Цветок на лезвии катаны. Книга 1

      Ко дню, когда тошнотворный запах гниения вокруг поместья Комацу сменился едким смрадом гари и жженой плоти, палаточный лагерь для пострадавших солдат опустел примерно на треть. Кто-то из них оказался достаточно силён для того, чтобы не переступить опасную грань жизни и смерти, кто-то штопором рухнул в черную пропасть, не получив даже шанса на выживание. Последние-то и пополнили окончательный список несчастных, чьи тела теперь тлели в плотоядном костре. Их сжигали постепенно, одного за другим глубоко в поле, где еще недавно велась ожесточенная битва, в окружении нескольких десятков соратников, которые почтительно стояли неподалёку от погребальных костров и глядели на яркий огонь пустым взглядом.       Светлое голубое небо, каким оно было к моменту начала похорон, вобрало в себя черный дым сотни костров, и окрасилось в грязно-серый цвет. Переводя взгляд с не знающего жалости огня на серые облака над головой, Асакура Кэтсеро ощущал острую резь в глазах и першение в горле, то и дело вынуждающее покашливать, но уходить с похорон не собирался. Несмотря на то, что тело продолжало ныть от усталости и боли на месте постепенно заживающих ран, мужчина усилием воли удерживал себя на ногах, напоминая, что лучше стоять возле погребального костра искалеченным, чем лежать внутри него.       Облаченная в белое траурное одеяние Юи стояла по правую руку от мужа, сложив обе ладони в районе груди и прикрыв глаза. В немой молитве она, знал Кэтсеро наверняка, молила богов принять души погибших и отправить их в место вечного упокоения. Наблюдая за ней краем глаза, мужчина подмечал, что неестественная для неё бледность вкупе с собранными в хвост волосами и белым кимоно превращают её образ в нечто пугающе трагичное, отчего на душе Асакуры становилось еще беспокойнее. Не слишком ли много смертей для неё за последний год?       Очередное изуродованное тело, при виде которого некоторые из присутствующих издали тяжкие и шокированные вздохи, уложили между свежими бревнами и, произнеся пару благодарственных фраз в адрес погибшего, подожгли его. Новый столп темного, почти черного дыма взмыл к небу, отравляя воздух вокруг, из-за чего Кэтсеро вновь закашлялся. Резкая боль на месте заживающих швов заставила его поморщиться и накрыть рукой рану в боку. Услышавшая его тяжелое дыхание Такаяма спешно распахнула глаза и посмотрела на мужчину испуганным взглядом. В ответ на её беспокойство самурай молча поднял ладонь и покачал головой, давая понять, что всё в порядке, однако взволнованную девушку, судя по нахмурившимся бровям, это не успокоило.       Всю последнюю неделю она почти не отходила от его постели, помогая залечивать десятки ран на теле, чему Асакура был несказанно удивлен. Он ожидал, что после его рассказа о сделке с Токугавой, жена начнет его сторониться и продолжит обвинять в неудачах её бывшей семьи, однако Юи скромно молчала и заботилась о нём, отчего мужчина находился в еще большем напряжении. Донос Иошито на поведение невестки он воспринял с куда большим пониманием, чем её внезапную кротость и послушание. Тем более что последнее было не слишком уж свойственно юной Такаяме.       — Выглядишь почти как они, — негромко произнес младший брат, стоявший по левую руку от Кэтсеро, и кивнул на догорающие в огне трупы. — Точнее даже они выглядят здоровее тебя. Шел бы ты отдыхать.       Как всегда едкая реплика Иошито заставила старшего брата бросить на него снисходительный взгляд, однако отрицать его слова Асакура не стал: стоять в дыму посреди поля спустя неделю после того, как он оказался на грани смерти, было настоящей пыткой. Но уйти и проявить слабость, подобную Комацу, который до сих пор не пришел в себя, Кэтсеро не мог себе позволить. В первую очередь из уважения к погибшим соратникам, большую часть из которых привёл он. А во вторую из-за осознания, что все наблюдают за ним.       Некоторые впечатлённые его верностью и самоотверженностью самураи начали относиться к нему с уважением, которого он прежде никогда не знал. Подобное отношение тешило разорванное в клочья самолюбие молодого воина, не желающего теперь потерять ни толики восхищения союзников. Особенно если вспомнить, что Комацу Сэйджи мог умереть в любой момент, и когда (если) это случится, его армии понадобится новый предводитель. При мысли об этом в груди молодого мужчины зарождалось жгучее чувство жадности, выжидающее в самом потаённом уголке души.       — Они умерли за Комацу по моей просьбе, а я пойду отдыхать? — еле слышно фыркнул Кэтсеро, краем глаза следя за расстроганной девушкой: настала очередь сжигать изувеченные тела клана Фудзивара. — Взгляни на это поле мертвецов, какой тут отдых.       — Самый обычный, — пожал плечами Иошито, делая равнодушный вид, но знавший его старший брат заметил, как дернулся кадык молодого парня, когда стоявший возле костра Фудзивара Хидэо тяжело опустился на колени перед телами родственников и громко простонал.       Эта сцена напомнила обоим братьям о том, что своих родных они так и не смогли похоронить должным образом, чем наверняка оскорбили их души. «Всё еще впереди», — напомнил себе Асакура-старший, который все чаще думал о возвращении в родные земли. Как только они окажутся там, они устроят погибшим братьям достойное прощание.       Однако даже дав самому себе это обещание, лицезреть то, как неудержимый ранее Хидэо впивается пальцами в мокрую землю и безостановочно плачет, оказалось слишком тяжело. В какой-то момент отведя взгляд в сторону, Кэтсеро увидел, как у многих бравых воинов, окружавших его, на глазах выступили слёзы от вида столь жуткой сцены. Наполненный скорбью стон Фудзивары эхом пронесся по вытоптанному полю, вонзаясь острыми иглами в сердце каждого присутствующего.       Спустя еще несколько минут Иошито, не способный более сдерживать свои чувства, резко развернулся и широким быстрым шагом двинулся в сторону поместья, провожаемый сожалеющим взглядом старшего брата. Примеру Асакуры-младшего не последовал никто, воины продолжали стоять в задымленном поле как вкопанные, несмотря на зудящие раны, однако ни один из них не смерил удаляющегося соратника осуждающим взором. Слишком тяжело было находиться здесь, на месте, где еще недавно бились не на жизнь, а на смерть; где сама земля пропитана не дождем, но кровью; где воздух колыхался от жара погребального костра и плача выживших.       — С Иошито-сан всё в порядке? — зазвучал рядом тихий голосок, заставивший наконец Асакуру оторвать взгляд от бурой земли.       На бледном лице Юи виднелись две тонкие дорожки от слез, а розоватые губы слегка дрожали. Наблюдать за страданиями Фудзивары было для неё невыносимо, но из уважения к нему и ко всем, кто погиб, девушка упрямо стояла рядом с мужем, отчего на его губах промелькнула слабая улыбка. Она оказалась сильнее, чем Кэтсеро предполагал.       — Всё нормально. Он просто с детства не любит плакать на глазах у других, — ответил ей Асакура и, заметив, как по телу Такаямы пробежала дрожь, поджал губы: — Замерзла?       В уставленном кострами поле было скорее невыносимо жарко, чем холодно: Кэтсеро чувствовал, как по шее и спине сползают капельки пота, пропитывающие бинты, поэтому при виде того, как жена обнимает себя за плечи и дрожит, он испытал неприятное предчувствие.       — Немного, — пробормотала девушка и нахмурилась от очередного прилива слабости. — Тяжело видеть мучения господина Фудзивары. Всё это так несправедливо.       — Еще как, — кивнул мужчина, вновь направляя взгляд вдаль, где поверженный Хидэо продолжал сидеть на земле, но теперь уже в абсолютном молчании. — Он — отличный воин, да и человек неплохой. Жаль, что всё так сложилось.       — Как думаете, мы можем ему чем-нибудь помочь? — в голосе Юи послышалась надежда, с которой она обратилась к поджавшему губы мужу. — Он же теперь совсем без семьи, без дома. Что ему делать?       Если бы они стояли не посреди масштабных похорон, Асакура непременно бы закатил глаза и громко цокнул языком в ответ на слова жены. По крайней мере, раньше бы он так обязательно сделал. Однако теперь отмахнуться от надежд Такаямы и от необходимости помощи человеку, который вступил в войну по его просьбе, было гораздо сложнее. Раньше бы он презрительно усмехнулся слабости, заставляющей бравого воина рыдать как младенца, теперь же Кэтсеро был способен прочувствовать глубокую дыру, оставленную в груди убийством его собственной семьи. Даже не уважающий слезы Иошито после всего пережитого не мог оставаться равнодушным к чужому горю.       — Я подумаю, как ему помочь. Но для начала надо дождаться, пока Комацу придёт в себя. Или, наоборот, умрёт, — без особого укола совести проговорил молодой самурай и пожал плечами в ответ на укоризненный взгляд Такаямы. — Только не говори, что ты и его жалеешь.       Помедлив, Юи отрицательно покачала головой, явно припоминая что-то, из-за чего в её всегда заботливых глазах заплескались обида и страх. Заинтригованный увиденным Асакура приподнял бровь, однако взгляд девушки уже был направлен в сторону. Она смотрела на мрачный лес, в котором еще не так давно прощалась с жизнью. С того дня, как все они были спасены, Такаяма испытывала леденящий душу страх перед черной чащей.       — Всё равно нельзя желать человеку смерти. Даже такому, как Комацу-сан, — вымолвила она, думавшая о чем-то своём в то время, как костры неподалеку продолжали наполняться телами.       — Оправдываешь своего отца, оправдываешь меня, оправдываешь Комацу. Еще немного и я начну думать, что ты всепрощающая, — хмыкнул было Кэтсеро, но тут же замер с усмешкой на губах, когда юная девушка обернулась.       Впервые за всю неделю, что она ухаживала за мужем, на лице Юи отобразилась глубокая обида, которую мужчина тут же принял на свой счет и стер с лица ухмылку. Глупо было ожидать, что жена простит его после всего услышанного вот так просто, хотя Асакура и надеялся на это.       — Я не оправдываю господина Комацу и уж тем более не прощаю, — Такаяма пыталась говорить решительно, но в голосе всё равно проскальзывали нотки волнения. — Он совершил множество непростительных проступков, да и не мне их прощать. Просто… не надо желать ему смерти. Не хочу, чтобы боги разгневались на вас, и вы вновь оказались на пороге гибели.       Не ожидавший такого поворота Кэтсеро на пару мгновений замер, осмысляя услышанное. Он был готов к очередному высказыванию на тему его эгоизма, но не к тому, что Юи, будто позабыв все его откровения, признается в страхе за него.       — Я… — только и смог выговорить мужчина в первую минуту своего ступора, но все бурлящие внутри слова застряли в горле комом. Молодая жена же вновь повернулась к кострам, продолжая сотрясаться всем телом от того, что видели её глаза. — И это всё? Ты ничего не хочешь высказать лично мне?       На этот раз на месте застыла Такаяма. Стоя рядом, Асакура наблюдал за тем, как часто поднимаются и опускаются её ресницы, как хмурится небольшой лоб и вздымается под траурным одеянием грудь. Собранные в низкий хвост волосы струились по спине до самых бедер подобно шелковым нитям, а мягкий цветочный аромат не способен был пробиться сквозь запах дыма, гнили и жженой плоти, отчего мужчине захотелось подойти ближе и склониться над тонкой шеей. Но преодолевая желание, он продолжал стоять на месте и наблюдать за борющейся со своими чувствами женой.       — Спасибо, — проговорила наконец Юи, так и не решившаяся повернуться лицом к мужу. — Не за то, что сделали с моей семьей, конечно. С этим мне безумно сложно смириться. И я не уверена, что когда-либо смогу вас простить за ту сделку, но… мне есть за что быть вам благодарной.       «Благодарной?» — повторил про себя Кэтсеро, не отрывая теперь уже недоверчивого взгляда от юной девушки. Разве же может она говорить такое вслух, взаправду? После всего, что произошло с её родными, после того, что он с ними сделал, как она может благодарить его за что-то?       Пару минут они стояли в абсолютном молчании, прислушиваясь к треску костров и тяжелым вздохам окружающих. Смущенная собственным признанием Юи стояла смирно и смотрела только вперед, на полыхающий между бревнами огонь, но чуть подрагивающие плечи и опущенные вдоль тела руки, цепляющиеся за белую ткань траурного одеяния, выдавали наблюдающему за ней мужчине царившее в её душе волнение.       Может ли она врать ему? Говорить, что благодарна, а на деле придумывать план мести? Мысль об этом больно ужалила Асакуру, который стиснул челюсти и оглянулся на тонущий в легкой дымке дом. Там вдалеке на узком крыльце стояли женщины, облаченные в такое же белое кимоно, что и Такаяма-младшая, и глядели на погребальное поле пустыми глазами. Изувеченная войной Аска, видел молодой самурай, блуждала взглядом по дымному полю, то и дело возвращаясь к виднеющемуся в пелене силуэту дочери. Знает ли она о том, что он сделал с её сыном и мужем? Точнее, что еще он натворил ради собственных неуёмных амбиций?       Кэтсеро не видел Аску ни разу с того дня, как закончилась война. Как и всегда высокомерная женщина не навещала его, не помогала Юи заботиться о нём и, знал Асакура, скрипя зубами, присматривала за Кичиро. Да и с чего бы ей проявлять хоть какой-то интерес к человеку, которого она ненавидела? Она не обязана это делать, ведь её и Кэтсеро связывает разве что горячая просьба Юи не прогонять оставшуюся в одиночестве мать. После всего, что было между их семьями, не стоит удивляться, что эта очевидно сильная, но ненавидящая его всем сердцем женщина стоит вдалеке и не удостаивает зятя даже взглядом в то время, как его сына держит на руках вымотанная служанка.       Приметив, с каким вниманием Асакура оглядывает стоявших на крыльце женщин, Камэ, придерживая маленького ребенка, поспешила склонить голову в знак уважения и сочувствия, на что молодой мужчина ответил поджатыми губами и кивком. Прислуга смотрела на него с опаской с того самого дня, когда он и Иошито уволокли её в темную каморку. Впрочем, за её страх Кэтсеро не было стыдно. Находившаяся подле Юи женщина должна была помнить, что последует за попыткой предать его.       — Ты говорила что-нибудь своей матери? — самурай вновь повернулся спиной к ненавистному поместью и взглянул на жену.       Услышав вопрос, Такаяма-младшая спешно оглянулась на мужа и замотала головой с такой силой, что на красивое лицо упали выбившиеся из прически пряди.       — Нет. И вы не вздумайте ей рассказывать. Она ни за что на свете не должна узнать о том, что вы сделали, — испуганно зашептала девушка, боявшаяся даже посмотреть за спину Асакуры. — Матушка не только не простит вам то, что вы сделали с нашей жизнью, но и непременно испортит вашу.       — То есть по её мнению ваша жизнь была прекрасной? — хмыкнул Кэтсеро и сложил руки на груди, смотря теперь поверх взволнованной Юи на догорающие костры.       Солнце, видел он сквозь дымку, начало медленно клониться к закату, отчего спрятавшееся за серым дымом голубое небо начало окрашиваться в розовый цвет. Сезон дождей стремительно приближался, и до его прихода надо было успеть сделать слишком многое.       — Дело не в том, какой наша жизнь была на самом деле, а в том, какой она была для неё, — ответила девушка и, почувствовав легкое дуновение ветра, приобняла себя за плечи. Полы траурного кимоно разметались в стороны, приоткрыв взору Асакуры тонкие щиколотки, на которых по-прежнему виднелись царапины и следы верёвок. — Ей нравилось быть женой известного самурая. Нравилась наша богатая жизнь, влияние отца и то, с каким почтением к ней относятся.       — О, и то, что твой отец подкладывает тебя в постель к старикам, ей тоже нравилось? — мужчина и сам не заметил, какими ядовитыми оказались его слова, услышав которые, Юи нахмурилась и отвернулась вновь.       — Перестаньте повторять это из раза в раз, — на этот раз голос Такаямы нервно задрожал, подсказав Кэтсеро, что он в очередной раз перегнул палку. — Я и без вас знаю, что отец делал, и помню ужас, который охватывал меня в те моменты. Перестаньте говорить обо мне, как о… проститутке.       С трудом выговорив последнее слово, девушка замолчала, впившись пальцами в собственные плечи. В нескольких десятках метров от них уже потухшие костры разжигались вновь и наполнялись очередной порцией тел, запах от которых оказался еще омерзительнее, чем ото всех предыдущих, из-за чего Юи спешно прикрыла нос ладонью и сделала два шага назад, вплотную подойдя к мужу.       — Я так не говорю. И даже не думаю, — несколько обиженно пробурчал Асакура, морщась от отвратительного запаха, который вкупе с «ароматом» горящей плоти грозил превратиться в тошнотворный. — Просто я не понимаю, о чем думала твоя мать в то время.       — О том же, о чем она думала, когда в наш дом пришли вы. О деньгах.       Юи говорила, не оборачиваясь, а в каждом её движении, будь то попытка убрать с лица прядь или же частое дыхание, чувствовались обида и стыд. Ощущая теплоту её тела всего в нескольких миллиметрах от себя, Кэтсеро с трудом удерживал себя от того, чтобы дотронуться до девушки: погасить вспыхнувшее желание в его нынешнем состоянии будет слишком сложно.       — Что ж, повезло, что у меня они есть, — пробормотал мужчина и увидел, как невесело улыбнулась Такаяма.       — Вот только она по-прежнему вас ненавидит. Если узнает, что вы всё подстроили, что из-за вас её жизнь стала такой… Нам обоим не поздоровится.       Если бы не то, с какой серьезностью и озабоченностью Юи произнесла это, Асакура бы непременно усмехнулся и усомнился в том, что эта ослабленная немая женщина способна причинить им какой бы то ни было вред. Однако её дочь, боявшаяся даже взглянуть на мать, стоящую далеко позади, в этом нисколько не сомневалась.       — Не узнает. Никто, кроме меня и Токугавы не знает о сделке против твоего отца, а ты не проболтаешься, потому что боишься, — пожал плечами Кэтсеро и, ощутив мерзкий запах гниющих тел, закашлялся и сделал два шага в сторону, однако от него было не избавиться, даже убежав на другой конец леса.       Юи же, к горлу которой подступила тошнота от вони и вида разложившихся трупов, спешно отвернулась от костров и зажала нос. Заколотившая её тело дрожь и ставшее белым лицо подсказали мужчине, что оставаться снаружи больше нельзя. Оглядевшись вокруг, он увидел, что большая часть соратников покинула поле, отправившись поминать павших братьев за чашами с сакэ, и подумал, что с радостью присоединился бы к ним, если бы не начавшие ныть раны. Он и Юи простояли у костров с самого утра, не обращая внимания ни на боль, ни на слабость, поэтому, когда Асакура потянул девушку обратно к поместью, та не стала сопротивляться.       Медленно шагая по широкому полю, впитавшему в себя кровь тысяч людей, Такаяма глядела под ноги, борясь с нахлынувшей от ужасных запахов дурнотой в то время, как теплые пальцы самурая сжимали её запястье. В поместье, которое с каждым шагом становилось всё ближе, зажигались масляные лампы, огни которых дарили слабое чувство уюта и надежды. На крыльце дома было пустынно, лишь у самого входа выжидала седоволосая служанка, с волнением глядевшая на возвращающуюся пару.       Малыш на её руках беспокойно завозился, едва Юи, взбежав по лестнице на крыльцо, подошла к прислуге, встретившей госпожу улыбкой, а самого Асакуру глубоким поклоном. При виде мамы Кичиро что-то возмущенно пролепетал и протянул маленькие ручки к подоспевшей девушке, которая поспешила забрать его, пока плач не нарушил скорбную тишину поместья.       — Нет-нет-нет, только не плачь, — заворковала Такаяма и погладила сына по головке с тонкими черными волосками, отчего плач превратился в недовольное кряхтение. — Ох, Кичи…       — Он очень переживает, когда вас нет рядом, госпожа, — чуть посмеялась Камэ, заметив, как обиженно надулись губки малыша. — Но он очень терпеливый, ни звука не издал, пока вы не подошли. Наверное, проголодался.       — А где же моя теща? — с насмешкой в голосе поинтересовался Кэтсеро, прекрасно зная ответ.       Подойдя к жене, укачивающей на груди малыша, Асакура наклонился к ребенку и мягко поцеловал его в лоб, отчего малыш затих и с интересом посмотрел на отца.       — Госпожа Такаяма отправилась… отдохнуть, — прерывисто и неуверенно проговорила служанка, чем привлекла взгляд черных недоверчивых глаз.       — Отдохнуть, говоришь? Интересно, от чего же она так устала — от надменных взглядов или от тяжелых вздохов?       — Перестаньте, пожалуйста, — одернула мужа Юи и поджала губы, когда тот закатил глаза. — Матушка много помогает раненым, вы же знаете.       Удержавшись от едкого ответа, вертевшегося на языке, Кэтсеро фыркнул и вернулся к малышу, который, играясь, сжимал ручкой его указательный палец. К собственному удивлению мужчина обнаружил, что рядом с маленьким сыном всё его раздражение и напряжение растворяются, а сердце наполняется незнакомым до недавнего времени спокойствием. Кичиро был его кровью, его самой большой ответственностью и тем, что связывало его с Юи даже в те моменты, когда она отдалялась.       — Другие воины собрались в главном зале, чтобы почтить память погибших, — зазвучал рядом с супругами кроткий голос Камэ, смущенно наблюдающей за ними со стороны. — Если прикажете, Асакура-сама, я подготовлю для вас место и распоряжусь подать еду.       Однако вопреки ожиданиям служанки Кэтсеро выпрямился и отрицательно покачал головой, ощущая нестерпимый зуд на месте швов и дикую усталость во всём теле.       — Не стоит. Сидеть в компании пьяных рыдающих самураев я еще не готов.       Стоявшая рядом Юи часто закивала, с беспокойством глядя на его все еще бледное от кровопотери лицо, а Камэ понимающе склонила голову.       — Конечно, господин, вы правы. Простите, я не подумала, — с оттенком вины в голосе проговорила она, из-за чего мужчина поджал губы и отвёл от неё строгий взгляд.       Определиться со своим отношением к женщине ему было непросто, особенно если учесть, что еще недавно она плакала перед ним на коленях, защищая свою госпожу и её подлую матушку. Такаяма-младшая же относилась к седоволосой прислуге с явной любовью, чем еще сильнее осложняла внутренние метания Асакуры. Он не считал правильной их связь и не желал потакать подобной привязанности вновь, но отказать настрадавшейся по его вине жене не мог, что ставило самурая перед непростой дилеммой. На ум приходило одно-единственное решение.       — Проводи Юи в её покои, — распорядился наконец мужчина, приметив, что укачивающая на руках ребёнка девушка медленно бледнеет и слабеет. После почти что месяца непрерывного ухода за мужем и постоянных переживаний она нуждалась в отдыхе. — И попроси лекаря осмотреть её.       — В этом нет никакой необходимости, — спешно замотала головой Такаяма, хлопая длинными ресницами. — У него и без меня дел полно.       — Полно — не полно, пусть осмотрит, — отрезал Асакура, заставив уже приоткрывшую было рот Юи притихнуть и нахмуриться. — Это для твоего же блага.       — Конечно, господин, — тут же согласилась с ним Камэ и заботливо улыбнулась осажденной девушке. — Госпожа, вы в последние дни очень ослабли, пусть вас осмотрят.       По разочарованному взгляду Юи было заметно, что она ожидала от женщины поддержки, а не получив её, приуныла еще больше. Однако Кэтсеро был настроен решительно: он опасался, что дурманящий отвар, которым отпаивал юную Такаяму загнанный в угол Токугава, мог навредить девушке, а значит и их сыну.       — Как скажете, — пробурчала в конце концов та и пожала плечами. Кичиро на её руках тихонько засыпал, убаюканный мягкими покачиваниями и негромкими голосами взрослых.       — Вот и умница, — коротко кивнул Асакура и, бросив на седоволосую женщину благодарный взгляд, переступил порог дома. — Как только лекарь закончит, сообщи мне. Пойду проведаю Иошито.       — Да, господин.       Камэ в очередной раз склонилась перед ним, и на этот раз Кэтсеро ответил ей кривой улыбкой. Вопреки здравому смыслу, даже он начинал пропитываться симпатией к прислуге, из-за чего уже принятое им решение заставляло испытывать вину перед ней. Да и перед ни о чем не подозревающей Юи тоже.       Одарив последнюю строгим взглядом, велящим не делать глупостей, молодой мужчина двинулся вперед по сумрачному коридору, слыша девичье недовольное бормотание за спиной, но оборачиваться и переспрашивать уже не было ни сил, ни желания. Сегодня ему было достаточно того, что она не возненавидела его за всё, сотворённое им. Об остальном же можно подумать и позже.

***

      Как и ожидал глава клана, младший брат не пожелал участвовать в поминках только что сожженных соратников. Устроившись в одиночестве на заднем крыльце огромного поместья, Иошито смотрел пустым взглядом на окружающий их лес и медленными глотками пил тёплое сакэ, то и дело морщась от его непривычно отвратительного вкуса. Что и говорить, в этих землях найти приличный алкоголь было невозможно. Именно с гримасой брезгливости на загорелом лице и застал его старший брат, внезапно для Иошито выросший в проёме:       — Мог бы и меня пригласить на пьянку.       Насмешливый голос Кэтсеро едва не заставил не ожидавшего его прихода брата поперхнуться дерущим горло сакэ. С трудом проглотив обжигающую жидкость, попытавшуюся вырваться наружу, Иошито посмотрел на брата с толикой злости в глазах, которая полыхнула сильнее, стоило тому по-хозяйски присесть на крыльцо рядом с ним и протянуть руку к полупустому кувшину.       — Мог бы, если бы хотел тебя видеть, — вмиг огрызнулся Асакура-младший, цокнув языком при виде того, с какой жадностью старший брат отхлебнул из горла сакэ. — Зачем ты пришел? Надоело воспитывать свою наглую девку?       К еще большему раздражению Иошито, Кэтсеро шумно хмыкнул и кивнул:       — Еще как надоело, поверь. Однако речь не о ней.       — А о чем же? Можно подумать, нам с тобой есть о чем разговаривать, — желая продемонстрировать свою решимость и отрицательный настрой, младший брат со стуком опустил чашу на поднос, показывая, что пить вместе со старшим не собирается.       — Вообще-то, есть. О будущем нашей семьи, — ответил глава клана, усилием воли сдерживающий своё недовольство.       Иошито со слабым удовольствием приметил, как во взгляде и в голосе брата промелькнула обида, с которой сам он жил на протяжении двадцати пяти лет. В его случае причиной вечной обиды был сам Кэтсеро.       — Какой семьи? У меня её уже давным-давно нет, — фыркнул в лицо брату Иошито и отвел взгляд от его мрачнеющего лица. — Твоими стараниями…       — Не нужно строить из себя круглую сироту. Ты прекрасно понял, о какой семье я говорю, — на этот раз уже сам Асакура-старший опустил кувшин с сакэ на поднос с глухим звоном. Он, видел Иошито, и правда сдерживал своё раздражение, пытаясь выстроить диалог с братом. — Ты, я, Юи и Кичиро. Нравится тебе это или нет, но мы семья.       Сидящий напротив младший брат позабавлено хмыкнул и вновь приложился к чаше, борясь с противоречивыми чувствами. На его чуть загорелом и покрытом мелкими царапинами лице читалось желание как выслушать брата, так и послать того куда подальше. И не понять Иошито было сложно: в конце концов, замкнувшись после гибели жены и братьев, он в одиночестве переживал трагедию, из-за чего Асакуре-старшему становилось еще совестнее.       — Такая себе семейка, конечно. Лицемерный братишка, наглая невестка и не затыкающийся младенец, — медленно выговорил Иошито, продолжая морщиться то ли от вкуса сакэ, то ли от недовольства компанией брата. Последний внимательно наблюдал за скользящей по его лицу нерешительностью, которая, впрочем, дарила надежду на перемирие между воюющими с рождения братьями. — Знаешь, когда Фудзивара в голос заревел там, в поле, я внезапно вспомнил всё, что было у нас еще год назад. Дом. Дед. Акихиро. Тэкео. Сумико, конечно же. Мне не хватает нашей старой жизни. Однако…       Кэтсеро, сидевший до этого прямо, чуть наклонился вперед и поджал губы. Он не решался сказать, что сам по старой жизни нисколько не тоскует.       — Однако я совсем не скучаю по тому, какими были мы, — неожиданно закончил фразу младший брат и будто чуть смутился удивленного взгляда старшего. — Вспомни нас. Вспомни, что мы творили: убивали, воровали, предавали. Искренне ненавидели друг друга, причем это чувство, кажется, было нашей семейной традицией. Мы варились в собственной гнили, разлагались как те трупы на солнце.       — Всё, что мы творили, мы делали для того, чтобы выжить. Ну, а ненависть друг к другу… за неё надо сказать спасибо нашему отцу, — невесело усмехнулся Асакура-старший, окунувшийся в неприятные воспоминания с головой.       — Не он один виноват в том, кем мы стали. Вина лежит и на нас. Почему-то мы слушали и впитывали в себя отцовский гнев и ненависть, хотя могли прислушаться к маме, когда она была еще жива. Она ведь была не такой, как отец или дед.       Упоминание Кэйко, еще недавно умоляющей его во сне не совершать ошибок и не превращаться в Шиджеру, словно ударило молодого самурая под дых, заставив Кэтсеро шумно выдохнуть и прикрыть глаза. Иошито же выжидающе молчал и вертел в руке опустевшую глиняную чашу.       — Нашей матери не суждено было пережить отца. Тут уже как ни крути, мы бы всё равно превратились в его подобие, — бесцветным голосом ответил Кэтсеро и провел ладонью по обросшему затылку, волосы на котором были собраны в короткий хвост. — Да и нет смысла рассуждать об этом. Сейчас у нас есть шанс всё изменить. Покончить с этой эпохой ненависти, как внутри семьи, так и в стране.       — Сказать легче, чем сделать, — фыркнул младший брат и прислонился к деревянной колонне, разморенный алкоголем и свежим воздухом.       Дождь принялся вновь накрапывать мелкими каплями, а небо медленно затягивалось темными облаками, несущими с собой вечерние сумерки. Свет погребальных костров продолжал освещать территорию замка, однако на душе от него становилось только мрачнее. Ощущая ноющую боль в теле, Кэтсеро ослабшими пальцами взял за горлышко почти пустой кувшин и парой решительных движений вылил часть сакэ в чашу младшего брата, оставив для себя пару глотков на дне.       — Сделать будет сложно, ты прав. Но не невозможно. Если будем работать вдвоем, сумеем добиться всего, чего захотим. Так было всегда, разве нет?       — Да, но тогда мы скорее разрушали, чем строили, — Иошито пожал плечами и с толикой недоверия принял из рук брата наполненную чашу. — Это, знаешь ли, было проще.       Хмыкнув, Асакура-старший согласно закивал, наблюдая, как сумерки накрывают двор и крыльцо. В нарастающей темноте он почти не видел лица младшего брата, но был уверен, что сейчас тот прислушивается к нему внимательнее, чем за все двадцать пять лет их совместной жизни и службы. Все-таки, отметил про себя Кэтсеро, Иошито действительно был младшим братом. Несмотря на всю его браваду, он и правда боялся ответственности, которая приходит с любым серьезным статусом, будь то статус главы семьи или даймё. Как и всякий воин по окончанию войны, Асакура-младший слабо представлял себе, чем же теперь он может быть полезен обществу. Эти мысли наверняка разъедали Иошито изнутри не одну неделю, что заставило старшего брата посочувствовать ему.       — Ты говорил, что уйдешь, как только закончится война, — с осторожностью произнес Кэтсеро, не желавший распалить или оскорбить эго брата. — Всё еще хочешь этого?       Иошито в темноте неопределенно пожал плечами и отхлебнул из переполненной чаши, смотря пустым взглядом в сторону.       — Хотел. До тех пор, как увидел тебя, истекающего кровью, — глухо пробурчал младший брат, поморщившийся, когда вечернюю тишину нарушил позабавленный смешок.       — Жалость одолела?       — Скорее нежелание остаться в этом дерьмовом мире в полном одиночестве, — всё тем же бесцветным голосом ответил Иошито и вновь приложился к сакэ. — Да и не улыбалась мне участь терпеть твою девку до конца жизни. Нет уж. Это твой крест.       На этот раз изрядно подвыпивший и разогретый алкоголем Кэтсеро громко хохотнул, не обращая внимания на боль, пронзившую торс от напряжения. Вместе с лёгким опьянением его накрыло чувство облегчения, с неуверенностью подсказывающее, что вскоре всё наладится. Юи не отвернулась от него после признания. Иошито отказался от своей ненависти к брату. Да и мир больше не тонет в крови и интригах. Быть может, у них есть шанс на нормальную жизнь?       — Нет, серьёзно, я всё не могу взять в толк, почему ты до сих пор не выпорол её плетьми? Ты бы слышал, что она несла там, во дворе! — не унимался тем не менее Иошито, по-видимому, всё еще оскорбленный недавним хамством невестки. — Понимаю, что ты не хочешь становиться похожим на отца, но это… да за такую дерзость отец бы нашу мать живьем закопал!       — И это мне говорит человек, который «не скучает по прошлой жизни», — сузил глаза Асакура-старший, продолжая ухмыляться. — Угомонись. За то, что я сделал с ней, я заслужил куда большее наказание, чем негодующие высказывания несмышленой девчонки.       Хоть Кэтсеро и не видел лица Иошито, но почувствовал, как острый, недоверчивый взгляд брата резко пронзил его. Однако признаваться последнему в том, как и где на самом деле он впервые повстречался с Такаямой, Асакура не собирался. Пусть об этой непрошеной слабости не знает никто, кроме него самого и Юи.       — Отсек голову её брату и зарубил отца, помнишь? — хмыкнул Кэтсеро, точно зная, что младший брат поведётся на невинную уловку. Рушить и без того хрупкое перемирие было бы глупостью. — Так что забудь уже о том, что она наговорила. Это всё женские эмоции.       Произнеся последнее, молодой самурай поднес к губам кувшин с остатками сакэ и сделал большой глоток, разом осушив сосуд. Тепло мгновенно разлилось внутри вместе с усилившимся чувством опьянения, которое заглушило боль от заживающих ран. Иошито ничего не ответил на его оправдание хамства жены, лишь пожал плечами и наверняка закатил глаза. Прислонившись спиной к стене дома, Кэтсеро полупьяным взглядом посмотрел в поле. Туда, где всё еще догорали костры.       Тишина, свежий воздух и разливающееся по венам сакэ усыпляли мужчин, которые спустя полчаса молчаливого сидения на крыльце почувствовали, как тяжелеют веки. Вместе с легкостью от алкоголя, Асакура-старший ощутил и накрывавшую тело слабость, подсказывающую, что стоит вернуться в постель, пока раны вновь не дали о себе знать. Хлопнув по плечу засыпающего у колонны брата, Кэтсеро не без труда поднялся на ноги и, дождавшись, пока разморённый Иошито последует его примеру, проследовал обратно в дом.       К удивлению мужчин, тонувшее прежде в тишине поместье было наполнено волнением: то тут, то там звучали беспокойные голоса соратников, что-то жарко обсуждающих. При виде них, косившихся на появившихся в коридоре братьев, у Кэтсеро неприятно засосало под ложечкой. Что так взбудоражило их? Почему они смотрят на него глазами, наполненными неуверенностью и беспокойством? Что могло случиться за тот час, что он отсутствовал?       Словно назло, в памяти тут же всплыл образ обессиленной и бледной девушки, едва переставляющей ноги на бывшем поле боя. При мысли о том, что вся эта суета может быть связана с Юи, Асакура-старший сорвался с места и быстрым шагом направился вперед по длинному коридору. Он слышал, как Иошито идет след в след за ним, что-то беспокойно бормоча, однако прислушиваться к нему не собирался, с каждой секундой ускоряя шаг.       — Куда ты помчался? — недоумевал тем временем младший брат, едва поспевающий за старшим.       Однако ответом ему было лишь напряженное молчание и громкие шаги, делающие атмосферу в доме всё более тяжелой. Завернув за угол, где переговаривающихся воинов было чуть меньше, но их растерянных взглядов больше, Асакура готов был взвыть от того, насколько это чертово поместье было огромно. Пересекая его коридоры широкими шагами, он успел надумать себе самое ужасное, что только могло случиться, и уже почти уверился в произошедшем, как неожиданно из-за угла выскочила седоволосая служанка. Завидев Кэтсеро издалека, Камэ охнула и спешно побежала братьям навстречу, отчего сердце в груди самурая заколотилось.       — Ох, господин! А я ищу вас по всему дому! Слава богу, вы здесь! — причитала женщина на ходу, приближаясь к мужчинам. — Я уже с ног сбилась…       — Что случилось? — тут же выпалил Асакура, не желавший слушать её жалобы. — С ней всё в порядке?       Однако Камэ, остановившись в паре метров от братьев, недоуменно нахмурилась. В её вопросительном взгляде читалась неуверенность, при виде которой глава клана едва не разразился праведным гневом. Какого черта она мешкает?!       — Вы имеете в виду госпожу? — спустя еще пару секунд переспросила служанка, заставив Кэтсеро втянуть воздух сквозь зубы и сделать быстрый шаг вперед, отчего женщина невольно отступила назад. — Ох, простите, я не подумала… Нет-нет, с Юи-сама всё в порядке, не переживайте. Она у себя, спит.       Слова прислуги с трудом пробились сквозь туман кошмаров, придуманных захмелевшим разумом, но едва ответ достиг ушей, как напряжение в груди спало огромным камнем. Впрочем, уже через несколько мгновений на смену опасениям пришло раздражение:       — Тогда какого черта тут происходит? Чем все так взбудоражены?       Будто бы ему назло (хотя наверняка нет), Камэ замешкалась, заметив нетерпение и нервное возбуждение Асакуры. Позади него так же тяжело, как и брат, дышал Иошито, с беспокойством глядевший на женщину. К тому моменту, когда служанка приоткрыла рот, чтобы сообщить отнюдь не приятную ушам Кэтсеро весть, братья уже совершенно точно знали, о ком именно будет новость.       — Это Комацу-сама. Он наконец очнулся.

***

      К утру, которое, подобно настроению братьев Асакура, выдалось хмурым и ненастным, атмосфера в родовом гнезде клана Комацу стала более оживленной. Как только с выживших воинов спало первое оцепенение, они, почти что добитые душераздирающими похоронами соратников, впервые за много недель осмелились с надеждой взглянуть в своё будущее. В отличие от своего мужа, молчаливо стоявшего в углу зала, Юи разделяла то воодушевление и радость, которое к моменту восхода солнца захватило обитателей дома. Несмотря на ту неприязнь и толику презрения, которые она, к своему стыду, испытывала к названному дяде, она не смогла не порадоваться добрым вестям. В конце концов, на этой войне погибло слишком много людей, так что они должны были быть благодарны богам за каждого, кто выбрался из лап смерти.       — Юи-сама, я же сказала, что сама со всем справлюсь! — возмущенно шипела на неё Камэ, следуя за девушкой мимо ряда небольших столиков, за которыми вот-вот должны были рассесться мужчины. — Господин Асакура будет ругаться!       Бросив осторожный взгляд на Кэтсеро, кривившего губы в ответ на слова всё еще мрачного Фудзивары, Юи хитро улыбнулась утомлённой беготней женщине и чуть пожала плечами.       — Думаю, что я его сейчас волную в последнюю очередь, — без всякой обиды произнесла Такаяма и тихонько, стараясь не шуметь и не привлекать к себе внимание, принялась расставлять по столикам чаши с дымящимся рисом.       Заполненный едой широкий поднос было тяжело нести, но девушка стойко терпела, напоминая себе, что в данной ситуации не имеет права жаловаться и просить о помощи. По сравнению с Камэ, которая с самого рассвета подготавливала зал к собранию и готовила завтрак для мужчин, её вклад был ничтожен, однако совесть не позволила Юи отлеживаться в постели в то время, как прислуга работала за десятерых.       — Очень сомневаюсь, госпожа, — с некой опаской в голосе пробормотала седоволосая женщина и дернула девушку за рукав, заставив ту отвлечься от тарелок с соленьями, которые она старательно выставляла рядом с рисом.       Приподняв взгляд и посмотрев в дальний угол зала, где еще минуту назад качал головой муж, Такаяма сжалась на месте, когда встретила пару осуждающе смотревших на неё темных глаз. Несмотря на то, что Фудзивара по левую руку от Асакуры продолжал свою горячую речь, Кэтсеро, сохраняя хмурую гримасу, поманил девушку к себе. Приметившая недобрый взгляд Камэ в ту же секунду поспешила забрать из рук госпожи поднос с тарелками, из-за чего Юи разочарованно надула губы, но ослушаться не посмела.       Воины начали постепенно собираться в зале, рассаживаясь за столами в то время, как раскрасневшаяся от их любопытных взглядов Такаяма неспешно пробиралась сквозь всё увеличивающуюся толпу. Позади себя она слышала приветствующий мужчин голос служанки, накрывающей завтрак с еще большей скоростью, и почувствовала очередной укол совести, которую, судя по всему, ей не суждено было успокоить.       — Я не знаю, что и думать теперь, Кэтсеро, — услышала Юи растерянный голос Хидэо, совсем не подходивший его суровому лицу, на котором война оставила еще парочку шрамов. — Как мы можем доверять ему после всего?       — Говори тише, — зашипел на соратника Асакура, приметив, как остановившаяся в полуметре от них девушка вопросительно посмотрела на Фудзивару. — А лучше вообще держи язык за зубами. Высказывать сомнения сейчас равносильно самоубийству.       — Но он струсил! — отнюдь не тихо ответил собеседник, сжав пальцы в кулаки.       Заморгавшая от неожиданности Юи видела, как шея скорбящего воина в момент напряглась, а на обритых висках вздулись вены. Кэтсеро же, громко цокнув, повернулся лицом к явно рассерженному мужчине и направил на него указательный палец:       — Замолкни. Я был там и видел, что он сделал, но нам никто не поверит, да и нет смысла раскачивать лодку сейчас. Мы сделали то, что должны были — скинули Токугаву с трона, а раз уж Комацу выжил, мы же должны посадить его на этот трон, если не хотим остаться ни с чем.       — Я уже остался ни с чем, — незамедлительно выплюнул Фудзивара, в холодном тоне которого больше не слышалось уважение. — Получается, моя семья погибла ради того, чтобы на трон взошел очередной трус? Ты не такое будущее мне обещал, Асакура.       Юная девушка, наблюдавшая за тихой ссорой со стороны, чувствовала себя третьей лишней, но отступить от мужчин не решалась: на их повышенные тона не обращали внимания и не вслушивались, предполагая, что ругань направлена на Такаяму, которая в очередной раз ослушалась. Всё прибывающие соратники обходили спорящих стороной, бросая насмешливые взгляды на девушку, которая старательно бегала глазами по сторонам и поджимала губы, стараясь выглядеть более виновато.       — Я обещал тебе и всем остальным будущее, в котором мы сможем стать кем-то большим, чем просто наёмниками. И я это обещание сдержу, чего бы мне это ни стоило, слышишь? — Юи слышала, как Кэтсеро цедил каждое слово сквозь зубы, и чувствовала исходящее от него раздражение, которое было настолько сильным, что она понадеялась, что на неё оно не перекинется. — Я не меньше тебя презираю этого трусливого ублюдка, но только он сейчас способен вытащить нас из грязи!       — Не уверен, что с ним наша страна станет лучше, как и наши жизни, — в тон ему ответил Фудзивара и сложил руки на груди, делая шаг назад. — Я бы лучше сидел в грязи, но с родными, чем под началом трусливого сёгуна, ради которого погибли тысячи людей. Странно, что ты этого не понимаешь, Асакура. Твоё честолюбие и амбиции до добра тебя не доведут.       Впервые за всё время, что Юи стояла рядом с самураями, Хидэо обратил на неё полный разочарования взгляд и стиснул челюсти, когда она чуть склонила перед ним голову.       — Ну, а что же скажет нам дочь «великого» Такаямы Акиры? — на этот раз презрение было направлено на неё, из-за чего девушка непонимающе захлопала глазами и посмотрела на мужа, который потёр переносицу пальцами. — Что бы выбрал он — амбиции или семью? Трусливого сёгуна или сумасшедшего? Какой бы выбор сделал твой прославленный отец?       — Не вмешивай её, — грубо оборвал Фудзивару молодой самурай, так и не позволив ему услышать ответ жены, которая уже приоткрыла было рот. — Кто и как поступил бы — не важно. Ты сделал свой выбор, прекрасно осознавая риски. Ты знал, что влечет за собой война. Так что не надо сейчас обвинять меня во всех бедах. Лучше сядь и хорошенько подумай, как и в качестве кого ты хочешь теперь жить, если вообще тебе еще нужна жизнь.       Юи показалось, будто жесткие слова мужа еще сильнее оскорбили взвинченного соратника, который заскрежетал зубами, пытаясь сдержать негодование и обиду.       — Мне не нужно думать об этом, в отличие от тебя. Служить такому трусу, как Комацу Сэйджи — позор для любого самурая, а позорить себя еще больше я не готов. Остатки моей чести за деньги и титулы не продаются, Асакура.       Не дожидаясь ответа от побагровевшего союзника, Фудзивара резко оторвался от стены и направился вглубь зала, оставив Кэтсеро сверлить злобным взглядом пустоту. Юная девушка, которой стало совсем не по себе от эмоциональной сцены, окончательно разозлившей молодого мужчину, спешно опустила глаза в пол и сжала пальчиками хлопковую ткань розоватого кимоно, надеясь, что буря не затронет её. Впрочем, Асакура и не спешил вымещать на ней злость. Он стоял на месте и едва заметно качал головой в то время, как огонь внутри полыхал с небывалой силой.       — Вот ведь идиот, он нас всех погубит, — бормотал себе под нос самурай, не обращавший никакого внимания на почти заполнившийся зал.       Мужчины расселись за столами, но из нескольких сотен воинов, обитавших в поместье, место нашлось только для двух дюжин самых суровых полководцев и, конечно же, для сыновей Комацу, с лиц которых не сходила победоносная улыбка. Место Асакуры, находившееся почти рядом со стоявшим лицом к соратникам столом, пустовало, из-за чего самураи начали озабоченно оглядываться на кипевшего в стороне Кэтсеро.       — Разве же он не прав? — тихонько пробурчала Юи и с опаской подняла глаза на мужа, который тут же метнул в неё острый взгляд. — Он просто не хочет, чтобы жертва его семьи оказалась напрасной.       — И своими необдуманными высказываниями превратит в жертв всех нас, — фыркнул Асакура и вновь посмотрел на Фудзивару, которому явно не сиделось за столом в конце зала. — Глупец.       Проследив за взглядом Асакуры, девушка огорченно поджала губы, когда заметила, с каким отвращением Хидэо оттолкнул от себя предложенную ему еду. Даже не видя его лица, она чувствовала и, как ей казалось, понимала тяжесть, лежащую на сердце отважного воина. Он действительно доверился словам Кэтсеро, надеясь, что сделка позволит его семье выбраться из ада, в который превратилась страна под правлением Токугавы. А что теперь? Токугава не погиб, а его родные — да. Юи вспомнила жуткий, пробирающий до костей стон, который издал Фудзивара на похоронах, и по коже пробежались мурашки. Мурашки, подобные тем, что она ощутила в минуту, когда голова Джуичи покатилась по залитому кровью полю. Первая смерть, увиденная ею воочию, поселила в сердце жуткое осознание того, что отныне ничего не будет так, как прежде. Вот только ей не оставалось ничего, кроме как покорно наблюдать за ужасом, вторгающимся в её жизнь, но хватающийся за голову Хидэо, видела Такаяма, не собирался мириться с происходящим. И тут Кэтсеро был прав: если Фудзивара пойдет по пути мести, он погубит их всех.       — Могу я поговорить с господином Фудзивара, пожалуйста? — неожиданно для самой себя выпалила девушка, чьи распахнутые карие глаза в обрамлении черных ресниц с мольбой посмотрели на бормочущего что-то перед ней мужа.       Юи понимала, насколько нагло и возмутительно могла прозвучать её просьба, и не удивилась, когда взгляд Асакуры зажегся сначала изумлением, а затем и подозрительностью. Замолчавший на несколько мгновений мужчина провел языком по внутренней стороне щеки, после чего направил указательный палец на Такаяму:       — Я хотел сделать тебе очередной выговор за непослушание, но теперь, пожалуй, я просто вышвырну тебя отсюда.       Не успела девушка и охнуть, как молодой самурай схватил её за запястье и повёл к выходу, у которого продолжали толпиться воины. Те же, кто сидел за столами, с интересом и смехом наблюдали за дочерью Такаямы Акиры, которая отчаянно пыталась вырваться из крепкой хватки возмущенного Асакуры.       — О боги, госпожа, что вы опять натворили? — услышала Юи озабоченный голос Камэ, звучащий откуда-то из глубины зала, который вкупе с громкими смешками самураев заставил девушку залиться яркой краской.       Чувствуя себя настоящим посмешищем, Такаяма-младшая цеплялась пальцами за локоть ведущего её мужчины в попытке хоть немного замедлить его быстрый шаг, но тем самым лишь сильнее позорила их обоих.       — Подождите, пожалуйста! — бормотала она, не поспевая за Асакурой, который смотрел прямо перед собой, не оглядываясь ни на неё, ни на улюлюкавших соратников. — Это очень важно, правда!       — Вот теперь ты на самом деле заслужила порку плетьми, — почти подойдя к выходу из зала, выплюнул через плечо Кэтсеро, не прислушивающийся к её бормотанию. — Видимо, Иошито прав, и это единственный способ научить тебя слушаться.       — Но я хочу помочь!..       Однако продолжить она так и не успела: уже на пороге между залом и коридором молодой мужчина резко замер, а обвивающие её запястье горячие пальцы с силой сжались, веля замолчать. Почти врезавшаяся в спину мужа Юи застыла и тут же прикусила язык, увидев толпу из сотни воинов, стоявших, словно по струнке, вдоль длинного коридора. Слабо освещенный утренним солнцем, он казался бесконечным, из-за чего выстроившиеся вдоль стен самураи были похожи на многотысячный полк. Здесь никто не обратил внимания на девушку, пытавшуюся вырваться из болезненной хватки, наоборот, все взгляды были устремлены в самую глубь коридора. Туда, где виднелся высокий силуэт хозяина дома.       — Это… Комацу-сан? — вмиг выдохнула Такаяма, отчего-то испытавшая внезапный страх при виде медленно приближающегося дяди.       Вместо ответа Кэтсеро раздраженно шикнул и к странному облегчению, которое почувствовала Юи, завел её за спину. Еще через пару секунд дом наполнился мертвой, выжидающей тишиной, от которой всё внутри молодой девушки сжалось. Комацу Сэйджи, слышала она, шагал неспешно, однако звук его поступи свидетельствовал о силе, с которой очнулся старый самурай. Силе, которая заставила нервничать даже Асакуру.       — Доброе всем утро, — бодро поприветствовал седоволосый мужчина вассалов, тут же склонивших свои головы перед ним.       Последовавшая их примеру Такаяма-младшая выглянула из-за спины Кэтсеро и послушно поклонилась, хотя в груди бешено колотилось сердце.       «С чего мне его бояться? Он же не враг», — пыталась убедить она себя, однако сердце, судя по всему, было иного мнения.       — Кэтсеро, рад видеть тебя в здравии, хоть и пока что не в полном. Мне рассказали, что ты едва не умер. Слава богам, что этого не случилось, — продолжал, тем временем, голосить Сэйджи, приближаясь к уже выпрямившему спину вассалу. — А, вот и наша красавица.       Не ожидавшая обращения к себе Юи тихонько охнула и воззрилась на стоявшего в двух метрах от неё дядю. Узкие, внимательные глаза Комацу изучали её с непонятным девушке дружелюбием, отчего та незаметно для будущего сёгуна вцепилась в окаменевшее от напряжения предплечье мужа.       — Взаимно, Комацу-доно. Приятно видеть вас таким… бодрым после всего, что было, — заговорил Кэтсеро, надев на лицо притворную улыбку, которую, Такаямы была уверена, замечала не только она.       Впрочем, судя по тени, промелькнувшей по лицу старого самурая, притворство было уделом не только Асакуры.       «Что-то не так. Как может он быть таким сильным после почти что месяца лежания без сознания?» — пока мужчины продолжали обмениваться фальшивыми любезностями, Юи оглядывала дядю с головы до ног, пытаясь распознать слабость, которая должна была его одолевать. Но всё тщетно: в каждом его движении сквозила сила и уверенность, которые заставляли девушку испуганно хлопать глазами.       — Хочу поскорее заняться делами, благо их много, — подытожил напряженный диалог Комацу и указал Кэтсеро ладонью на заполненный самыми важными гостями зал. — Проходите, прошу. Юи тоже может присутствовать. В конце концов, она сыграла немалую роль в нашей победоносной битве.       Стоило старому самураю даровать приглашение девушке, как сотня пар глаз в коридоре с непониманием уставились на неё, застывшую на месте от ужаса. Слыхано ли, чтобы какой-то девчонке позволяли присутствовать на самурайском собрании? Да еще на таком, куда пускали только самых значимых для сюзерена людей?       — При всем моём уважении, Комацу-доно, Юи не стоит оставаться здесь, — слышала оцепеневшая Такаяма хриплый голос мужа, с которым на этот раз была полностью согласна. — Лекарь прописал ей полный покой, так что…       — А кому из нас нет? Брось, она же не убираться за нами будет, а сидеть и слушать мою речь. Навряд ли от этого она устанет. Да и к тому же, иногда можно сделать исключение из правил.       — Не в этот раз, — тоном, не дозволяющим возражений, проговорил Асакура, чувствуя, как девичьи пальцы всё сильнее сжимают его предплечье.       Юи ощущала непонятное ей самой беспокойство и страх, зародившиеся в груди ровно в тот миг, как Комацу Сэйджи предстал перед ними в полной готовности. Несколько еще не заживших до конца царапин на щеке и шее, пара синяков, да залегшие под глазами темные круги — вот и всё, что выдавало в нём человека, недавно побывавшего в битве. Он не хромал и не покачивался, хоть и двигался достаточно медленно. Слабости в его теле также не было, равно как и доброжелательности по отношению к Кэтсеро, дерзнувшему в очередной раз перечить воле хозяина.       — Боюсь, я вынужден настоять, — в голосе хозяина дома зазвучали металлические нотки. — Моя названная племянница продемонстрировала смелость и стойкость настоящей дочери самурая, дочери своего великого отца. Своим присутствием на сегодняшнем собрании Юи не только примет мою благодарность за помощь, но и почтит память отца, который её воспитал.       На этот раз Асакуре нечего было возразить сюзерену, глядевшего на него и Юи с холодной улыбкой. Повинуясь, молодой самурай бросил на выглядывающую из-за его плеча девушку предупредительный взгляд и коротко кивнул, отчего сердце юной Такаямы рухнуло вниз. Выступив немного вперед, она оглядела неуверенным взглядом воззрившуюся на неё толпу воинов и глубоко поклонилась Комацу в то время, как щеки горели от стыда. Она не должна быть здесь. Чем она лучше сотни человек, которым придётся стоять за закрытыми дверями в ожидании каких-либо вестей? Благодарность Комацу больше походила на издевку, изощренное наказание, но никак не на поощрение. А уж упоминание отца, которого тот давным-давно бросил на произвол судьбы, и вовсе сквозило лицемерием.       — Что ж, замечательно. Проходите поскорее внутрь, у нас слишком много дел, которые надо обсудить, — Сэйджи довольно хлопнул в ладоши и, обогнув пропустившего его Асакуру, проследовал в наполненный аппетитными запахами зал.       Из коридора Юи видела, как склонились головы дюжин солдат, с воодушевлением ждавших его прихода. Их радостные вздохи вмиг наполнили еще недавно тонувшую в напряжении комнату, в которую самой девушке теперь отнюдь не хотелось заходить.       — Можно я всё-таки не пойду? — с надеждой в голосе зашептала она, стоя на пороге рядом с мужем.       — Раньше надо было думать. Не крутилась бы здесь, не попала бы в такую идиотскую ситуацию, — произнес Кэтсеро с еще большим раздражением, чем раньше. — Сядь рядом с Камэ и молчи.       — Но… — хотела было еще что-то сказать Юи, однако мужчина уже потащил её обратно в зал.       Как и в коридоре, стоило ей переступить порог, как несколько десятков глаз устремили на неё свой изумленный взор. Пикнув от испуга, Такаяма поспешила опустить взгляд и сделала пару шагов в конец зала, где, видела она, приоткрыв рот сидела Камэ.       — Молчи, — строго пробормотал Асакура, выпустив её запястье из своей хватки, и лёгким кивком велел служанке забрать жену.       Шум в её ушах нарастал так же быстро, как затихали голоса воинов, недоумённо замолчавших при появлении молоденькой девушки. Если бы не уверенные руки Камэ, которые мягко обвили госпожу за плечи и повели за собой в самый конец широкой комнаты, Юи бы повиновалась усиливающемуся страху и, сверкая пятками, выбежала бы из залитого утренним светом зала.       — Вот так, госпожа, присаживайтесь, — еле слышно шептала ей на ухо прислуга, усадившая её на мягкую подушку.       Подогнув ноги под себя, Такаяма сложила ладони на бедрах и впервые за ту долгую минуту, что женщина вела её вдоль зала, выдохнула. В отличие от отошедших от удивления мужчин, которые уже принялись трапезничать, перед Камэ и девушкой не стоял даже стол, не говоря уже о еде. Впрочем, этому Юи была даже рада: от волнения и испуга к горлу начала подкатывать тошнота.       — Нет большей радости для генерала, чем лицезреть своих солдат после вырванной из рук врага победы, — разносился по всему залу мощный голос Комацу. — Мне жаль, что я, в силу своего пошатнувшегося здоровья, не видел самые тяжелые дни моей армии и не присутствовал на похоронах отважных воинов. Я непременно почту их память всенощной молитвой, как только мы с вами завершим все приготовления к моему восшествию на сёгунский престол.       — Почему вы здесь? Я думала, господин Асакура увёл вас, — тихонько поинтересовалась сидевшая по левую руку от госпожи женщина.       В ответ юная Такаяма только пожала плечами, будучи не в силах объяснить что-либо из того, что творилось у них на глазах. Почему она здесь? Почему Комацу, лежавший столь долгое время без сознания, сидит перед вассалами, широко улыбаясь и демонстрируя свою мощь? Даже Кэтсеро, получивший куда меньше по-настоящему опасных ран, то и дело менял позу за столом, осторожно придерживая заживающие швы.       — В первую очередь, я должен предъявить оставшимся в столице вассалам Токугавы его голову, чтобы они засвидетельствовали мою победу над ним, — продолжал тем временем седоволосый самурай, к которому Юи прислушивалась, продолжая изучать его уверенную фигуру.       На фоне воинов, облаченных в сплошь черные, серые и белые одеяния, Сэйджи в своём кимоно глубокого синего цвета выглядел слишком торжественно. Словно не возле его дома еще вчера сжигали трупы тысячи воинов. Однако внимающие его речам мужчины беспокойно заёрзали на своих местах вовсе не потому, что одежда их сюзерена не соответствовала случаю. При упоминании Токугавы все они, кроме Фудзивары и Асакуры, опустили глаза в тарелки с рисом, после чего в зале воцарилось неловкое молчание. Юная девушка бегала взглядом по залу, с огорчением замечая, как старательно прячут глаза бравые воины и прикусила губу, предчувствуя недоброе.       — В чем дело? — с таким же дурным предчувствием в голосе поинтересовался Комацу у Кэтсеро, который оглядывал соратников со своего места с легкой усмешкой на губах.       — Как? Он не знает? — неожиданно выпалила со своего места Камэ, чей голос заставил девушку рядом вздрогнуть и испуганно распахнуть глаза.       В воцарившейся в зале тишине её голос прозвучал непозволительно громко, что привлекло внимание всех самураев, опасавшихся грядущего гнева хозяина. Ощутив на себе взгляд двух дюжин мужчин, Юи непроизвольно пискнула и посмотрела на сидевшего вдалеке мужа. Глава клана Асакура при этом сжал губы в тонкую полоску и посмотрел в глаза выжидавшего ответа Комацу:       — Боюсь, Комацу-доно, у нас нет головы Токугавы. Да и его самого тоже. Он сбежал с поля боя.       — Что значит «сбежал»? — незамедлительно переспросил старый самурай тоном, от которого все реки и озера в ближайших землях должны были покрыться крепкой коркой льда. — Это шутка какая-то, Асакура?       — Я бы не посмел шутить о таком, — медленно покачал головой Кэтсеро, по всей видимости, тщательно подбирая слова. — Не уверен, что именно случилось, но похоже, что он убежал, как только Иошито и Фудзивара пришли с подкреплением.       — И вы не бросились за ним?!       Громкий голос Комацу разнесся по всему залу и отразился от стен, из-за чего по спине Юи забегали мурашки. Не отрывая глаз от мужа, она наблюдала за тем, как выражение его лица меняется от насмешливого к презрительному, и про себя помолилась за его терпение.       — На чём? Все, кто был на поле и в лесу едва ноги волочили к концу битвы. У нас не осталось ни коней, ни годного оружия, ни сил. Мы не сумели бы его догнать, вопрос стоял о выживании, — вопреки опасениям Такаямы, Асакура говорил спокойно и сам следил за реакцией сюзерена, которая, впрочем, была красноречивой: в один миг мужчина сначала побледнел, а затем побагровел.       — Какой смысл в вашем «выживании», если вы не сумели довести дело до конца? Мы не выиграли войну, а всего лишь отбили свои земли! — взревел накалившийся до предела Сэйджи и, к неожиданности всех сидевших воинов, скинул со стола всё еще дымящиеся тарелки и кувшин с сакэ.       Несмотря на то, что между Юи и названным дядей было большое расстояние, перепуганная его острой реакцией племянница спешно отползла к самой стене. Широко раскрыв глаза, она наблюдала за тем, как отважные самураи на своих местах опустили головы еще ниже, будто подтверждая свою вину, и почувствовала, как в сердце рождается обида. Как смеет Комацу так себя вести с людьми, которые боролись за него и с трудом выжили? Как может он принижать их заслуги после всего? Задавая эти вопросы самой себе, Такаяма скользила взглядом по разбросанной по полу еде: мелкие рисинки и овощи лежали в луже из сакэ, а осколки разбитой посуды разлетелись по всему залу. Одним махом уверенный и самодовольный Комацу Сэйджи превратился в нервного и разъяренного военачальника, которому грозил проигрыш.       Из двух дюжин вассалов лишь Кэтсеро и Фудзивара сидели, выпрямив спину. Не испытывая ни малейшего стыда за разочарование сюзерена, они, надев непроницаемую маску, смотрели перед собой. Со своего места Такаяма видела, как супруг медленно и ритмично постукивает пальцами по столу, дожидаясь, пока уляжется первая волна злости седоволосого мужчины. Его ледяное спокойствие и равнодушие пугали девушку куда сильнее, чем разгневанный Сэйджи. Фудзивара же не шевелился, только скользил пустым взлядом от Асакуры к Комацу, сжимая лежащие на столе кулаки.       — Мы выиграли войну. Токугава в бегах. Как только вы займете трон, мы объявим награду за его голову. За голову правителя, «обезумевшего и отвернувшегося от народа». Таким его все знают, — всё такой же спокойный и размеренный голос Асакуры нарушил, в конце концов, пятиминутное молчание, воцарившееся в зале. Дождавшись, пока Комацу отвлечется от тихих проклятий и обратит на него своё внимание, молодой мужчина продолжил: — Люди сами поймают его и убьют, а мы заплатим им за это большие деньги. Возможно, даже даруем земли, если для вас действительно важно одержать безоговорочную победу.       — Что ты несешь? Каким образом я займу трон, если у меня нет доказательств того, что Токугава мёртв? Ты предлагаешь мне стать узурпатором. Никто не признает мою власть!       Стены зала вновь сотряслись от громкого голоса Сэйджи, но более никто не обращал на это внимания. Взгляды всех присутствующих были направлены на Кэтсеро, на губах которого заиграла самодовольная ухмылка.       — Признают. Все до единого, — пожал он плечами и посмотрел в лицо застывшего в ожидании Комацу. — Если власть вам дарует сам император, у них не будет выбора.