрыше, едва не покончил с собой! Он даже на поле боя не смел соваться, чертов ублюдок!       Будто почувствовав клокотавшую внутри мужчины ярость, дождь снаружи с силой затарабанил по стенам и крыше поместья. Где-то вдали, казалось, за несколько десятков километров от их прибежища, загрохотал гром, чьи нарастающие звуки заставили юную Такаяму с опасением взглянуть на закрытые сёдзи, впитывающие в себя влагу. Дурное настроение самурая распространялось по комнате подобно темному туману, а молчание, с которым он осмыслял принесенные вести, становилось всё более зловещим.       «Герой. Он — герой. Человек, который от страха сбежал с поля боя, позабыв об умирающих солдатах, — герой», — Асакура, стиснув челюсти, глядел в стену перед собой и раз за разом молча повторял одно и то же слово, разрывающее на части радость победы.       — Что за ублюдок… — фыркнул Кэтсеро через пару минут, с трудом сумев обуздать огонь гнева внутри, и повернулся к сжавшейся рядом жене.       Та продолжала нервно теребить рукава подаренного ей кимоно, а длинные темные волосы скрывали её побледневшие от волнения щеки. С осторожностью и неуверенностью она подняла глаза на мужа и пару раз моргнула, словно желая убедиться, что угроза попасть под горячую руку миновала. При виде этого кроткого взгляда мужчина почувствовал укол совести, боль от которого ярким эхом отдалась в плечо.       Ему стоит быть осторожным со словами. Не только в присутствии Юи, но даже в одиночестве. Уши могут быть повсюду, и меньшее, чего хотел бы Асакура — это быть обвиненным в измене. Нет. На этот раз он никому не даст подобной возможности. Пусть все считают его вернейшим из вассалов, восхваляющим (естественно, только на глазах у публики) своего господина, как истинного героя и победителя. Он и Комацу всё равно будут знать правду, и всякий раз, когда сюзерен будет смотреть на него, старый воин будет читать в его глазах правду.       — А твой дядюшка умеет надувать людей, — уже спокойным голосом заявил Кэтсеро и изобразил на лице хмурую ухмылку. — Хотя ты и так это знаешь.       — Комацу-сан мне не дядя. Он даже моему отцу другом не был, — на этот раз в тоне Юи ему послышалась решимость и обида не меньшая той, что сидела в груди у самого Асакуры. — Я видела его не так часто в нашем доме, но когда он все же нас навещал, всё, чего я по-настоящему желала в те дни, — это чтобы он уехал.       Неприятная мысль протиснулась в его разум, едва натертые рукояткой меча пальцы прикоснулись к мягкой коже на руке девушки, улыбнувшейся и позволившей мужчине обхватить её пальцы. Кэтсеро задумчиво дотронулся до серебряного кольца, наполненного теплом, и нахмурился, не зная, стоит ли озвучивать застрявший в горле вопрос.       — Папа не… «предлагал» меня ему, если вы об этом сейчас думаете, — неожиданно ответила Такаяма на так и не заданный вопрос, отчего Асакура впился в неё глазами и приподнял одну бровь.       — Почему? У Комацу тогда под контролем была внушительная часть западных земель, деньги и слуги. Всё, что было нужно твоему отцу. Почему Акира заключал сделки с чужаками, но не обратился к своему другу? — он знал, что теребит еще не зажившую рану в душе девушки, но чувствовал, что хотел знать правду, какой бы она ни была.       Однако вместо ответа Юи лишь поджала губы и опустила глаза в пол, вслушиваясь в грохочущий ливень и присоединившийся к нему завывающий ветер. Её руку все еще сжимали уверенные пальцы Кэтсеро, который терпеливо вглядывался в красивое, но уставшее лицо, и изучал эмоции, обуревавшие внутри жену. Сведенные брови, чуть нахмуренный тонкий носик, силой сжатые розоватые губы, которым будто было приказано не выдавать тайн. Или не озвучивать вслух то, от чего сердце продолжало болеть.       — Папе было этого мало, — проглотив комок в горле, произнесла, наконец, Такаяма и грустно улыбнулась, подняв блестящие глаза на застывшего на футоне мужа. — С моей помощью он хотел не просто «поправить» свои дела, но и получить нечто большее. Не знаю, что именно, но каждый раз он заверял меня, что благодаря моим стараниям мы «станем выше самого сёгуна».       Не сдержав нахлынувших на неё чувств, Юи прикрыла глаза и тихо всхлипнула, закрывая рот рукой. Асакура в этот момент отвел от неё взгляд и посмотрел на сотрясающиеся от ветра сёдзи, мечтая о том, чтобы их сорвало с рамы вместе со всем, что было в опротивевшим ему доме. Плач девушки был тихим, почти неуловимым, так сильно она прижимала к лицу ладонь, однако для Кэтсеро он звучал как самые громкие в мире рыдания.       «Ибо нет слез отчаяннее, чем слезы, которые пытаешься удержать», — всплыли в памяти слова матери, ушедшей давным-давно, и в тот момент молодой самурай был с ней согласен.       — Акира решился на подобные сделки из-за меня, — нарушил молчание Асакура, предчувствуя, как возненавидит его Юи за откровенность, однако держать в себе эту тайну уже было невозможно. Не тогда, когда она так плакала. Не тогда, когда боль съедала её изнутри.       Он слышал, как девушка медленно затихла и ощутил на себе полный непонимания взгляд. Осторожно, стараясь не разорвать слабые швы еще сильнее, мужчина выпустил пальцы жены из своей руки и выпрямился на мягком футоне, поворачивая лицо к хлопающей глазами Такаяме. Несмотря на усталость, припухшие веки, застывшие на щеках слезинки и искусанные губы, она продолжала завораживать его своей изысканной красотой, которая потрясла Асакуру с самого первого взгляда. Вот почему слова, которые он принялся выдавливать из себя, давались ему с таким трудом:       — Я забрал последнее, что у него оставалось — титул военачальника и должность при Токугаве. Мацуо предложил их мне, устав от самодовольства твоего отца. Он считал, что будучи таким самоуверенным и имея в соратниках Комацу Сэйджи, Акира рано или поздно его предаст, и хотел опередить его, выкинув из замка. Все звания и почести твоего отца передали мне, чтобы я разжег войну на севере, а я, идиот, мечтавший о том, чтобы стащить твоего отца с вершины, и согласился. Так, благодаря мне он остался еще и без работы. Великий самурай в один миг стал воином без хозяина, а его место занял я — тот, кого он ненавидел, наверное, больше всех.       На мгновение Кэтсеро умолк и провел языком по внутренней стороне щеки, размышляя, продолжать ли самоубийственное признание. Он мог остановиться сейчас. Не уничтожать то хорошее, что осталось между ним и Юи. Если вообще еще что-то осталось после убийства служанки.       «Не узнает от меня — однажды ей скажет кто-то другой. И вот тогда она меня действительно не простит», — сказал себе мужчина и чуть поморщился, когда рана в боку в очередной раз заныла.       — Видимо, именно тогда Акира, отчаявшись, решил… продавать твоё тело. Да подороже, чтобы покрыть убытки, которые мы с Токугавой ему нанесли. Что бы там ни думал себе Мацуо, я считаю, что твой отец никогда бы его не предал, если бы Токугава сам не лишил его всех почестей. Так и получилось, что после всего случившегося оскорбленный Такаяма Акира принялся собирать армию, чтобы сместить сёгуна. У него не было денег, не было достаточно союзников, даже в Комацу он был не уверен. Но у него, как я понимаю, была ты, и он решил использовать тебя как наживку.       Юи глядела на него, не двигаясь и не моргая. Мелкая дрожь еле заметно била хрупкие плечи, за которые Асакура и хотел бы её приобнять, но видел, что любые его прикосновения она сейчас отвергнет. Хоть веки и не опускались, но длинные черные ресницы, обрамляющие медового цвета глаза, подрагивали, а по щекам продолжали катиться крошечные слезинки. Были ли они продолжением первого плача или же последствием его слов Кэтсеро не знал, да и боялся узнать.       — Я не знал о том, что твой отец делает с тобой. А если бы знал, то явился бы в ваш дом раньше. Однако у нас с Токугавой был свой план, и мы ему строго следовали.       — План?.. — тут же надрывистым голосом повторила Такаяма и сжала пальцами ткань коричневого одеяния.       Мужчина на футоне глубоко кивнул и бросил краткий взгляд на рану в боку, кровь из которой принялась пропитывать черное кимоно.       — Токугава хотел растоптать Акиру из страха, что однажды он станет претендовать на его трон. Я был не против уничтожить твоего отца. Поэтому мы делали всё, чтобы восстание Такаяма Акиры не увенчалось успехом. Подкупали, лгали, убивали, — Кэтсеро смотрел прямо в широко раскрытые глаза Юи, хрипло произнося каждое слово, которые, видел он, вонзались в сердце жены тысячами кинжалов. — Убили его наследника, чтобы род Такаяма уже не смог восстать.       Упоминание Джуичи вынудило юную девушку отвести взгляд и сделать глубокий вдох. Комната медленно наполнялась запахом дождя и мокрой земли, а молнии и гром быстро приближались к поместью, одиноко стоявшему в поле. Сумерки наступали стремительно, погружая покои Асакуры в еще большую тьму.       — Вы сделали это потому, что ненавидели мою семью? — выговорила Такаяма, не осмеливаясь поднять глаза и вновь посмотреть на мужа. Вместо этого она скользила непонимающим взглядом по отсыревшим от ливня сёдзи и прижимала руки к груди.       — Да. Но не только из-за этого.       — А из-за чего еще тогда? Что еще вам было нужно? Деньги? — в голосе вновь зазвучали слёзы, услышав которые Кэтсеро устало потер виски и пожалел о том, что затеял это признание. Она была явно не готова услышать то, что он на неё вывалил. — Власть? Наши бесплодные земли? Почему вы…       — Ты.       Едва слово сорвалось с языка, как Асакура с силой его прикусил, ощутив в следующую секунду привкус крови во рту. Юи же изумленно замолчала и воззрилась на мужа, не дыша и не шевелясь. Даже слезинки в уголках глаз не смели соскользнуть на вмиг побледневшие щеки. Боль в кровоточащей ране нарастала ежеминутно вместе со слабостью, бороться с которой измученное в битвах тело еще не могло, однако Кэтсеро и не думал звать лекаря. То, что сейчас повисло между ним и Юи, та тишина, то откровение, та боль — он не мог прервать свой рассказ, не объяснившись.       — В тот день, когда ты впервые переступила порог замка сёгуна, судьба твоего отца была решена. Судьба всей твоей семьи. Не мной. Токугавой. Именно в тот вечер он вознамерился прогнать Акиру, — чуть менее решительным тоном продолжил мужчина, на лбу которого начала выступать испарина. Жжение в боку продолжало усиливаться, заставляя его стискивать челюсти и кулаки.       — Из-за… из-за того, что я не поклонилась?       Странно, но на этот раз проскользнувший в её взгляде страх вызвал у него усмешку. Ну что за наивная девочка?       — Конечно, нет. Ты была ни при чем. Акира и твой брат сами виноваты в том, что подлили масла в огонь паранойи Токугавы, — Кэтсеро говорил, взвешивая каждое слово и следя за реакцией Юи. Она не должна была винить себя в произошедшем с её семьей несчастье. — Ты, скорее, стала… «подарком», которым Токугава собирался вознаградить меня. Или кого-нибудь еще, не явись я в тот вечер на праздник.       «Подарком? Скорее уж, приманкой. Токугава знал, как увлечь меня в свою авантюру», — выругался про себя Асакура и приложил руку к ране в боку, с неудовольствием почувствовав, как сильно пропиталась его одежда кровью. Пальцы тут же окрасились в ярко-алый цвет, а перед глазами всё на миг расплылось. Такаяма же вновь отвернулась, осмысляя услышанное. Весть о том, что её сделали разменной монетой не только за её спиной, но и за спиной её собственной семьи, с трудом укладывалась в голове.       — Я была права, — проговорила она спустя минуту, в то время, как Кэтсеро уже с силой зажимал кровоточащую рану. Он старался сохранить спокойное лицо, глядя на жену, но капельки пота, стекающие по лицу, и колотящий тело озноб становилось всё сложнее укрыть от неё. — Вы ужасный эгоист. Вы разрушили мою семью, чтобы получить то, до чего никогда не смогли бы дослужиться сами. Такой человек как вы… Вы были недостойны титула моего отца и, зная это, решились на такую гнусную сделку!       Упрек, брошенный юной девушкой сквозь слёзы, оказался намного больнее, чем огонь в открывшейся ране. Невесело усмехнувшись, Асакура несколько раз кивнул, признавая перед ней свою вину и ничтожность, в то время, как комната начала расплываться перед глазами.       — Мне было плевать на титул Такаямы. На его власть и должность. Дело было не в почестях. Дело было в тебе. Я захотел тебя. И на твоё несчастье, Токугава это понял, — молодой самурай продолжал улыбаться, но с каждой секундой его улыбка превращалась в гримасу боли, которую, он был уверен, Юи не замечает.       Однако он был не прав. Продолжая копошиться в собственных воспоминаниях и оскорбленных чувствах, Такаяма подняла разочарованный взгляд на мужа, с трудом отважившись взглянуть ему в глаза, и обомлела. Бледное, почти белое, покрытое испариной лицо мужчины, который едва сидел на футоне, заставило её кожу покрыться крупными мурашками, а сердце в груди замереть.       — Недоумеваешь, зачем я тебе это рассказал? — со страхом в больших карих глазах Юи наблюдала за тем, как Кэтсеро из последних сил выдавливает на лице кривую усмешку, которая теперь свидетельствовала лишь о невыносимой боли.       Вместо ответа девушка незаметно подвинулась к прикрывшему глаза мужчине и, тяжело дыша, дотронулась до его застывшей в гримасе искаженной щеки. Не ожидавший столь осторожного прикосновения Асакура вздрогнул и, превозмогая слабость, перехватил тонкое запястье, от которого исходил жар. Или же это ему было уже настолько холодно, что теплая кожа Юи казалась ему огнём? Открыть глаза он был уже не в силах, равно как и выпустить руку, спасавшую его от нестерпимого холода.       — Вам нужен лекарь, — голос Такаямы заметно дрожал от, Кэтсеро был уверен, злости на него. — Остальное сейчас не важно.       — Нет, только это сейчас и важно, — хриплый голос мужчины был едва слышен за яростными звуками дождя и ветра. Чуть приподняв тяжелые веки, самурай посмотрел на взволнованное и заплаканное лицо жены, чья рука по-прежнему, по его воле, согревала его ледяную щеку. — Ты должна знать всю правду. Обо мне, о своём отце, о брате, о Токугаве, о Комацу… Обо всех.       — Зачем? — на это раз Юи попыталась вырвать руку из его отнюдь не сильной хватки, но охнула, когда Асакура, собрав последние силы, сжал тонкое запястье, не позволив ей вырваться. Он не хотел уходить во тьму бессознания, не закончив разговор. — Зачем мне знать весь этот ужас? Всё, что творили за моей спиной мои родители и вы… Я не хочу этого знать. Это слишком больно.       — Затем, что ты не должна сомневаться во мне. Скоро всё изменится. Всё. Мир станет другим. Одна проблема решена, но на смену ей придут сотни других, — в глазах напротив, видел Кэтсеро, зародилось непонимание, которое теперь кружило в мыслях молоденькой девушки напару со страхом. Мысли же самого мужчины начали ускользать от него, как и помутившееся сознание. — Верь только мне. Не своей матери, не Комацу, не Камэ, а мне.       — Я не понимаю, что вы имеете в виду, — замотала головой Такаяма и сделала очередную попытку освободить запястье.       На этот раз, пальцы Асакуры разжались с поразительной легкостью, подсказав Юи, что у него больше не осталось сил. Вновь тихонько всхлипнув, она придвинулась еще ближе к теряющему сознание мужу и отодвинула краешек одеяла. Увидев, как по белой постели растекается алое пятно, девушка громко охнула и, не успев опомниться, слетела с места и подбежала к запертым сёдзи. Те отворились со скрипом и глухом стуком, когда Такаяма с силой распахнула их и выбежала в коридор.       Её крик, отчаянный, наполненный ужасом разразил царившую в поместье тишину, прорываясь даже сквозь плотную тьму, окутавшую мысли молодого самурая, обессиленно сползшего на на пол. Сквозь небольшой зазор в прикрытых веках, он видел, но не осознавал, как сверкают молнии, освещая утонувшую в ночном сумраке спальню; как медленно вытекающую из его тела кровь поглощают тростниковые татами; как его собственные изрезанные пальцы скребут деревянный пол, оставляя на нём неглубокие царапины. Тело больше не болело. Раны продолжали изливать из себя густую темную жидкость, но боли больше не было, отчего Асакура облегченно улыбнулся. Хватит на сегодня боли.       — Пожалуйста, помогите ему! — взволнованный голос Юи и последовавший за ним топот, как показалось медленно умирающему Кэтсеро, дюжины человек, разорвали умиротворяющую тишину, которая так упорно звала раненого воина к себе. — Прошу вас, сделайте что-нибудь.       «Да, сделайте», — согласился про себя мужчина, почувствовав, как несколько пар рук схватили его и уложили на лопатки, что-то обеспокоенно бормоча. — «Например, оставьте меня в покое».       Однако небывалое чувство легкости, которое он испытал на краткое мгновение, тут же испарилось, когда грубые, обжигающе-горячие пальцы впились в открывшиеся раны, заставив Асакуру громко взвыть. Он чувствовал шевеление внутри этих сам ран, словно кто-то копошился в них, но сил оттолкнуть человека, разрывающего остатки его швов, давным-давно не было, а потому ему не оставалось ничего, кроме как покорно лежать и ощущать дикую боль, уничтожающую не только его внутренности, но и память.       Он больше не помнил, кто он есть и где находится, весь мир вокруг состоял из адской боли, вынуждающей тело содрогаться, а глотку раздираться от рычания. Казалось, это длится вечно. Тьма и боль. Боль и тьма. Его собственный дикий крик. Чьи-то чужие голоса и обжигающая жидкость, которой поливали разодранные раны и от которой вены на его лбу и шее вздувались. Он был на грани. Грани чего? Смерти? Если так, то лучше смерть, чем этот нескончаемый ад. Смерть хотя бы приносит умиротворение.       Чей-то хорошо знакомый ему голос что-то бормотал почти рядом с его ухом, но мужчина не понимал слов, только ощущал отчаяние, исходившее от девушки, которая о чем-то молила. Богов? Его? Людей, которые разрывали тело на части? Отчего-то этот голос приносил еще больше мучений, чем раны и люди, копошившиеся в них. Тьма же окутывала все сильнее, и сопротивляться ей не было уже ни сил, ни желания. Там в темноте не будет ни боли, ни мучений, ни сомнений. Там — спасенье. Там — смерть.       Незнакомая доселе пустота накрыла его, не успел молодой воин испугаться или засомневаться, и спустя секунду все звуки вокруг него, равно как и он сам, погасли.

***

      Весть о том, что Асакура Кэтсеро едва не умер прошлой ночью, быстро разнеслась по огромному поместью, заставив обитателей дома ощутить неуверенность в будущем, о котором они уже принялись было мечтать. Комацу Сэйджи и его вассал были теми, кого самураи, бившиеся на их стороне, видели в качестве властителей нового мира, который те собирались построить. Однако суровое осознание того, что и они смертны, ухудшило настроение воинов.       С не менее дурными предчувствиями жила эти дни и Камэ, заботливо ухаживающая за пострадавшими практически в одиночестве. Всего два лекаря, да одна прислуга на три сотни раненых солдата - разве же этого достаточно? Но помощи ждать было неоткуда, так что измученная войной женщина послушно исполняла приказы лекарей, обмывая, зашивая и обрабатывая плохо заживающие раны самураев.       С неохотой прислуге помогала и Аска, от безысходности отодвинувшая на задний план своё презрение к служанке и гордость, чему сама Камэ была благодарна. Навыки молчаливой женщины оказались весьма кстати: как жена самурая, Такаяма-старшая умела ухаживать за больными, но делала это только после основательных просьб прислуги и лекарей, не справляющихся с толпой воинов. Однако и у неё были свои требования — Аска наотрез отказывалась помогать Комацу Сэйджи и своему зятю, чем несказанно огорчала не только Камэ, но и расстроенную состоянием мужа Юи.       Молодая девушка уже больше суток не отходила от постели Асакуры и отвлекалась только на кормление маленького Кичиро, которого несколько раз в день приносила ей служанка. Юи было сложно ухаживать и за малышом, и за едва не умершим от кровопотери мужем, поэтому Камэ разделила эту обязанность с Аской, за что ставшая ей родной госпожа извинялась и благодарила служанку по десять раз на дню. Наследник клана Асакура, которому едва исполнилось пять месяцев был, пожалуй, самым здоровым и бодрым во всём поместье, благодаря чему почти непрерывно плакал, стоило Юи отнять его от груди. Камэ жалела малыша, который в таком юном возрасте успел испытать слишком многое. Думая о несчастном ребенке, ставшим разменной монетой в конфликте взрослых мужчин, прислуга качала головой и спешно шагала из одного конца дома в другой — туда, где находились покои хозяина поместья.       Коридор был абсолютно пуст: все обитатели залечивали свои раны в комнатах, лежа по десять, а то и двадцать человек в спальне. Сколь бы велико ни было родовое гнездо Комацу, вместить всех солдат оно было не в силах, а потому большая часть людей цеплялась за жизнь в поле, где служанка и прочно стоявшие на ногах приспешники нового режима обустроили полевой лагерь. Носиться по столь обширной территории весь день было не просто утомительно, а изнурительно, но женщина знала, что если она не поможет пострадавшим воинам, те просто-напросто умрут.       До произошедшего с мужем Юи старалась помогать ей во всех заботах, но едва не случившееся несчастье выбило её из колеи, и теперь девушка боялась отойти от Асакуры хотя бы на минуту. Камэ же понимающе кивала и утешала её, про себя продолжая удивляться их странным отношениям. Ей пришлось узнать и почувствовать на себе, насколько Асакура Кэтсеро жестокий и властный человек, и она несколько беспокоилась о том, что однажды эта жестокость может очень больно ударить и по её госпоже. Особенно если учесть сомнения, с которыми Юи жила в сердце с самой свадьбы.       «Нет, перестань выдумывать всякое и привлекать беду», — принялась ругать себя женщина в сером, бесцветном кимоно, шагая по залитому лунным светом коридору. — «Кэтсеро относится к Юи совсем не так, как Комацу относился к Мэйко!»       Она говорила себе так, убеждая, но настоящей уверенности в искренности Асакуры по отношению к девушке, ставшей ей почти что дочерью, не было. Самое сложное было еще впереди. Власть меняет людей, заставляет почувствовать себя безнаказанными. А уж борьба за власть, которая грянет в ближайшем будущем, и вовсе превращает людей в монстров. По крайней мере, Комацу Сэйджи превратился в него давным-давно.       Хозяйские покои, которые она навещала уже почти тридцать лет, тонули в вечерних сумерках, и чтобы разогнать их, женщина спешно зажгла четыре масляные лампы, стоявшие в разных углах спальни. Позолоченные вазы, ширмы и сундуки, которыми была заполнена залитая теплым светом комната, больше не поражали её воображение, как это было, когда она была еще молода. Теперь же эти предметы интерьера, повидавшие и счастливые и трагичные моменты жизни Комацу, не выражали ничего, кроме тоски, в которой долгие годы жил их хозяин.       Сам седоволосый самурай, а теперь уже почти сёгун, лежал на мягком толстом футоне под легким покрывалом, которое скрывало его израненный торс и ноги. Восемь стрел, которые лекари вытащили из тела Сэйджи, лишь чудом не задели важные органы: какие-то пробили только мягкие ткани, какие-то прошли в сантиметре от крупных артерий и органов, так что прогнозы на выздоровление будущего правителя страны были хорошими.       С осторожностью отбросив с его туловища покрывало, Камэ вздохнула от облегчения, увидев, что раны не загноились и не закровоточили, и принялась бережно удалять со швов бинты. Сняв короткие лоскутки, верная служанка промыла глубокие и не очень раны, нанесла на них ярко пахнущую мазь и, слегка подув на каждую рану, закрыла их свежими лоскутами, про себя помолившись, чтобы старый мужчина поскорее поправился.       Она не испытывала к нему ненависти. Да и за что было его ненавидеть? Он — воин, она — служанка, им никогда не было суждено быть вместе. А их ребёнок… Камэ сглотнула, вспомнив на мгновение крошечное бледное тельце на своих руках, и поджала губы, спеша совладать с эмоциями. Двадцать лет — достаточный срок, чтобы оплакать дитя. Так она думала, но сердце стонало и ныло так же, как и в день смерти дочери.       — Девочки — не более чем перевод ресурсов, тем более незаконнорожденные — презрительно выплюнул ей в лицо Сэйджи, спустя несколько дней после того, как Камэ, родив, пришла к мужчине, чтобы просить его дать девочке имя клана Комацу. — Как ты вообще посмела явиться ко мне с подобной просьбой?       — Но ведь это и ваш ребенок тоже, господин, — спорила она тогда с ним, не боясь его гнева: имя Комацу могло открыть малышке дорогу в светлое будущее, а потому отступать Камэ не собиралась.       — Нет. Это не мой ребенок. До тех пор, пока у неё нет моего имени — она не моя дочь. И никогда ей не станет, — Сэйджи поставил в споре с женщиной жирную точку, заставив её выбежать из тех же самых покоев, в которых служанка спустя двадцать лет ухаживала за его израненым телом.       «Разве имеет это теперь значение?» — тяжело вздохнула Камэ, собирая старые бинты и лекарства в корзинку. Даже если бы её хозяин был добрее к маленькой девочке, в которой текла его кровь, та бы всё равно умерла. И это тоже было бы только её виной. Покрытые морщинами руки с аккуратными тонкими ногтями на мгновение замерли над корзиной, а в уголках давно потухших глаз женщины появились слёзы. Как ей стало бы легко, если бы она смогла возненавидеть Комацу! Если бы сумела переложить на него ответственность за случившееся с девочкой, которой даже не успели дать имя. Но виноват он был лишь в том, что отказался её принять, не более того.       Чувствуя, что начинает задыхаться в покоях господина, Камэ неуверенно поднялась на дрожащих от усталости ногах и поспешила выйти в коридор. По-прежнему тихий и холодный, он внушал женщине большее спокойствие, чем залитая светом и наполненная теплом спальня человека, которого она, по собственной глупости, всё еще любила. Желая удалиться от него поскорее, служанка быстро зашагала по деревянному полу, с трудом удерживая в руках плетеную корзинку: лекарства необходимо было отнести больным в полевом лагере.       Усталость и душевное волнение начали потихоньку брать верх, отчего сама Камэ почувствовала головокружение. То и дело спотыкаясь о подол своего серого кимоно, она, с трудом преодолевая себя, вышла на заднее крыльцо поместья и оглядела широкое поле, ограниченное лишь границей леса, на котором раскинулись более сотни палаток с ранеными самураями. В отличие от дома, полевой лагерь был наполнен разными звуками: кто-то из воинов стонал от мучений, другие, поздоровее, смеялись, играя друг с другом в сёги, а некоторые просто перешептывались, обсуждая пережитую войну.       Так же как и звуками лагерь был наполнен запахами, в которых, впрочем, не было ничего приятного. Запахи немытого тела и гниения плоти стояли вокруг поместья Комацу плотным облаком, к которому сама Камэ довольно быстро привыкала и перестала его ощущать спустя несколько минут. Однако Аска, чьё обоняние было острее, не выдерживала нахождение на улице и, не успев толком никому помочь, довольно быстро удалялась обратно в дом, наполненный запахами благовоний. С улыбкой припоминая реакцию самоуверенной женщины, служанка тихо посмеялась про себя и спустилась с крыльца.       Корзина с лекарствами и использованными бинтами, которые надлежало сжечь в том же костре, что и умерших, была передана главному лекарю, спешно подбежавшему к ней. С огорчением Камэ заметила черные круги, залегшие под его глазами, и пятна пота и крови на его темно-сером одеянии.       — Сегодня еще двадцать человек умерло, — сообщил он грустную весть весьма холодным тоном, отчего сердце в груди женщины пропустило один удар. — Заражение, черт его подери…       — Но ведь мы дезинфицируем каждую рану и закрываем её бинтом, как же так? — удивилась она, начиная чувствовать, как опускаются руки. Воины гибли сотнями каждый день, несмотря на их усилия.       — Мечи, стрелы, грязь на поле битвы — они могли быть заражены еще там, — вздохнул мужчина, чьи седые виски стремительно лысели. — К тому же здесь раненые соседствуют с трупами. Нужно поскорее их сжечь, чтобы инфекция не распространялась еще сильнее.       — Я спрошу у хозяев, — кивнула Камэ, имея в виду сыновей Комацу Сэйджи, отлеживающихся где-то в глубине их родового гнезда. Они пострадали чуть меньше, чем их отец, и были в состоянии отдавать приказы.       — Да поскорее, — отбросив в сторону испачканный кровью лоскут ткани, которым он вытирал покрытые морщинами руки, лекарь решительной, хоть и усталой походкой двинулся обратно в лагерь.       Седоволосая женщина посмотрела ему вслед с сочувствием и хотела было уже вернуться назад в дом, чтобы выполнить поручение и навестить сыновей Сэйджи, но резко застыла на месте, приметив у одной из палаток неподалеку от дома хорошо знакомую хрупкую фигуру.       — О боги, что она здесь делает? — пробормотала Камэ и поспешила обратно в заставленный палатками лагерь.       Асакура Юи, которой надлежало находиться подле мужа, едва выжившего прошлой ночью, медленно перемещалась от одной палатки к другой в сопровождении второго лекаря, выслушивая его указания. За несколько минут, в течение которых усталая служанка пробиралась к ней сквозь стонущую толпу, юная девушка успела собрать в переполненную корзину грязные бинты и окровавленную одежду умерших. В отличие от брезгливой матери, чья нога не ступала на улицу, юная Такаяма выполняла поручения с непроницаемым лицом и иногда даже отвечала улыбкой на благодарность воинов.       — Юи-сама! — окликнула её седоволосая служанка, оказавшись в двух метрах от своей госпожи, которая, заслышав её голос, испуганно оглянулась. — Юи-сама, что вы здесь делаете?       Девушка в темно-коричневом кимоно и с забранными наверх волосами замерла на месте и крепко прижала к себе загруженную корзину, а на красивое лицо упала тень волнения. Она знала, что ей нельзя появляться в подобном месте.       — Решила немного помочь, — коротко ответила Такаяма и пожала плечами, отчего брови прислуги взлетели вверх.       — Но госпожа, вам нельзя здесь находиться, вы же знаете. Ни ваша матушка, ни господин Асакура этого не одобрят, — быстро заговорила Камэ, волнуясь не столько за реакцию Кэтсеро, который находился без сознания, сколько за Аску, щепетильно относящуюся к строгому следованию этикету.       К своему удивлению, женщина заметила, как при упоминании имён родных, Юи слабо нахмурилась и сделала шаг назад от служанки:       — Матушка даже не выходит сюда, а Асакура-сан… — на мгновение девушка запнулась и опустила глаза в бурую землю. — С ним сейчас лекарь, а мне нужно было немного отвлечься.       — На умирающих солдат? — с сомнением спросила Камэ и поджала губы, когда дочь самурая двинулась к следующей палатке, не удосужившись ответить женщине. — Госпожа!       Однако Юи лишь замотала головой, показывая, что не может (или не хочет?) сейчас разговаривать и принялась поднимать с земли новую порцию окровавленных бинтов.       — Юи-сама, не думаю, что это хорошая идея. Вам не стоит здесь находиться, — упрямо последовала за ней прислуга, недоумевая, что творится с её госпожой. — Здесь полно грязи, вы можете заразиться. Посмотрите на свою одежду!       Камэ с искренним сожалением смотрела на подаренное ей кимоно, покрытое пятнами засохшей крови и грязи. Оно не было изысканным или дорогим, но очень шло юной госпоже, теперь же с ним нельзя было сделать ничего, кроме как добавить к куче вещей на сожжение. Однако несмотря на призывы седоволосой женщины, Такаяма продолжала молча прибираться между палатками в то время, как гнилой смрад начинал усиливаться: они подходили всё ближе к месту, куда складывались умершие.       — Госпожа, да что с вами?! Почему вы ведете себя так безрассудно?       Волнение в её груди становилось тем сильнее, чем равнодушнее вела себя девушка. Она занималась своими делами и совершенно игнорировала свою служанку, которая изо всех сил пыталась образумить её. «Что-то случилось, раз она так себя ведёт», — поняла женщина, припоминая, что Юи закрылась с прошлой ночи, когда Асакура Кэтсеро оказался на грани жизни и смерти. Тогда она посчитала поведение госпожи шоком, вызванным внезапным ухудшением состояния мужа, но теперь начала сомневаться этом.       Когда же прибиравшаяся Такаяма оказалась в опасной для её здоровья близости к поваленным за самодельным забором телам, Камэ не выдержала и вопреки всем правилам схватила девушку за локоть в попытке остановить её:       — Юи-сама! Если вы сейчас же не начнете вести себя более благоразумно, я немедленно сообщу обо всем госпоже Аске и господину Иошито!       — Что ж, можете сообщить им прямо сейчас, — ответила застывшая на месте дочь самурая, бросив на прислугу взгляд, полный боли и обиды, которые, знала Камэ, предназначались отнюдь не ей. — Я всё равно не уйду отсюда.       «Что-то произошло… Между ней и Аской или же между ней и господином?» — последнее ранило женщину особенно сильно, ведь еще полчаса назад она размышляла об искренности Асакуры и сравнивала его с Комацу. Подобный потерянный и потухший взгляд она не раз видела у почившей Мэйко.       — Боги… — вздохнула Камэ и слегка потянула девушку за локоть, когда та закусила нижнюю губу, чтобы совладать с чувствами. — Юи-сама, прошу вас, давайте вернёмся в дом. Там я вас отмою и дам чистую одежду, чтобы вы не заболели. Сделайте это хотя бы ради маленького господина.       К облегчению седоволосой служанки при упоминании сына Такаяма-младшая чуть оттаяла и посмотрела на возвышающийся над лагерем дом.       — Вам нельзя здесь быть, поймите. Дело не только в этикете, но и в вашем здоровье и в здоровье Кичиро, ведь вы его всё еще кормите, — нащупав «рычаг давления» на госпожу, Камэ не без укола совести принялась использовать аргумент в виде маленького ребенка. — Совсем скоро его нужно кормить, а вы вся в грязи и в чужой крови. Прошу, будьте благоразумны.       Она видела, как Юи заколебалась на месте, делая внутри себя выбор между полем, на котором умирали люди, и малышом, за которого она несла куда большую ответственность. В конце концов, после короткого размышления, Такаяма согласно кивнула и на радость выдохнувшей Камэ отдала корзину с одеждой и бинтами лекарю. Тот, судя по его обескураженному виду, с облегчением встретил решение юной госпожи вернуться в дом: он не был уверен в том, как воспримет её семья подобное самоволие, и не хотел отвечать за её безрассудство собственной головой.       — Пойдёмте скорее, — взяв девушку за запястье, служанка спешно потянула её обратно в поместье.       Камэ молилась о том, чтобы они никого не встретили на пути к дому, однако почти у самого крыльца их перехватил молодой самурай, в котором женщина, несмотря на вечерние сумерки, тут же узнала Иошито. Тот хмуро, почти как его брат, посмотрел на прислугу и невестку и преградил им путь.       — Какого черта ты здесь делаешь? — грубо спросил Асакура-младший, обращаясь только к Юи.       Глядя на его острое лицо, Камэ почувствовала лёгкий страх, вспомнив, как оба брата еще недавно допрашивали её в маленькой темной комнатушке.       — Я хотела помочь раненым, — кротко ответила Такаяма, по-видимому, ощущавшая тот же страх, что и державшая её за руку служанка.       — Вот я и спрашиваю, какого черта? — несколько повысил голос Иошито и сделал два шага к девушке. — Твоё место сейчас рядом с Кэтсеро, а не в этой… выгребной яме. Ты совсем из ума выжила?       — За господином сейчас ухаживает лекарь, а я хотела…       — Помочь раненым, я понял, — отмахнулся от её слов молодой воин, отчего Юи поджала губы и нахмурилась. — Но тебе не кажется, что лекарь больше нужен здесь, а не возле Кэтсеро, в то время как от тебя тут вообще никакой пользы?       Наблюдая за ними со стороны, служанка увидела, как глаза юной девушки зажглись обидой, а щеки порозовели — то ли от того, что её пытались застыдить, то ли от того, что она сама рассердилась.       — Можно подумать, Кэтсеро я принесу больше пользы! Я не его собственность, и не обязана сидеть сутки напролет возле него, когда есть множество других людей, которым нужна помощь! — не сдержавшись, выпалила Такаяма, отчего глаза Камэ шокировано округлились, а рот приоткрылся в немой попытке остановить госпожу.       Иошито же изумленно приподнял бровь, услышав дерзкую речь невестки, и сделал еще один шаг к ней, угрожающе поднеся указательный палец к её лицу:       — Вообще-то, дорогая моя невестка, ты именно что собственность, у которой есть своё место. Стоит напомнить тебе, где оно? Рядом с моим братом, который чуть не умер, спасая тебя.       — Я об этом его не просила! — не удержалась от ответа оскорбившаяся Юи, отчего служанка на этот раз громко охнула и с силой сжала руку девушки, прося её замолчать. — Ни о спасении, ни о замужестве. Ни о чем!       — Ты совсем обнаглела?! — оглушительно взревел Иошито и схватил невестку за ворот грязного кимоно. — Разум потеряла? Как ты смеешь говорить такое, дрянь? Хочешь, чтобы тебя плетьми избили за неуважение?       Грозный голос Асакуры-младшего заглушил даже царящий в лагере гвалт, заставил всех, кто был поблизости, умолкнуть и обратить своё внимание на Иошито и почти что плачущую рядом с ним девушку. Камэ с ужасом смотрела на разъяренное и раскрасневшееся лицо самурая, который, казалось, был готов ударить Такаяму. В то время, как сама Юи теперь казалась еще более разбитой, а её резкие и несправедливые слова убедили прислугу в том, что причиной расстройства госпожи была именно произошедшая незадолго до несчастья ссора с Асакурой-старшим.       — Асакура-сама, — решила всё же вмешаться седоволосая женщина, знавшая, что за подобное может быть жестоко наказана. Полный гнева взгляд Иошито теперь был направлен на Камэ. — Простите мою госпожу. Она просто очень расстроена всем, что случилось, и не всегда понимает, что говорит. У неё шок…       — У неё еще больший шок случится, когда мой брат узнает о её дерзости! Заявить такое… Да за подобные слова даже Кэтсеро отвесил бы ей затрещину!       — Не беспокойтесь, ваш брат знает более действенные способы сделать мне больно, — на этот раз на щеках Юи появились горячие, полные обиды и непонятной Камэ злости. — Он совершенствуется в этом каждый божий день, как и вся ваша семейка!..       — Лучше замолкни, иначе я тебя просто убью, — понизил голос Иошито и сжал воротник девичьего кимоно с такой силой, что Камэ не осмелилась бы усомниться в его угрозе.       Судя по тому, как сжались побледневшие губы Такаямы, она тоже была уверена в том, что молодой самурай слов на ветер не бросает.       — Асакура-сама, позвольте мне проводить госпожу в дом. Она неважно себя чувствует, как вы видите, и совсем не контролирует себя.       — Я обязательно доложу о твоём поведении моему брату. Слышишь? — бормотал Асакура-младший, глядя прямо в наполненные болью глаза невестки. — Я не знаю, что между вами произошло, но ты не имеешь никакого права так неуважительно отзываться о нем. Он спас тебя. Не единожды. Перессорился со всей семьей, желая привести в наш дом. Так что знаешь, Юи, когда в следующий раз вздумаешь открыть свой рот, чтобы оскорбить нашу семью или Кэтсеро, вспомни, где бы ты была без него. Напомнить?       Женщина видела, как юная девушка испуганно сглотнула в то время, как волна дрожи прокатилась по её телу.       — Трахалась бы за еду в каком-нибудь дешевом публичном доме, куда твой отец с радостью определил бы тебя за мешочек золотых монет, — закончил Иошито, от слов которого Камэ непонимающе нахмурилась и посмотрела на Такаяму.       Та была на грани и с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться прямо на глазах Асакуры-младшего, который резко выпустил её ворот из пальцев и, переведя взгляд холодных черных глаз на служанку, произнес:       — Уведи её с глаз моих, и пусть даже носа из дома не высовывает. Увижу здесь — спрошу с тебя в первую очередь.       Всё еще думая об услышанном, оглушенная жуткими мыслями Камэ глубоко поклонилась удаляющемуся Иошито и, сжав руку юной девушки, поспешила в дом.

***

      Большая ванная комната, расположенная на западном крыле поместья Комацу, была наполнена густым паром. Царившая внутри темнота слегка разбавлялась теплым светом масляной лампы, которая превращала ночную тьму в полумрак. Офуро, в котором грелась юная девушка, было до краев заполнено горячей водой. Та обжигала кожу, заставляла её краснеть и размягчаться, но Такаяма Юи послушно сидела в излишне горячей ванне, пытаясь наказать себя. Она чувствовала стыд за все грубые слова, высказанные в лицо Иошито, и за то, как некрасиво повела себя с Камэ, которая заботливо помогла ей отмыться от грязи.       Юи не хотела никого обижать или злить. Не хотела говорить то, что в порыве эмоций сорвалось у неё с языка. Иошито был прав: осмелься она сказать подобное Кэтсеро, он бы не стал сдерживать себя и ударил бы её. И был бы абсолютно прав. Или, что еще хуже, не отвесил бы ей звонкую пощечину, которую она заслужила, а просто посмотрел бы, как на чужую, и прошел мимо. Впрочем, всё это еще может произойти, если Иошито расскажет о её поведении старшему брату.       Предчувствуя грядущий скандал, Такаяма тихонько всхлипнула и опустилась еще ниже в горячую воду, позволив ей обжечь плечи и ключицы. Ну почему она такая глупая? Почему не могла просто промолчать и послушно вернуться в дом? Зачем вступила в спор с Иошито, прекрасно зная, что она проиграет в нём? Зачем сказала такие несправедливые слова о человеке, который не один раз отводил от неё угрозу?       «Потому что мне стало слишком больно», — ответила она сама себе, чувствуя, как все еще ноет сердце после признания Кэтсеро. Правда о том, что все неудачи, постигшие её семью, были делом рук человека, которому она принадлежала душой и телом, перевернули всё внутри неё. Осознание того, насколько нечестно и неуважительно повел себя Асакура в попытке получить желаемое, приходило медленно, но в конце концов настигло её в полевом лагере.       Кэтсеро не имел права добиваться её таким образом. Он не должен был так подло топтать всё, чего клан Такаяма достиг за сотни лет своего существования. Его зависть Акире, ненависть к нему и презрение, которое общество испытывало к семье Асакура, — всё это толкнуло его на то, чтобы силой отнять желаемое. То, что ему никогда не принадлежало и не могло принадлежать.       «Ты — собственность, у которой есть своё место!» — вспомнила Юи оскорбившие её слова Иошито.       «Твоя жизнь принадлежит мне!» — всплыли в памяти и слова самого Кэтсеро.       «Да, вот только, принадлежу я вам лишь потому, что вы всех обманули», — отвечала им в своей голове девушка, понимая, что никогда не осмелится произнести подобное вслух. Как бы несправедливо не обошлись с её семьей, ей досталось меньшее из зол, и за это она должна быть хотя бы немного благодарна мужу и всей его родне.       — Госпожа, я принесла вам чистое белье, — заботливый женский голос вдруг раздался в наполненной ночной тишиной ванной комнате, отчего Юи, по подбородок погруженная в горячую воду, вздрогнула, вызвав громкий всплеск.       Камэ короткими, но быстрыми шажками пересекла широкую ванную комнату и, не замечая обеспокоенный взгляд госпожи, положила свежий дзюбан и теплую накидку-хаори на полочку возле офуро. Даже в полумраке Такаяма видела, как побледнело от усталости лицо служанки и с какой дрожью в руках она укладывает её испачканную одежду в корзину с бельём.       — Ох, как жаль, такое красивое кимоно, — причитала женщина, покачивая головой, отчего Юи залилась румянцем.       — Простите, пожалуйста, — пробормотала юная девушка, чувствуя вину еще и за то, с каким неуважением отнеслась к ценному подарку. — Я могу попробовать его отстирать, если позволите.       Вместо ответа, Камэ изумленно взглянула на глядевшую на неё из ванны Такаяму и не то оскорбленно, не то позабавленно пискнула.       — При всем моём уважении, госпожа, вы говорите какие-то несусветные глупости. Да если ваша матушка или Асакура-сама увидят вас за подобной работой, они не только меня, но и вас высекут плетьми, — произнесла, наконец, женщина строгим голосом, от которого Юи стало еще неудобнее. — Вы меня удивляете, госпожа.       «Я сама себя удивляю», — с сожалением признала дочь самурая и опустила глаза в воду, на поверхности которой бегали огоньки — отражение света, исходившего от масляной лампы. Сидя под водой, Такаяма чувствовала, как та щиплет заживающие царапины и ссадины, и надеялась, что на теле не останется ни одного шрама, который мог бы напомнить о пережитом кошмаре. Однако тонкая бурая полоска, выступающая прямо под ключицей, заставляла девушку усомниться в том, что она сумеет всё забыть.       — Перед тем, как прийти к вам, я заглянула в покои господина Асакуры, — сказала Камэ, остановившись напротив расстроенной госпожи в полуметре от офуро. При упоминании мужа Юи оторвала взгляд от бегающих по воде огоньков и с надеждой посмотрела на служанку. — Он еще слаб, но уже пришел в себя. Пока что ему запрещено вставать с постели, но лекарь считает, что через недельку он окрепнет.       — Чтобы побить меня плетьми за всё, что я наговорила его брату, — пробурчала Такаяма, радуясь, однако, тому, что мужчина очнулся.       Сидя возле его постели на протяжении суток, она неоднократно представляла, что будет, если он так и не сумеет прийти в себя. Подобные мысли разбивали ей сердце, ничуть не меньше, чего его признание.       — Уверена, ничего такого не будет, — успокаивающим голосом произнесла прислуга и осмелилась подойти чуть ближе к госпоже. Судя по тому, как блестели и бегали её глаза, Юи поняла, что женщину мучает что-то, о чем спросить она не решается. — Господин Асакура сильно вас любит, так что не станет наказывать за то, что было сказано в порыве эмоций.       — Даже если и любит, мои слова были непростительны, — девушка в офуро обняла себя за плечи и прислонила колени к груди, испытывая желание отправиться в покои мужа и извиниться прежде, чем его брат доложит о её обвинениях в адрес семьи.       — Вы говорили то, что чувствовали в тот момент. Это не значит, что вы на самом деле так считаете, так что не корите себя. Я уверена, что Асакура-сама всё поймет.       Прислушиваясь к тихому, успокаивающему голосу Камэ, Такаяма ощутила, как внутри загорается огонёк надежды. Ведь это правда — она не считала истиной всё то, что наговорила Иошито. Все её слова были мимолётными эмоциями, сгоревшими в тот же миг, как сорвались с языка. Ей захотелось ранить кого-нибудь так же сильно, как ранили её саму, но едва она это сделала, как душа заныла еще громче от стыда и несправедливости.       — Госпожа, могу я задать вам вопрос? — спустя несколько минут усыпляющей тишины проговорила Камэ, отчего всё внутри юной девушки сжалось. Она догадывалась, о чем её хотят спросить, но отвечать была вовсе не готова. — Если мой вопрос покажется вам слишком дерзким, так и скажите, однако я не могу стоять в стороне, глядя, как ваше сердце разбивается на части. Поэтому… я прошу у вас разрешения.       В горле Юи застрял ком, и она поспешила отвести глаза от взволнованной собственной наглостью служанки. Делиться с кем-либо еще своим прошлым она не хотела, боялась, что её будут осуждать и попрекать, как это сделал Иошито. Однако Камэ всегда относилась к ней с такой заботой и любовью, что и без того тревожное сердце дрогнуло. В конце концов, служанка доверила ей свою тайну — рассказала об отношениях с Комацу Сэйджи и об их умершей дочери… Разве имеет она после этого право держаться за свой секрет?       Подумав пару минут, Такаяма вновь перевела взгляд на женщину и утвердительно кивнула, в то время, как всё её тело напряглось в горячей воде.       — В вашей семье… плохо обращались с вами? — дрожащим голосом спросила Камэ, на лице которой не отображалось ничего, кроме искреннего беспокойства.       Сидя обнаженной в офуро, в котором невозможно было скрыть ничего, даже малейшие царапинки, Юи почувствовала себя беззащитной. Для того, чтобы ответить на вопрос, ей нужно было вспомнить всю боль и страх, которые она пережила в родном доме. Обращались ли с ней плохо? Родители растили её, кормили, одевали, заботились, любили. По-своему, но всё-таки любили. Да, они были излишне строги и запрещали ей каждую мелочь, но разве они делали это не из любви?       Закусив нижнюю губу, Такаяма вспомнила, как еще недавно, смеясь, бегала по узкой улочке в деревне, сталкиваясь с прохожими, неодобрительно цокающими языками вслед, в то время, как наблюдающий за ней с усмешкой Асакура Кэтсеро следовал позади. В тот день она чувствовала себя такой счастливой, какой не была еще никогда в жизни. Свобода, которую она внезапно получила, выйдя замуж, заставила её по-другому взглянуть на своё прошлое.       — Мой отец был очень строгим. Да и мама тоже… Но отец особенно. Мне было запрещено практически всё, за исключением уроков музыки и поэзии, — с осторожностью ответила Юи, не желая оскорбить память человека, благодаря которому она родилась. — Я должна была помочь ему… еще больше прославить нашу семью, так что ко мне и к моему поведению предъявляли очень высокие требования.       — Я помню вашего отца, госпожа, — согласно закивала служанка, отчего Юи слабо улыбнулась и чуть расслабилась. — Он был очень, очень властным человеком. Еще более властным, чем господин Комацу, хотя, казалось бы, куда уж больше?       Тихий девичий смех залил ванную комнату одновременно с плеском теперь уже тёплой воды. Смута в душе юной Такаямы на миг отступила, подарив девушке теплое чувство принятия.       — Вы были совсем крохой, когда ваша семья приезжала сюда, но уже тогда Такаяма-сама демонстрировал свою строгость к вам. Помню, я еще удивлялась, как можно быть таким суровым с такой очаровательной малышкой? — продолжала Камэ, от слов которой улыбка на губах дочери самурая становилась всё шире. — Ваш отец предъявлял высокие требования ко всем, кто его окружал.       — Это правда, — согласилась Юи, которой показалось, будто её, разбитую и растоптанную, внезапно обняли за плечи. Понимание служанки отозвалось в её сердце благодарностью. — И со временем он стал только строже.       — Он бил вас, госпожа? — с озабоченностью поинтересовалась прислуга, от вопроса которой улыбка девушки чуть угасла.       — Да, но… Я сама была виновата. Мне полагалось быть послушной и всегда делать так, как говорят родители, но мне хотелось немножко свободы. Хотелось бегать хотя бы во дворе, а не сидеть взаперти в своей комнате. Хотелось разговаривать с кем-то, помимо брата и мамы. Мне столько всего хотелось, но… никого это не волновало. Ведь я дочь Такаямы Акиры, а значит я не должна мечтать о таких глупых вещах.       Произнеся это, Юи внезапно для самой себя прониклась чувством благодарности к Кэтсеро. Несмотря на всю внешнюю строгость, которая напугала её как в их первую встречу, так и на смотринах, мужчина относился к правилам гораздо проще и предоставил ей совсем небольшую, но свободу, благодаря которой она смогла узнать, насколько благородны бывают люди, вне зависимости от их происхождения.       «Даже сам Кэтсеро…», — промелькнула яркая мысль, за которую Такаяма поспешила ухватиться. После всего, что произошло с ней, отделаться от мысли, что её муж оказался куда благороднее её отца и брата, стало сложнее.       — В таком случае, госпожа, я рада, что вы сейчас здесь, — ответила на её признание Камэ, из-за чего девушка вопросительно на неё посмотрела. — С господином Асакурой, я имею в виду. Думаю, он относится к вам лучше, чем ваш отец, уж простите меня за грубость.       — Кэтсеро… добрее. Я вижу это в нём, — признала Юи и неуютно поёрзала в воде, которая стала прохладной. — Где-то очень глубоко. И с ним мне спокойнее. Я знаю, что он не принесет меня в жертву ради собственных интересов, как это делали мои родители. Ох, наверное, мои слова сейчас прозвучали ужасно…       — Вы сказали то, что у вас на душе. Не нужно этого стыдиться, госпожа. Никто кроме нас двоих не узнает, обещаю. Даже духи, — ободряюще улыбнулась женщина и протянула замерзающей госпоже полотенце. — Думаю, пора выбираться, вода уже совсем остыла, да и Кичиро вас заждался.       Услышав имя малыша, по которому она тосковала весь день, Такаяма выбралась из офуро и, вытерев капли воды, с улыбкой на губах приняла чистый нагадзюбан. Мягко коснувшись изнеженного в ванне тела, он обволок девушку запахом свежести, а тут же надетая сверху темно-синяя накидка-хаори, принадлежащая Асакуре, накрыла её теплом. Чувство потерянности, бушевавшее в её груди с прошлой ночи, отступило, позволив израненному сердцу согреться в объятиях принятия.       «Как бы то ни было, я сейчас здесь. И тут я действительно гораздо счастливее», — сказала девушка сама себе и сжала в пальцах ворот теплого хаори, пропитанного терпким мужским запахом.       — Я хочу покормить Кичи в покоях господина, — с лёгкостью на душе и сердце проговорила Юи, отчего стоявшая рядом Камэ одарила её одобрительной улыбкой и послушно кивнула.       — Конечно, госпожа. Это будет правильно. Господин Асакура будет очень рад видеть вас и малыша, — ответила седоволосая женщина и замерла на месте, когда юная девушка неожиданно бросилась ей в объятия. — Г-госпожа…       Она знала, что подобное запрещено. С молоком матери она усвоила правило, что слуги — это слуги, но никак не друзья, с которыми можно вести задушевные беседы. Что их место на много ступеней ниже. Но здесь и сейчас Юи было наплевать на все правила и условности: она была слишком благодарна Камэ, чтобы продолжить относиться к той, как к обычной прислуге. В конце концов, теперь у неё было на право на эту благодарность.       — Спасибо вам, Камэ-сан. Спасибо большое за всё, что вы сделали для меня.