Цветок на лезвии катаны. Книга 1

      К моменту, когда вся страна начала возмущенно гудеть в ожидании нового правителя, сливовые дожди охватили большую часть разорванного в клочья государства. Яростные ливни обрушились на западные земли вместе с требованиями людей предъявить им человека, рискнувшего перевернуть их жизнь ради собственной жажды власти. С каждым днем в поместье приезжало всё больше и больше гонцов, отправленных хозяевами ближайших и дальних земель. Все они требовали от Комацу Сэйджи лишь одного — узаконить статус сёгуна, предоставив голову поверженного врага, или же убраться с их пути. На горизонте замаячило очередное столкновение, при мысли о котором все до единого обитатели дома Комацу покрывались мурашками.       Они были слишком истощены, чтобы пускаться в новый бой. Однако разрастающийся конфликт должен был быть потушен до момента, когда хозяева восточных, южных и северных земель двинутся в сторону столицы с целью занять трон, который уже полтора месяца ожидал своего владельца. Хаос в стране нарастал одновременно с голодом и болезнями, охватившими государство вскоре после окончания войны, из-за чего голова молодого Асакуры не переставала болеть.       У них, знал Кэтсеро, был только один вариант задушить конфликт в зародыше без кровопролития, и вариант этот казался ему почти невозможным. Живший в своём дворце император, которого сёгунат давным-давно отправил на покой, на протяжении тридцати лет не проявлял никакого интереса ни к внутренним, ни к внешним делам своей страны. И вполне возможно, питал искреннюю ненависть ко всем представителям воинского сословия, которые насильно ограничили его власть. Ненависть эта, пронесшаяся через десятилетия, сегодня была главной угрозой, ставившей под вопрос успех всего плана, который Асакура рискнул предложить своему сюзерену.       «Вполне возможно, охрана императора нашпигует нас стрелами раньше, чем мы успеем подойти к воротам его замка», — размышлял мужчина с закрытыми глазами, запрокинув голову назад, пока горячая вода в офуро распаривала покрытое шрамами тело.       Две недели, прошедшие со дня, когда он вынес своё предложение на обсуждение соратников, не принесли почти никакого результата: деморализованные яростью, которую обрушил на вассалов Комацу, и угрозой очередного столкновения, самураи действовали слишком неуверенно. Опасаясь попасть в немилость к сюзерену, они выдавали одну наивную и глупую идею за другой, отчего Кэтсеро, в конце концов, оказался не в силах сдерживать своё презрение к их трусости. Вот только если раздражение Комацу вассалов пугало, то высокомерное и пренебрежительное отношение Асакуры начало очень быстро настраивать их против молодого самурая. Впрочем, сам мужчина себя виновным отнюдь не считал, что только сильнее увеличивало пропасть между ним и людьми, которые еще недавно им восхищались.       Ну что ж, ему не привыкать быть презираемым. Невесело хмыкнув в вечерней тишине, Кэтсеро шумно выдохнул и опустил глаза на свой торс, испещренный царапинами и белеющими под водой шрамами, некоторые из которых больше походили на пиявок, копошившихся на поверхности его кожи. Ненависти к заработанным шрамам он не испытывал, но, к своему неудовольствию, погружался в воспоминания о битве всякий раз, когда лицезрел их. Исчезнут ли они с годами? Пробежавшись взглядом по более старым шрамам, самурай разочарованно вздохнул и вновь запрокинул голову, не желая больше лицезреть свидетельства войны на своём теле.       Дождь снаружи с силой бил по деревянным стенам и мокрой земле, создавая сонливую атмосферу, но Асакуре все не удавалось изгнать из своей головы тяжелые думы, преследующие его вот уже две недели. Как быть с императором? А с жаждой власти, пробудившейся у тех, кто, по мнению Кэтсеро, способен был править лишь публичным домом? Как пробудить в подавленных соратниках чувство ответственности и отвагу, которую они до последней капли истратили в битвах?       Раздумывая над всеми мучающими его вопросами, мужчина опускался в горячую воду всё ниже и ниже, наслаждаясь разливающимся по телу теплом и отсутствием зуда на месте свежих шрамов. Погрузившись в воду и в собственные вязкие мысли, он не заметил, как сон принялся медленно обволакивать его разум, подобно воде, что согревало покрытое шрамами тело. Грань между забытьём и явью была всё еще очень тонка, когда в голове раздался давно забытый хриплый голос, что-то безостановочно бормочущий в темноте. Этот голос — насмешливый, жесткий и отчасти безумный — Кэтсеро ненавидел всей душой. Равно как и человека, которому он принадлежал.       Асакура Шиджеру умер много лет назад, подарив этим освобождение и чувство облегчения своим родственникам. Глава клана Асакура, отец Шиджеру, сразу после того, как казнили последнего, запретил своим внукам упоминать имя сына в родовом гнезде под страхом быть изгнанными из семьи. Запрет деда вкупе с презрением к человеку, окунувшему имя семьи в грязь, очень быстро стер из памяти его сыновей образ отца. Именно поэтому скрипучий голос, неожиданно нарушивший ночную тишину в доме, заставил всё внутри молодого воина похолодеть:       — Не думал, что смогу когда-либо сказать это тебе, Кэтсеро, но я горжусь тобой.       Вздрогнув в горячей ванне, Асакура резко открыл глаза и выпрямился, ощущая, как на смену сонливости и расслабленности пришло почти боевое напряжение. В царившей вокруг темноте виднелся только медленно плывущий по воздуху пар, исходящий от офуро, да пустые полки, на которых не осталось ни мыла, ни полотенец. Он был совершенно один. Вот только невидимый гость не прекращал свою речь:       — Ты сделал то, чего не смог сделать я: сверг этих ублюдков с трона. Размазал всех этих аристократов и гордецов по земле. Я горд тем, что ты, мой сын, смог продолжить моё дело.       «Что за чертовщина?» — спросил про себя Кэтсеро, бегая взглядом из одного угла в другой. Нигде не было ни намека на чужую тень или силуэт.       — Вот только… Комацу? С чего вдруг ты собрался отдать трон ему? — ехидный тон невидимого собеседника сменился презрительным.       Именно тем тоном, с которым Шиджеру разговаривал с ним на протяжении всей жизни. Это сон? Или же он бредит? Почему всё вокруг кажется таким реальным? Схватившись за край офуро, Асакура с силой сжал деревянную стенку чана, прочувствовав каждую шероховатость и боль в стиснутых пальцах. Это не было похоже на сон. Но и явью быть не могло.       — Что это за шутки? — процедил сквозь зубы молодой воин, не переставая скользить взглядом по голым стенам. — Узнаю, кто это делает, голову оторву!       — Ну, с этим ты немного припоздал. Мою голову отрубили давным-давно, — злобно хохотнул Шиджеру, отчего Кэтсеро нервно сглотнул. — Твоими стараниями, кстати, сынок. И стараниями твоей никчемной мамаши.       На этот раз голос не разнесся эхом по всей ванной, а зазвучал прямо напротив офуро, притянув взгляд мужчины к стене. Темная фигура была едва различима сквозь паровую дымку, но чем дольше черные глаза сверлили её, тем отчетливее становился ненавистный силуэт. Первым, что сумел разглядеть застывший в воде Асакура, стала пара глубоких, полных гнева и хитрости глаз, которые отвечали ему тяжелым взглядом. Погребальное белое одеяние, в котором сожгли обезглавленное тело Шиджеру, скрывало под собой крепкую комплекцию давно погибшего воина. В его острых чертах лица Кэтсеро, совсем забывший об этом сходстве, тут же узнал себя и невольно скрипнул зубами: они были похожи не только характерами.       — Небось успел забыть, как я выгляжу? — хмыкнул стоящий на расстоянии нескольких метров мертвый самурай. — Неудивительно. Мой отец постарался на славу, затирая любую память обо мне.       — И ты это заслужил. Ты был паршивым сыном и отцом, — не сдержался Кэтсеро, не отрывая пристального взгляда от расплывчатой фигуры, в которой теперь ясно узнавал Шиджеру. Неужто он начал сходить с ума, как Токугава?       — Ну, тебя хорошим сыном, знаешь ли, тоже трудно назвать. Никакого почтения к тому, кто подарил тебе жизнь. Да и неужто ты питаешь иллюзии, что как отец ты будешь лучше меня? Очнись, Кэтсеро. Ты такой же эгоистичный ублюдок, как и я. Ты во всём похож на меня. Даже Иошито это видит, — при упоминании младшего сына лицо незваного гостя скривилось в ухмылке. — Твои мертвые братья так же считают.       Акихиро и Тэкео. Воспоминания о них самих и об их убийстве ударили молодого мужчину под дых, лишая возможности ответить. Вода в чане, казалось, становилась только горячее с каждой минутой, заставляя кожу краснеть, а шрамы болеть, но всё внимание Асакуры было обращено на того, кого даже не существовало. Если всё это — сон, то как выбраться из него? Лицезреть Шиджеру, в котором он теперь видел более старшую версию себя, было невыносимо.       — Мне больно видеть, как поредела наша семья, но, скажу честно, никогда не считал, что у Тэкео и Акихиро был шанс дожить хотя бы до двадцати лет. Умом они не отличались. Другое дело — ты и Иошито. В вас заложен большой потенциал, который, я верю, возвысит нашу семью надо всеми.       Непривычно спокойный голос отца проникал внутрь молодого самурая, который сжимал челюсти, пытаясь изгнать его из своей головы. Если всё происходящее — не сон, а лишь плод его фантазий, он не должен позволить Шиджеру захватить его разум.       — А эта девчонка, Такаяма… — продолжал тем временем отец, не обращая никакого внимания на потуги сына. — Мне понравилось, что ты сделал с её семьей. Акира заслужил всё это, так что я поистине наслаждался, когда ты его убивал. Но его дочь… Ты с ней слишком мягок. Своевольная, глупая, непокорная девка. Сломай её, если не хочешь проблем.       — Я не стану уподобляться тебе. Ни в чем, — прошипел в темноту Кэтсеро, готовый схватиться за голову и заткнуть уши, лишь бы не слышать его. Вот только голос этот теперь звучал не снаружи, а внутри него самого. — Ты — позор нашего клана, да и всей страны. Превратиться в тебя для меня — худшее наказание.       — Неужели? А превратиться в цепного пса Комацу для тебя — высшая награда? Ты же не собираешься и правда отдать власть в руки того, кто выступал в своё время за истребление клана Асакура? — тень Шиджеру отделилась от стены и неспешно приблизилась к застывшему в почти закипающей воде сыну. — Комацу спит и видит, как трахает твою жену, а ты собираешься помочь ему взойти на трон. Он не уважает тебя, не уважает никого. Он даже не выиграл войну. Всё сделал ты. Асакура, которого все привыкли поливать грязью. Не пришло ли время напомнить этим падальщикам, почему нас стоит бояться?       Кэтсеро почувствовал, что проигрывает, когда в ответ на слова отца в его груди разожглась обида. Но не на тень, что теперь угрожающе нависала над чаном, пристально глядя в глаза, передавшиеся сыну вплоть до недоверчивого взгляда, а на всё поместье, выражавшее своё неуважение. Разве он мало сделал для них? Разве не он спас всех от разгрома? Почему они прославляют Комацу, который трусливо сбежал в решающий момент и бросил его на произвол судьбы?       — Ты знаешь, что я прав. Всегда знал. Даже когда я убивал твою мать, ты знал, что по-другому нельзя, хоть и пытался бунтовать, потому что она велела. Не слушай никого. Не теряй себя. Не позволяй этим мразям отнять то, что ты заслужил. Что заслужили мы, — звучал над ухом скрипучий голос Шиджеру, чья ладонь медленно опустилась на затылок разгоряченного его словами Кэтсеро. — Иначе… они тебя утопят.       Словно стремясь подтвердить сказанное, темная фигура с силой надавила на голову молодого самурая и резко окунула его в воду. Неожидавший подобного мужчина приоткрыл от изумления рот и хотел было сделать глубокий вдох перед погружением, как в легкие внезапно хлынула холодная вода. На этот раз в груди разгорелся огонь, не имеющий ничего общего с яростью, сидевшей в нем, и погасить его оказалось невозможно. Захлебываясь у самой поверхности воды без возможности скинуть удерживающую его внизу руку, Асакура почувствовал, как по телу начал прокатываться судороги. Холодная вода резала широко раскрытые глаза, видевшие лишь дно неглубокого чана, вынудив мужчину зажмуриться и попытаться выдохнуть разрывающую грудь жидкость, однако всё было напрасно.       Мир вокруг начал меркнуть, растворяясь так же медленно, как слабел нажим Шиджеру, но было уже поздно. Даже когда он убрал руку с затылка сына, у последнего уже не было сил, чтобы выплыть.       — Господин! — донесся откуда-то издалека перепуганный девчачий голос.       Разве же может он слышать его здесь, на дне? И не сон ли это? А может, игра умирающего разума? Однако голос этот не затихал и не тонул вместе с ним самим, а наоборот звучал громче с каждой секундой, из-за чего Кэтсеро набрался сил и вновь открыл глаза.       На этот раз он не увидел дно деревянного чана: перед взором предстал потолок, залитый светом масляных ламп, и широко распахнутые от ужаса глаза, глядевшие на него сверху. Всё вокруг шло рябью, подобно поверхности воды, а чьи-то белые, тонкие руки старательно хватали его за предплечье, пытаясь то ли пробудить, то ли… поднять? В этот миг сознание проснулось, заставив Кэтсеро инстинктивно скинуть чужие руки и спешно поднять голову из-под воды.       Из груди, которая успела наполниться водой, тут же вырвался дикий кашель, оглушивший самурая на несколько минут, в то время, как перед глазами плыли яркие круги. Заходясь в кашле и пытаясь отличить мерцающую перед глазами явь от мрачного сна, Асакура выпрямился в офуро, ухватившись пальцами за стенки остывшего чана.       — Как же вы меня напугали! — причитала рядом девушка, чью ладонь Кэтсеро ощущал на своей груди.       — Что… какого черта… — пытался выговорить он сквозь непрекращающийся кашель, пока грудь разрывало на части от боли. — Что случилось?       — Не знаю. Я зашла в комнату, а вы уже были под водой, — всхлипывала Юи у самого его уха, еле успевая утирать непрерывно катящиеся по щекам слёзы. — Наверное, вы уснули и…       «Уснул? Слава богам», — выдохнул от облегчения Асакура, выплевывая последнюю воду из легких. Всё внутри казалось разодранным на части, но теперь он мог сделать глубокий вдох. Капли воды стекали по его лбу, попадая в глаза, которые невыносимо болели, однако теперь самурай направлял своё внимание не на мучившую его боль, а на мягкие руки, поглаживающие его по плечам. Движения эти казались ему успокаивающими, что помогало утихомирить колотившееся сердце.       — О чем вы только думали? Что было бы, если бы я не пришла? — вопрошала девушка, дрожа всем телом.       Ничего не ответив, Кэтсеро накрыл ладонью дрожащую руку Такаямы и прикрыл глаза на несколько мгновений, пытаясь собрать мысли. И правда, что было бы? Он бы захлебнулся в ванне? Более нелепой смерти и представить было нельзя. Но главное: видел ли он на самом деле отца? Скользнув взглядом по уютной ванной, залитой теплым светом ламп, где на своих местах лежали полотенца и мыло, Асакура шумно выдохнул. То был просто сон. Отвратительный и мрачный, как и все воспоминания о Шиджеру.       Наткнувшись глазами на разбросанную по полу стопку из полотенец и свежей одежды, которую, видимо, и принесла Юи, мужчина перевел взгляд на всхлипывающую жену. «Сломай её!» — вспомнились ему грубые слова отца, однако вместо того, чтобы повиноваться им, Кэтсеро поднес её ладонь к губам и поцеловал.       — Успокойся. Ничего страшного не произошло, — убедительным тоном проговорил он.       Изучая взглядом стоявшую рядом девушку, Асакура чуть улыбнулся, увидев на её тонкой шее серебряную подвеску, которую та нервно теребила пальцами. Длинные волосы, обычно струящиеся по плечам Такаямы, теперь были перекинуты за спину, открывая требовательному взору самурая часто вздымающуюся от волнения грудь. Задержав взгляд на светлой коже, просвечивающей сквозь тонкую ткань белого нагадзюбана, Кэтсеро судорожно сглотнул, ощущая приближающееся напряжение, и чуть отодвинулся от медленно успокаивающейся жены.       — Ты всё-таки надела её, — пробормотал он, переводя взгляд обратно на сверкающую янтарем подвеску.       Юи же подняла на него пару больших, чуть покрасневших медовых глаз и пожала плечами.       — Я и не снимала её с момента, как закончилась война. Просто вы не замечали.       Увидев, как слегка обиженно надулись её губы, Кэтсеро не сдержал усмешку, заметив которую, Такаяма нехотя улыбнулась в ответ. От воды в чане постепенно становилось холодно, и хоть прохлада эта помогала Асакуре держать себя в руках рядом с девушкой, спустя еще пару минут он приподнялся из воды. Приняв из рук смущенной Юи широкое полотенце, мужчина ступил на сухой пол, не переставая осматривать ванную комнату, которая казалась ему слишком уютной и теплой, чтобы быть настоящей. Может, именно этот момент — самые обыкновенные грёзы, а всё, что видел он до этого — суровая реальность?       — Теперь я, наверное, всегда буду волноваться, когда вы принимаете ванну, — буркнула молодая жена, старательно пряча глаза, пока Кэтсеро смахивал с тела капли воды.       Услышав это, набросивший на плечи темно-серую юкату Асакура позабавлено фыркнул и сделал два шага к ней, чтобы наклониться к тонкой шее.       — Могу предложить тебе разве что принимать ванны со мной, — негромко прошептал он ей на ухо и громко усмехнулся, увидев, как зарделась Юи.       Несмотря на жуткий сон, в нереальности которого мужчина продолжал сомневаться, его настроение постепенно улучшалось. Дождь снаружи, слышал он, продолжал орошать уже отсыревшую крышу дома и размытые на многие километры дороги, что сулило обитателям поместья не слишком простую жизнь на ближайшие пару дней. Однако для Кэтсеро, буквально вынырнувшего из своего мрачного прошлого, всё это, включая негодование вассалов, показалось незначительными проблемами.       — Это всё из-за того, что вы днями и ночами работаете. Нужно и отдыхать, тем более что вы только пошли на поправку, — с лёгким упреком в голосе проговорила девушка, пока Асакура обвязывал запахнутую юкату черным оби.       — Отдыхать сейчас нет времени. Все в стране будто озверели, так что мы с Комацу должны действовать быстро, — коротко пожал плечами самурай и обошел поникшую фигуру Такаямы, чтобы приоткрыть перегородку.       Наполненный запахом дождя воздух тут же хлынул в комнату, растворяя духоту и его тяжелые мысли. Странный сон дал ему слишком много пищи для размышлений, которую он не мог оставить без внимания даже если учесть, кто именно натолкнул его на раздумья. Всё, что сказал Шиджеру про Комацу и людей, которые в одночасье прониклись к нему неприязнью, было правдой. И хоть молодой воин и не хотел этого признавать, но обида и злость уже мерзко ныли где-то внутри него.       — Действуете здесь только вы, а Комацу-сан только и делает, что мечется в панике, — скривилась на месте Юи, на красивом лице которой Кэтсеро увидел несвойственное ей недовольство. — Вы правда собираетесь отправиться к императору ради него?       — Выбора особого нет, — ответил мужчина и остановился в шаге от расстроенной своими мыслями жены. Обычно наполненные теплом и добротой глаза, отливающие медовым цветом в свете ламп, теперь с беспокойством глядели внутрь себя. — Не переживай так. Никто не осмелится вступить в борьбу за трон, пока император лично нам не откажет.       — Вот уж утешили… — кажется, еще сильнее испугалась Такаяма и подняла глаза на ухмыльнувшегося мужа. — А если откажет, то война разгорится вновь?       — Нет, потому что он не откажет нам. У императора нет другого достойного претендента на место Токугавы. Остальные — просто стервятники, — приметив, как по телу девушки прошла лёгкая дрожь, Асакура опустил руки на её узкие плечи и слегка наклонился. — Тебя не должны беспокоить такие вещи. Твоё дело — заботиться о Кичиро, а в остальном доверься мне. Сможешь?       К его удовлетворению и легкому удивлению Юи несколько раз кивнула, не выразив ни малейшего протеста. Улыбнувшись такой покорности, мужчина притянул жену к себе и положил руку на её затылок, когда она с облегчением прильнула к его груди.       — Хочу, чтобы всё поскорее закончилось, и мы могли наконец уехать из этого дома, — донесся до ушей Кэтсеро еле уловимый шепот, пока изящные пальцы взволнованно мяли серую ткань на его спине. — Видеть не могу Комацу-сан после всего, что было.       «Поверь, я тоже», — произнес про себя Асакура, но вслух ничего не сказал. Незачем питать её презрение к дяде, когда она настолько уязвлена и напугана. Впрочем, касалось это не только Юи, но и некоторых других соратников, которые сейчас пребывали в таком же замешательстве. Подумав про скорбящего в общих покоях Фудзивару, самурай почувствовал укол совести и еще крепче прижал к себе девушку. По сравнению с Хидэо и многими другими вассалами, родные которых гнили в земле, ему самому относительно повезло.       — Уже довольно поздно, — выдохнул Кэтсеро через несколько минут и мягко отстранил от себя полусонную Юи. — Пойдем, я провожу тебя до покоев.       — Но как же… — непонимающе заморгала та, когда мужчина отошел, чтобы закрыть сёдзи, сквозь просвет между которыми лился уже холодный воздух. — Вы не останетесь со мной?       И без того немного заведённый её присутствием Асакура удрученно поджал губы и покачал головой, предчувствуя, как с трудом сдерживаемое желание будет жечь его изнутри не один час.       — Комацу ждет меня с очередным планом, как только взойдет солнце, то есть примерно… — прикинул он и прежде чем затворить перегородки бросил взгляд на тяжелое небо, — через два часа. Слишком многое нужно обдумать за это время.       «В том числе и тот жуткий сон», — напомнил себе Кэтсеро, вновь поворачиваясь к Юи, которая разочарованно теребила ткань светлого одеяния, плохо скрывающего фигуру в свете ламп. На этот раз отвести глаза от просвечивающего силуэта оказалось почти невозможно, из-за чего молодой самурай стиснул кулаки, проскользнув голодным взглядом от приоткрытых губ до медленно вздымающейся груди.       — Вы только и делаете, что круглыми сутками выполняете его задания, — пробурчала Такаяма, не видя, как Асакура нервно сглотнул вставший в горле ком. — Между прочим, он мог бы и сам попытаться придумать план, если так хочет получить власть.       — Надеюсь, ты не додумаешься повторить это в его присутствии, — хмыкнул мужчина и, быстро погасив лампы, масло в которых почти догорело, вернулся к закатившей глаза девушке.       — Я его не боюсь, так что с радостью скажу, если придется, — сказала она с явным упрямством в голосе, отчего Кэтсеро сначала недовольно цокнул, а в следующую секунду криво улыбнулся.       — Не сомневаюсь в тебе.       Негодование, которым Такаяма полыхала по отношению к названному дяде, еще больше улучшило настроение Асакуры, взявшего жену под руку. Отчасти ему даже захотелось посмотреть на то, как изменится лицо сюзерена, когда племянница, к которой он воспылал чувствами, продемонстрирует своё презрение к нему, но то были лишь пустые надежды и глупые фантазии. Ужалить Комацу побольнее можно было и по-другому.       Длинный коридор, по которому он пришел в ванную комнату, когда луна еще не спряталась за грозными тучами, был залит темнотой и жуткой тишиной, услышав которую, Юи с силой вцепилась в его плечо. Не говоря ни слова, Кэтсеро шел спешным шагом, ведя прильнувшую к нему девушку в противоположное крыло поместья, и, несмотря на усталость и спутанные мысли, не мог сдержать улыбку. В конце концов, понял он, ему не на что жаловаться. Пусть соратники и обозлились на него, а паникующий сюзерен то и дело выливал на него и остальных ушат грязи, отношения в семье Асакура в кои-то веки налаживались.       Иошито больше не глядел на старшего брата с ненавистью и откровенным желанием убить при любом удобном случае. Наоборот, демонстрировал готовность помочь, благодаря чему Кэтсеро всё больше проникался к нему доверием. В конце концов, кровь — не вода, и союзника ближе чем родной брат, ему не сыскать на всём свете. Шиджеру — или кого он видел во сне? — был прав: объединившись, братья с легкостью смогут вернуть уважение и могущество клану. Главное — не действовать опрометчиво, не поддаваться на провокации Комацу и прочих недоброжелателей и, по возможности, держать язык за зубами, выполняя уже набившие оскомину поручения.       — Не думала, что после вашего признания о сделке с Токугавой когда-нибудь еще скажу это вам, но мне очень вас не хватает сейчас, — тихонько произнесла Такаяма, вынудив мужа отвлечься от мыслей о будущем семьи. — Все вокруг заняты, Камэ трудится изо всех сил, стараясь всех обслужить, а мама… Ну, с ней довольно сложно разговаривать, и не только из-за того, что она не может.       Остановившись у сёдзи, за которыми располагалась небольшая, но вполне уютная спальня, Асакура посмотрел сверху вниз на озабоченную своими мыслями жену. Выпустив его руку, она стояла, глядя на него с неуверенностью, и осторожно подбирала каждое слово.       — А с вами можно обо всем говорить откровенно и не переживать о том, что мои слова могут неправильно понять, — продолжала она, немного стесняясь его внимательного взгляда.       — И ты хочешь о чем-то поговорить со мной?       Кэтсеро сам не понял, почему напрягся, слушая её, но настроение всё же медленно поползло вниз. Её действительно что-то мучило.       — Не совсем, — прочитать по лицу Юи, что именно творилось в её душе, было сложно в темноте, но на секунду дрогнувший голос выдал её волнение. — Скорее… попросить.       — О чем? — немного помедлив, поинтересовался Асакура в то время, как брови его несколько нахмурились.       Эта девочка редко о чем-то просила, но если уж и отваживалась, её просьбы чаще всего заставляли мужчину поскрипывать зубами. Вот и теперь, видя, как жена почти дрожащей рукой заправляет за ухо длинную прядь волос, он приготовился к худшему.       — Научите меня обращаться с оружием, — выдохнула девушка и закусила нижнюю губу, не отрывая взгляда карих глаз от вмиг вытянувшегося лица самурая.       «Как в воду глядел», — промелькнула в его голове мысль, заставившая Кэтсеро выпрямиться на месте и потереть переносицу: головная боль вернулась в ту же секунду, как слова вырвались из уст Такаямы.       — Мне начинает казаться, что боги наградили тебя милым личиком, чтобы хоть как-то уравновесить твою бесцеремонную наглость, — пробормотал он, жалея, что вообще ввязался в этот разговор. — Юи, мне не очень хочется отчитывать тебя посреди ночи, поэтому…       — Пожалуйста, Кэтсеро, — еще более жалобным голосом повторила она и даже чуть подпрыгнула на месте, отчего Асакура еще выше приподнял бровь. По имени она называла его еще реже, чем что-то просила. — Для меня это очень важно. Я устала… устала быть жертвой и попадать в неприятности, из которых не могу сама выбраться. В последний раз вы почти погибли, пытаясь меня защитить, а я… вообще ни на что не была способна.       К своему неудовольствию Кэтсеро почувствовал, как тонкие пальцы заскользили по вороту его хаори, поднимаясь всё выше и выше, пока в глазах юной девушки плескалась мольба. Подобравшись к самим плечам, Юи с осторожностью прикоснулась к белеющему над ключицей шраму, который выступал из-под ворота мужской юкаты. К одному из многих и, пожалуй, не самому уродливому на его теле.       — Поверьте, дело не в том, что я хочу вас обидеть. Мне также не хочется спорить с вами, потому что… Ну, вы и сами знаете, что этот спор я проиграю, — Такаяма грустно улыбнулась, не замечая, как пристально изучает её лицо муж, чей шрам внезапно вспыхнул от мягкого прикосновения. — Но как я уже сказала, я устала быть жертвой и мне хочется быть хоть немного полезной нашей семье. Я должна уметь защищать себя и Кичи, когда вас нет рядом, разве вы так не считаете?       Стоило ей договорить, как в мрачном коридоре вновь воцарилась тишина, на этот раз не прерываемая даже шумным дыханием Асакуры. Вместо этого мужчина размеренно дышал, не сводя глаз с жены, которая хлопала ресницами и неловко поджимала губы. В том, что она говорила была доля истины, но, глядя на её хрупкую фигуру сверху вниз, Кэтсеро с трудом мог представить, как она будет бороться даже с самым слабым из самураев.       — Я прошу об этом вас, потому что знаю, что только вы меня поймете, — уже тихонько продолжала Юи, видимо, предчувствуя его резкий отказ. — Мне каждую ночь снится, что я лежу в этом темном лесу и не могу пошевелиться, пока они… пока эти жуткие люди мучают меня. Я слышу плач Кичи и самое страшное, что я понимаю, что не могу ничем ему помочь. И вас нет рядом. Это очень страшно — чувствовать себя настолько беспомощной.       — И что ты хочешь? Научиться владеть катаной? Ты знаешь, что это не положено. Да и меч ты явно не удержишь, — самурай обвил пальцами тонкие запястья и снял со своих плеч её руки. Такаяма при этом огорчилась еще сильнее и опустила взгляд в пол, обняв себя за плечи. — Что касается остального оружия… Танто тебе при самозащите навряд ли сильно поможет, разве что тебе захочется покончить с собой, — в ответ на укоризненный взгляд, Кэтсеро развел руками. — Ну, а нагинатой ты скорее сама себя поранишь.       — Ваша вера в меня просто поражает, — буркнула девушка, чьи щеки, мог поклясться мужчина, порозовели от обиды. — Чем выставлять меня полной неумёхой, лучше бы просто «нет» сказали.       Асакура в ответ хмыкнул и пожал плечами, молчанием озвучивая свой скептицизм. Впрочем, где-то внутри уже зажегся огонёк тревоги, появившийся после признания Юи. После всего, что случилось за прошедший год, было бы странно, если бы она не пожелала научиться защищать тех, кто ей дорог. Но стоит ли это того?       «Если от её умений зависит их с Кичиро жизнь, то определённо стоит», — нехотя признался он себе, молча наблюдая, как Такаяма дуется. При мысли о маленьком сыне, который отчаянно плакал что в снах девушки, что в еще недавнем их прошлом, Кэтсеро почувствовал вину. Что может быть хуже для матери, чем осознание, что она не способна ничем помочь своему ребенку? Что может быть хуже для него, как для отца, чем понимание, что он мог научить жену защищать его наследника, но не стал, поддавшись гордыне и самодовольству? Подобное невозможно ни исцелить, ни простить, так не лучше ли исполнить просьбу Юи, которая, возможно, сумеет однажды действительно спасти их семью?       — Хорошо, — сдался под натиском своих размышлений Кэтсеро, презирая свою внезапную мягкотелость. Ушедшая война наградила его не только уродливыми шрамами, но и вереницей страхов. — Я обдумаю твою просьбу.       Услышав это, Такаяма радостно распахнула глаза и расплылась в улыбке, подпрыгнув на месте.       — Спасибо-спасибо-спасибо! — повторяла она в то время, как улыбка на её лице становилась всё шире и шире, а лицо Асакуры всё мрачнее и мрачнее. — Я знала, что вы меня поймете!       — Я сказал, что подумаю, а не брошусь сию секунду исполнять твою новую прихоть, — фыркнул мужчина, стискивая губы, чтобы они не поддались заразительной улыбке жены. — Имей хоть каплю совести, на дворе ночь.       Его предупредительное шипение быстро заставило притихнуть её радостные бормотания, но не сумело стереть с лица девушки воодушевление и благодарность. Стоя совсем рядом, Юи широко улыбалась, прижав руки к груди, и смотрела на мужа снизу вверх сияющими глазами.       — Знал бы, что от тебя будет столько проблем, никогда бы не взял тебя в жены, — произнес молодой самурай, озираясь по сторонам.       В разных концах коридора уже слышались чьи-то недоумевающие голоса: восторженное пищание Такаямы всё-таки потревожило сон других обитателей.       — Ну, не то чтобы вам кто-то предлагал… — резонно заметила девушка и прикусила язык, когда пара черных глаз посмотрела на неё с упрёком.       — Иди спать, пока я на самом деле не вышел из себя. И без твоих затей хватает проблем, — сухо ответил Кэтсеро и одним быстрым движением приоткрыл перегородку, ведущую в девичьи покои.       Повинуясь его приказному тону, Юи сделала шаг к спальне, но замерла на пороге, чтобы еще раз взглянуть на недовольное лицо мужа.       — А если бы я знала, сколько слёз мне придётся пролить из-за вас, я бы… — задумчиво протянула она, заставив его прищуриться, — всё равно вышла бы за вас. Потому что только вы понимаете меня и мои затеи.       — У меня просто терпение большое. Но и оно уже на исходе. Иди к себе, — Асакура устало махнул рукой на приоткрытые сёдзи, за которыми виднелась едва залитая светом спальня.       На этот раз Такаяма кивнула, но прежде чем переступить порог комнаты, шагнула к мужу и, приподнявшись на носочках, нежно коснулась губами его сжатых в полоску губ. Короткое, еле уловимое прикосновение розовых губ заставило мужчину удивленно приподнять брови, однако до того, как он успел что-либо сказать или потянуться за новым поцелуем, девушка в белом дзюбане, спускающемся до самых щиколоток, зашла в спальню.       — Спасибо вам еще раз. Хотя бы за то, что подумаете над моей просьбой. Для меня это правда многое значит, — прошептала она, не отрывая взгляда от будто оглушенного её поцелуем Асакуры. — Спокойной ночи, господин.       Улыбнувшись напоследок, Юи слегка поклонилась и притворила бесшумно скользящие сёдзи, оставив мужа недоумевать в полуметре от её покоев.       «Что это, чёрт возьми, было?» — спросил он сам себя, медленно отступая от закрытой перегородки. Тьма в коридоре уже была не такой непроницаемой и жуткой: лёгкие, слабые лучи восходящего солнца, судя по всему, постепенно заполняли собой всё вокруг, окрашивая ночное небо и земли вокруг в тёплый цвет.       Времени на сон почти не осталось, но шансы хоть немного передохнуть перед очередным бесполезным собранием еще были. Впрочем, голова так сильно гудела от кипящих внутри неё мыслей о неприятном сне и необычном поведении жены, что Кэтсеро точно знал: все надежды на отдых пошли прахом. Размышляя об ушедшем дне, который спешно вытеснялся становлением нового, Асакура двинулся в собственные покои.

***

      Вопреки опасениям молодого самурая, утро следующего дня выдалось гораздо спокойнее всех предыдущих. Бушующий вот уже несколько дней подряд ливень наконец утих, позволяя тёплым лучам летнего солнца пробиться сквозь лёгкие белые облака. Плывущие по голубому небу, они были похожи на большие, мягкие цветки хлопка и своим появлением напоминали смотрящим вверх жителям дома, что сезон дождей рано или поздно закончится, а на его место придёт дарящее надежду и желание жить полной жизнью лето.       Восседая на дзабутоне в паре метров от своего сюзерена, Кэтсеро смотрел сквозь открытые нараспашку сёдзи на утопающий в зелени сад и с трудом мог сосредоточиться на речи очередного вассала. Кто выступал на этот раз? Нехотя переведя взгляд на соратника, сидевшего напротив, Асакура увидел, что слово взял немолодой мужчина, чья прерывистая речь и бегающие по полу маленькие глазки выдавали его неуверенность и страх. То, что просто не выносил Комацу Сэйджи, которому сейчас было важно видеть в своих воинах отвагу и намерение идти до конца.       — Мы, конечно, можем отправиться к императору, как предлагает Асакура, но… — сделал говорящий глубокий вдох, — где гарантия, что император примет нашу сторону? Тем более, если он будет с нами.       Трусу, однако, хватило наглости стрельнуть глазками в сторону скучающего Кэтсеро. И хоть слова соратника его ничуть не удивили, он почувствовал их яд, проникающий под кожу, как если бы его ужалила змея.       — И что это значит, позвольте поинтересоваться? — спокойным голосом спросил самурай, заставив, впрочем, собеседника подпрыгнуть на месте.       Еще шестеро воинов, что сидели в две расположенные друг напротив друга шеренги, с удивлением взглянули на дерзкого соратника, однако в глазах их не было порицания, которое могло бы потешить самолюбие Асакуры.       — Вы прекрасно знаете о чём я, Асакура-доно. Не заставляйте меня произносить это вслух, — ответил немолодой самурай, чуть нахмурившись в попытке придать себе более суровый вид, но дрожащий голос продолжил выдавать его страх.       — А у вас что, язык отсохнет? Или боитесь, что вам его вырвут? — приподнял бровь Кэтсеро и наклонился вперед, расплываясь в отнюдь не весёлой улыбке. — Имейте же смелость высказать свои сомнения вслух.       Мужчина, имени которого он даже не помнил, возмущенно приподнял подбородок и шумно выдохнул сквозь широкие ноздри. Напряженное молчание повисло в зале на добрую минуту, в течение которой собеседник, очевидно, пытался осторожно подобрать слова, а Асакура сверлил его тяжелым взглядом. Ему были неприятны напоминания о проступках его отца, но он не собирался стыдливо отворачиваться от них. В конце концов, прошлое любого из присутствующих нельзя было назвать чистым.       — Не уверен, что император будет благосклонен к нам, если к нему обратится человек, чей отец убил предыдущего узаконенного им сёгуна, — вымолвил в конце концов человек с черными глазками, которые вновь испуганно забегали по татами. — Он может воспринять это как насмешку, неуважение.       — Мм… — спустя еще пару мгновений хмыкнул Кэтсеро, выпрямляясь на месте и почесывая подбородок, который начинал колоться. — Значит, следуя вашей логике, император будет более сговорчив, если на встречу с ним отправится не сын убийцы, а человек, продающий похищенных крестьянских девочек в публичные дома?       Судя по тому, как нервно икнул немолодой мужчина, маленькие глаза которого вмиг распахнулись, он не ожидал, что кто-то в курсе его тайных дел. Быстро замотав головой, собеседник начал что-то невнятно бормотать, чем только привлекал к себе косые взгляды изумленных самураев.       — Э-это ложь! Неправда! Я не занимаюсь подобными делами! — воскликнул он, как только приметил вопросительный взгляд Комацу, прожигающий его насквозь. — Господин, он лжет! Да разве бы я посмел такое творить? Я же не монстр какой, у меня у самого три дочери!..       «Ври больше», — цокнул языком Асакура и закатил глаза, ощущая, как усталость, с которой не справился часовой сон, накатывает на него мощной волной. Если бы не необходимость присутствовать здесь, среди этих лживых трусов, он бы с радостью отправился спать, пусть и посреди дня.       — Хватит, — рявкнул на причитающего вассала Сэйджи, смахнув сонливость с утомлённого собранием Кэтсеро. — Мне не интересны ваши препирания. Здесь ни у кого нет идеальной репутации, так что заткнитесь оба. А ты, Уэно, чем критиковать предложения соратников лучше бы что-то своё предложил, получше. Нет? Не можешь? Тогда закрой рот, иначе отправишься обратно своими девками торговать.       — Но господин!.. — почти взмолился тот и повернулся лицом к сюзерену, чтобы склонить перед ним голову в отчаянии. — Прошу вас, не гневайтесь. Мы все делаем, что можем, но обстоятельства таковы, что вариантов у нас почти нет…       Наблюдая за жалкими попытками Уэно вымолить прощение у Комацу, которому он, судя по исказившемуся лицу, смертельно надоел, Асакура усмехнулся. Любоваться этим было даже приятнее, чем представлять, как ломается под его пальцами шея болтливого глупца. Клан Уэно был знаком ему слишком хорошо, чтобы испытывать к ним хоть какую-нибудь симпатию. Слишком тесно их имя переплелось с продажей людей и проституцией. Впрочем, на войне они проявили себя настолько неустрашимо, что отказываться от их услуг из-за уродливого прошлого было бы глупо. Как сказал Комацу, здесь у каждого найдется причина для всеобщей ненависти.       — Здесь вы правы. Вариантов у нас нет. Единственный способ избежать восстаний — это одобрение императора, — Комацу явно не нравился такой путь, но отрицать их безвыходное положение становилось труднее с каждым днём. — Поэтому, дабы поскорее закончить обсуждения и приступить к действию, я пригласил в свой дом человека, которому уже доводилось посещать императора. Пусть это и было давно, но он — наша единственная надежда на императорскую благосклонность.       Заслышав неожиданную весть, молодой самурай непонимающе воззрился на Сэйджи и свёл брови, недоумевая. Какого чёрта он узнаёт эту новость только сейчас?       — И что это за таинственный гость? — настороженно поинтересовался Кэтсеро, не предчувствуя ничего хорошего.       В стране было не много людей, удостоившихся чести хоть раз увидеть императора, и все они, как несложно было догадаться, с рождения и до самой смерти служили клану Токугава.       — Ты его знаешь, Кэтсеро. Не уверен, насколько хорошо, но знаешь, — ответил сюзерен, чьи слова заставили мужчину напрячься еще сильнее. — Такаги Рю. Какое-то время — весьма короткое, впрочем, — он был советником Токугавы Мацуо, который разжаловал его за… не особо пристойное поведение. Однако за то время, что Такаги успел побыть правой рукой сёгуна, он не раз навещал императора в его резиденции для улаживания государственных дел.       — Его разжаловали за то, что он напился, бегал по Веселому кварталу в чём мать родила и приставал к проституткам прямо на улице, — совершенно безрадостным тоном произнес Асакура, смерив Сэйджи многозначительным взглядом. — Вы серьёзно считаете, что такой человек сможет вам подсказать, как задобрить императора? Да он скорее накормит нас всех байками и сплетнями, чем хоть что-то полезное скажет.       — И тем не менее, — повысил голос седоволосый самурай, чуть прищурившись, — Токугава держал его при себе даже после того, как лишил его должности. А значит, он был ему полезен, так почему же Такаги не может теперь быть полезен и мне?       «Потому что он хитрый ублюдок, вот почему», — молча ответил на вопрос молодой мужчина и стиснул челюсти от нежелания вновь встречаться с Такаги. В последний раз он видел его два года назад на том самом праздновании, после которого Токугава предложил ему уничтожить клан Такаяма и разжечь войну. Несомненно, пронырливый Такаги знал каждую деталь того договора и мог проболтаться, если он упустит момент и не закроет ему рот.       «Радует только, что Юи и так всё знает», — с чувством некого облегчения подумал Асакура, не представляя, как выпутывался бы, если бы правду о падении Акиры рассказал жене не он, а этот любитель сплетен и выпивки. Однако помимо Юи было еще с десяток людей, которым не следовало знать об имеющихся в том договоре условиях, выполнение которых обеспечило ему место во дворце сёгуна. И среди этих людей были не только Иошито и Аска, которая вполне могла бы задушить его во сне за такую подлость, но и сам Комацу.       — При всём моём уважении к вам, Комацу-доно, — вернулся к возражениям Кэтсеро, тут же поймавший на себе ироничный взгляд старого самурая, — я считаю, что этот человек не слишком надёжен и вряд ли сможет помочь в таком… щекотливом вопросе.       На пару минут в широком зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь пением птиц, летающих по саду. Уэно и прочие вассалы выжидательно смотрели на то, как мужчины сверлят друг друга взглядом, упрямо и безмолвно прогибая каждый свою линию. В конце концов, скривившись, Сэйджи наклонился к дерзкому вассалу и прервал тяжелую паузу неожиданно высоким и насмешливым голосом:       — Может быть, ты и прав, Асакура, но коли уж мой гость прибыл, я, если ты, конечно, позволишь мне, приму его и выслушаю его точку зрения. Но если ты можешь назвать еще какие-то причины, по которым я не могу принять в своём доме своего гостя, я тебя внимательно слушаю.       «Лучше бы я не останавливал тебя, когда ты собирался сделать сэппуку», — выплюнул про себя молодой самурай и перевёл взгляд с явно издевающегося над ним сюзерена на зеленеющий сад. Царящая снаружи солнечная картина оказывала на него поразительно успокаивающее воздействие, без которого он, скорее всего, продолжил бы препирания со своим хозяином. Однако усталость вкупе с приподнятым настроением, порожденным хорошей погодой и приятными воспоминаниями об ушедшей ночи, заставила его отступить и пожать плечами:       — Я всего лишь высказал сомнение в том, что Такаги можно доверять. Естественно, я не имею права диктовать вам, что делать.       Стоило ему умолкнуть, как Кэтсеро увидел довольный блеск в глазах Комацу, которому очевидно понравилось демонстрировать свою власть.       — Рад, что ты это понял, Кэтсеро. Ты должен знать своё место.       «Какой же ты ублюдок», — на короткое мгновение вскипел внутри себя мужчина и смерил хозяина презрительным взглядом, прежде чем сжать кулаки и силой потушить разгоревшийся в груди огонь. Сидевшие рядом с ним соратники выглядели удовлетворенными его унижением и едва заметно ухмылялись, отчего хорошее настроение самурая стремительно рухнуло в тартарары. Отец был прав. Стоит дать им повод, и все они с радостью утопят его голыми руками.       — Что же, предлагаю на этом завершить собрание. Наш гость прибудет вечером, так что вы встретитесь с ним за ужином. Там и продолжим обсуждение деталей, — хлопнул в ладоши Комацу и поднялся с мягкого дзабутона, пока вассалы покорно склоняли головы, провожая его молчанием.       Едва Сэйджи покинул залитый солнцем зал, как мужчины подняли головы и неспешно привстали на ноги, переглядываясь друг с другом. Что занимало их мысли больше — его унижение или новый гость, Асакура не знал, да и спрашивать не желал. Стремясь избавиться от их общества, молодой самурай уверенным шагом пересек зал и выскочил в коридор прежде, чем кто-то из соратников успел сказать хоть слово.       — Сборище лицемеров, — пробурчал он себе под нос, шагая по освещенному солнцем коридору. — Убил бы.       Все приятные мысли, что он старательно хранил всё утро, исчезли, раздавленные внезапно появившейся злостью. Кто они такие, чтобы судить его и насмехаться? Разве их честь намного чище его собственной? Да среди этих трусов есть те, кто прозябал бы в нищете, если бы он не предложил им присягнуть на верность Комацу. А сам старик? Ведёт себя так, будто не он стоял в отчаянии с танто наперевес, готовясь вспороть себе живот, чтобы закончить войну. Пожинает плоды того, что сделали для его победы Иошито и Фудзивара, а сам даже не удосужился пригласить их на собрание, позвав вместо трезвомыслящих воинов кучку идиотов.       Ослеплённый кипящей внутри него яростью, Кэтсеро несся по коридору в сторону своих покоев, не замечая недоуменных взглядов самураев, которые слонялись по дому. Поэтому, когда на его пути совершенно внезапно выросла хрупкая девушка, в руках которой был поднос, мужчина, не видящий ничего перед собой, не успел затормозить и влетел в неё на всей скорости. Грохот тяжелого подноса и звон разбивающейся посуды почти мгновенно пробудил Асакуру, ощутившего, как в грудь врезалось что-то, заставившее едва зажившие на груди раны загореться.       — Какого… — повысил было он голос, сжав пальцы в кулаки, однако тут же замолчал, увидев перед собой Юи.       Изумлённая не меньше него, она хлопала глазами, смотря на мужа снизу вверх, и виновато морщилась в то время, как под ногами самурая расстекалась лужа из чая, риса и горячего супа. То, что суп был обжигающе горячим, Кэтсеро прочувствовал кожей: на его темно-сером косодэ медленно расползалось жирное пятно.       — О боги, — с трудом пропищала девушка, увидев испорченное одеяние мужчины, который глядел на неё со смесью непонимания и злости.       — Ты можешь хотя бы вперёд смотреть, когда ходишь? — негромко, но строго проговорил он, резкими движениями отряхивая липкий рис с ткани. — Для чего тебе глаза?       — Не надо на меня ругаться. Это вы выскочили непонятно откуда, — буркнула Такаяма, смерив его обиженным взглядом, и, убрав волосы за уши, опустилась на колени, чтобы собрать с пола осколки.       — Я шёл по прямой! — на этот раз с яростью в голосе прошипел Асакура и спешно огляделся: в этой части дома коридор был почти пуст, но две пары любопытных глаз всё же наблюдали за супругами издалека.       Юи в ответ только пожала плечами, осторожно собирая остатки посуды на поднос. Громко цокнув языком, Кэтсеро нехотя наклонился, чтобы помочь ей убрать два особенно острых осколка, на что девушка, чуть помедлив, ответила ему потеплевшим взглядом и лёгкой улыбкой.       — Ты просто невозможная, — ворчал он, вырывая из её рук поднос с разбитой посудой. — Куда ты так неслась с этим?       — Камэ-сан плохо себя чувствует, — улыбка на красивом лице медленно расстворилась, уступив место огорчению и волнению, которые вынудили мужчину нахмуриться. — Я приготовила немного еды и спешила отнести ей…       — А, то есть ты теперь еще и прислугу обслуживаешь? Хороша госпожа, ничего не скажешь, — фыркнул Асакура, но тут же пожалел о своих словах, увидев, что жена расстроилась еще сильнее.       — Помогать тем, кто тебе дорог — это нормально, и положение тут не играет роли, — пробормотала она и поспешила выпрямиться, чтобы не видеть его закатившиеся глаза.       Кэтсеро поднялся на ноги вслед за ней, продолжая ощущать неприятное жжение под намокшим косодэ. Чуть остыв, он пробежался оценивающим взглядом по сжавшейся от обиды на него девушке, на которой было надето блёклое, ничем не примечательное хлопковое кимоно грязно-синего цвета. Именно того цвета, который предназначается простолюдинам и служанкам.       — Сегодня вечером приедет важный для Комацу гость. Я не хочу видеть тебя носящейся по дому, да еще и в такой одежде, — заявил самурай, положив поднос у порога кухни, из которой и вылетела спешащая к своей служанке Такаяма. — Камэ тоже придётся привести себя в порядок, так что передай ей, что к ужину всё должно быть готово. И не вздумай ей помогать.       — Как же она всё приготовит, если она плохо себя чувствует… — начала было лепетать Юи, но тут же умолкла, стоило мужу рыкнуть. — Хорошо, я ей передам. Но это несправедливо.       — Справедливости на свете нет, — ответил ей тот и развёл руками, когда девушка нахмурилась. — Ты хорошо меня поняла? К ужину ты должна стать смирной и покорной, чтобы не опозорить ни меня, ни Комацу. Он тебе такое точно не простит.       К его облегчению, Такаяма коротко кивнула, даже не подумав спорить.       — А кто этот гость? Может, я его знаю? — поинтересовалась она через мгновение, когда взбешенный поведением соратников Кэтсеро совсем успокоился.       Мысленно перебрав все связи Акиры, ни одна из которых не могла привести его к сплетнику Такаги, Асакура покачал головой:       — Сомневаюсь. Для твоего отца такие люди были слишком ничтожными.       — Не хотелось бы говорить такое вслух, но для моего отца почти все были ничтожными, — слегка виновато улыбнулась Юи.       Позабавленный её высказыванием мужчина довольно хмыкнул и согласно кивнул.       — В любом случае, увидишь его на ужине. И даже если узнаешь его, изволь молчать. Мне неохота вновь выслушивать чьи-то возмущения.       — Я же уже пообещала, что буду сидеть тихо, — оскорблённо повторила Такаяма и бросила взгляд в сторону пустующей кухни.       Камэ всё еще ждала её с подносом горячей еды, которая теперь была на полу и на одежде самурая, из-за чего юная девушка, видел Кэтсеро, вновь испытала чувство вины. Служанка в одиночку справлялась со всеми хлопотами по дому и ни разу не пожаловалась, даже когда её единственной помощнице — Юи — запретили обхаживать гостей поместья вместе с ней. Асакура подозревал, что жена так или иначе нарушает этот запрет, стараясь просто не попадаться ему на глаза, и её сегодняшнее стремление позаботиться о прислуге вкупе с непрошенным ночным визитом в ванну лишь подтвердили его догадки.       — Ты ведь пойдёшь к Камэ, как только я уйду, верно? — спросил мужчина и вопросительно приподнял брови, когда молодая жена закусила нижнюю губу и потупила взор.       — Я не могу оставить её в таком состоянии, — проговорила она наконец, собравшись с силами. Несмотря на то, что Такаяма не решалась поднять на него глаза, по её опущенным плечам можно было понять, как она переживает за женщину. — Она так ослабла, даже на ногах не стоит. Хочу хотя бы чем-то ей помочь.       — Так позови лекаря. По мне так этого будет достаточно, — Кэтсеро попытался было сложить руки на груди, но тут же отдернул их, почувствовав, как влажная ткань начала прилипать к телу.       — Лекарь сказал, что ей нужно отдохнуть. Она работает почти без сна, обслуживая здесь всех, так что заслужила хотя бы полдня спокойствия, — тихонько возмутилась девушка, на этот раз осуждающе глядя на мужа, который даже не моргнул в ответ. — После всего, что она из-за меня пережила, забота — это меньшее, чем я могу ей отплатить.       Невзирая на опасения быть отчитанной в очередной раз, Юи упрямо стояла на своём, давая понять мужчине, что даже если ей запретят помогать служанке, она всё равно сделает всё по-своему. В этом Асакура даже не сомневался. Однако в ту минуту привычной злости, возникающей всякий раз, когда жена начинала упрямиться, он не испытал, что, возможно, спасло его от второй стычки за день.       Камэ и правда стала для Такаямы-младшей второй матерью, которая, в отличие от Аски, была способна понять её и утешить. Да и в целом, сравнивая женщин между собой, самурай видел, что у добросердечной Юи было гораздо больше общего со служанкой, чем с ледяной и высокомерной матерью, которая, казалось, совсем не изменилась со дня, когда он явился в их дом на омиай.       — Хорошо, но не слишком долго, — выдохнул Кэтсеро, продолжая колебаться внутри себя: её непрошенная самостоятельность раздражала его, но отталкивать девушку от себя вновь он не хотел. — Кичиро ты нужна не меньше.       — Кичи спит, за ним присматривает матушка. Когда он проснётся, я уже буду рядом, не беспокойтесь, — улыбнулась та и, будто наполнившись надеждой и радостью, выпрямилась на месте, не сводя с мужа сияющих глаз.       — Я не беспокоюсь, я предупреждаю, — пожал плечами Асакура и обогнул Такаяму, намереваясь отдохнуть хотя бы несколько часов перед ужином, который обещает быть утомительным. — Я зайду за тобой, как только зайдёт солнце. Будь добра, приготовься и надень что-нибудь не такое… нищенское. Иначе Такаги решит, что дела мои совсем плохи.       Уставший за сутки, проведённые почти без сна, молодой самурай не заметил, как вздрогнула стоявшая в метре от него супруга. Юи, чья улыбка до сих пор сияла чуть ли не ярче освещающего сад солнца, оцепенела на месте в то время, как сердце затрепетало в груди от страха.       — Кто?.. — еле слышно вымолвила она, прижав к груди руки так, чтобы мужчина не увидел, как дрожат тонкие пальцы.       — Такаги Рю. Гость Комацу. На редкость мерзкий пьяница, чьё «небывалое обаяние» поможет твоему дядюшке получить трон, — с издёвкой в голосе ответил Асакура, но умолк, заметив распахнутые от ужаса глаза жены. — В чём дело? Ты его всё-таки знаешь?       Такаяма выглядела испуганной. Не такой, как если бы провинилась перед ним, нарушив очередной запрет, нет. На этот раз она была объята страхом, в одно мгновение уничтожившим всю лёгкость и радость, которые развеивали его собственное дурное настроение.       — Хотела бы никогда не знать, но… — сглотнула Юи, теперь смотря на мужа со слезами на глазах, при виде которых с сознания Кэтсеро спала всякая сонливость. — Такаги Рю был первым, кому отец попытался меня… предложить.

***

      Такаги Рю пожаловал в родовое гнездо клана Такаяма спустя три месяца после встречи с Акирой на праздновании во дворце сёгуна. Спустя три долгих и небывало тяжелых месяца, в течение которых некогда великая семья спускалась всё ниже и ниже по иерархической лестнице. По сей день Юи помнила горящие злобой и обидой на мир глаза отца, не гнушавшегося обвинять родных в неудачах, которые начали сыпаться на него одна за другой.       Будто по чьему-то злому замыслу Акира становился персоной нон-грата: сначала Токугава аккуратно отодвинул его от должности во дворце, затем перестал посвящать в свои планы по объединению всех земель под его правлением, а в конце и вовсе поставил на его место Асакуру Кэтсеро. Весть о том, что теперь его должность и даже титул военачальника были отданы человеку, который не заслужил их ни своим опытом, ни своими выдающимися победами, привела Такаяму в ярость и толкнула его на предательство. Вот только, к огорчению его дочери, предать он собрался не только сёгуна, злонамеренно разрушающего его жизнь, но и собственную семью.       После дебюта Юи во дворце сёгуна Акира получил немало предложений от хорошо знакомых ему кланов, которые не только отличались завидной репутацией, но и чей кошель был доверху забит золотыми рё. Выбор был богатый, да настолько, что пару недель старый самурай только и делал, что разбирал письма наследников или даже глав семей, а голова его была занята только тем, как продать дочь подороже да так, чтобы этот брак усилил его позиции во дворце.       Самой Юи право выбора не давалось, так что ей оставалось только слушать пространственные рассуждения отца о мужчинах, которые прочились ей в мужья. Состоятельные, известные, прославленные. Чего еще может желать дочь самурая от своего будущего супруга? Ведь это же счастье — оказаться в богатом и процветающем доме при сильном муже. По крайней мере, так всегда ей говорила Аска, для которой иных мерил не существовало. И юная девушка надеялась на то, что слова матери, которой она безоговорочно доверяла всю жизнь, окажутся истиной и для неё, но в глубине души знала, что не хочет видеть на пороге родительского гнезда никого из тех мужчин, которыми так восхищался её отец.       Именно поэтому, когда семьи начали одна за другой отзывать свои предложения, Юи выдохнула от облегчения. Тогда ей показалось, что боги таким образом прислушались к её мольбам и уберегли от участи превратиться в дорогой товар. Однако, как узнала она не так давно, от этой участи её спасли вовсе не они, а всё тот же Асакура Кэтсеро, который с помощью влияния Токугавы и под его же надзором превращал клан Такаяма в изгнанников. Все до одного предложения о замужестве Юи были отменены, что привело Акиру в настоящее неистовство, который предположил, что во всём виновата дочь, опозорившая их перед Токугавой.       — Не упасть на колени перед сёгуном, да как ты только посмела? — кричал он в тот день, когда последняя семья отозвала предложение о браке. — Ты повела себя не как дочь самурая, а как нищая крестьянка! Ты опозорила и меня, и себя перед всей страной!       Выплескивая свой гнев на беззащитную девушку, за которую не смели заступиться ни брат, ни мать, Акира калечил ту не только словами, но и кулаком, не прислушиваясь к оправданиям дочери. Та не знала, почему от неё отказывались незнакомцы, да и ей было на них всё равно, но когда собственный отец начал от неё отказываться, младшая из семьи Такаяма почувствовала себя прокаженной. Но самый кошмар был еще впереди.       Вспоминая те жуткие дни, почти уничтожившие её изнутри, Юи стояла посреди небольшой комнаты, служившей ей покоями уже слишком долгое время, и закусывала нижнюю губу, отчаянно пытаясь не расплакаться перед матерью, которая помогала ей собраться. Идти на ужин, где ей придется встретиться лицом к лицу с человеком, едва не изнасиловавшим её с одобрения отца, девушка не хотела и отчасти надеялась на то, что ей будет позволено остаться у себя, но Кэтсеро отчего-то не спешил давать на это согласие. Из-за этого Такаяме-младшей не оставалось ничего, кроме как послушно облачаться в дорогое кимоно и перебирать украшения для волос дрожащими пальцами.       — Спасибо, матушка, — негромко проговорила она, как только Аска плотно закрепила оби на её талии.       Неприлично роскошное красное кимоно, в ткань которого были вплетены золотые и серебряные нити, извивающиеся на подоле в виде летящих журавлей, заставило Юи чувствовать себя нелепо. Она и правда должна выйти к гостю в этом? Темно-каштановые волосы струились по ровной спине блестящим водопадом, закручиваясь на концах в районе бедер, что явно не нравилось вздыхающей подле неё Аске, которой бы хотелось собрать их в высокую прическу, но в этом девушка была непреклонна. Глядя на себя в небольшое зеркало, в котором отражалась разукрашенная подобна кукле незнакомка, Такаяма могла узнать себя только по этим самым волосам.       — Только это, — всё так же тихо произнесла Юи, передавая матери простенькую по сравнению с кимоно серебряную заколку без единого драгоценного камня.       Лишенная языка Аска недовольно закатила глаза, но просьбу выполнила: забрав две пряди шелковистых волос, женщина заколола их на затылке, открывая бледное лицо дочери. Эту бледность, вызванную страхом предстоящей встречи, не мог скрыть даже искусственный румянец, который старательно наносила на её щеки мать, и алые губы, которые теперь жевать было нельзя. Оставалось только нервно теребить широкие рукава вычурного одеяния, которое стало ей ненавистно в ту же минуту, как его достали из закромов Комацу. Кому принадлежало оно раньше? Уж не его ли жене, которую он предал?       «Может, всё отменится?» — с надеждой спросила себя Юи, не представляя, как будет смотреть в глаза мужу, чьё лицо превратилось в непроницаемую маску после её признания. Как будет она глядеть на Такаги, жадная улыбка которого до сих пор снилась ей в кошмарах? Это всё было немыслимо. Пугающе. Невозможно. Но с этим всем, видимо, придётся смириться, чтобы хоть как-то пережить сегодняшний вечер.       Когда сёдзи с тихим скрипом отворились, пуская на порог спальни мужчину, Такаяма-младшая невольно подпрыгнула на месте и воззрилась на вошедшего с испугом в карих глазах. Однако то был вовсе не Такаги, мысли о скором приезде которого не отпускали её, а Кэтсеро, хмыкнувший при виде наряда жены.       — Я просил надеть что-то побогаче, а не… — замешкался он на секунду, пытаясь подобрать слово, которое не должно было обидеть девушку, — это. Почему мне кажется, что на тебе сейчас надета вся государственная казна?       Юи и не думала, что сумеет улыбнуться после дурных новостей, но снисходительный взгляд мужа и его насмешливый тон заставили уголки её губ чуть приподняться. Видимо, он возненавидел это кимоно так же сильно, как и она.       — Камэ принесла его. Не знаю, где она только его взяла, — пожала плечами дочь самурая, испытав толику вины, когда стоявшая рядом Аска оскорбленно фыркнула. Такие неприлично дорогие вещи всегда были в её вкусе. — Мне такое совсем не идет.       В ответ Асакура неопределённо поморщился и покачал головой, приближаясь к женщинам, одна из которых спешно отступила от дочери и смерила зятя мрачным взглядом. Наблюдая за ним, Юи приметила, что в отличие от неё он одет более чем сдержанно: плотное темно-серое хаори с вышитыми черной нитью фамильными гербами было надето поверх почти белоснежного косодэ, которое ярко контрастировало с черными брюками-хакама. Отросшие волосы самурая были собраны в короткий хвост на затылке, из которого не выбивалась ни одна прядь, отчего черты лица Кэтсеро заострились еще сильнее. Рядом с ним, таким строгим и официальным, девушка почувствовала себя посмешищем.       — Слишком празднично для простого ужина, пусть и с особыми гостями, — заговорил наконец он, закончив пристально изучать её одежду.       — Я могу переодеться или… не идти, — робко предложила Такаяма, искренне надеясь на то, что мужчина выберет последний вариант. Разве же есть смысл ей присутствовать там?       Она услышала, как Аска позади неё недовольно вздохнула, таким образом говоря дочери не нести глупости, и сама невольно нахмурилась: внутри творилось нечто странное, и оно не отпускало Юи с той самой минуты, как она услышала имя Такаги. Что это за чувства, не дающие ей покоя? Страх и стыд? Определённо они. Но помимо них было нечто еще, из-за чего девушка едва могла смотреть на свою мать. Та еще не знает, что за гость прибудет сегодня в дом. Какими глазами будет она смотреть на дочь после того, как ей станет известно, кто пожаловал сюда?       — Комацу велел тебе прийти. Спорить с ним сейчас я не могу, — с заметным холодком в голосе произнес Асакура и посмотрел на тещу, присевшую у детской колыбели, в которой мирно посапывал ребёнок.       Проследив за его взглядом, Юи всё же улыбнулась, увидев на лице сына слабую улыбку, проступающую сквозь светлые сны. Ради его спокойствия она должна быть смелой.       — К тому же, твоё присутствие на ужине не позволит мне размозжить голову Такаги о стену прямо там, — эта фраза, сказанная почти что ледяным тоном, вынудила девушку перевести взгляд обратно на мужа.       Судя по всему, его грядущая встреча беспокоила не меньше, но если Юи боялась встретиться лицом к лицу с человеком, внушавшим ей ужас, то Кэтсеро боялся потерять над собой контроль и совершить непоправимое.       — Это точно не будет того стоить, — осторожно согласилась Такаяма-младшая и попыталась было коснуться плеча самурая, но тот внезапно отступил.       — На переодевания нет времени. Пойдём. Все уже в зале.       Все уже в зале. Все, включая гостя? Не решаясь задать этот вопрос мужу, чьи нервы, судя по непроницаемой маске, которую он вновь примерил, были натянуты как канаты, девушка кивнула. Однако прежде чем переступить порог своих покоев, она вновь оглянулась на сладко спящего Кичиро и задержала на нём взгляд, пытаясь запомнить его спокойное личико. Мысли о нём должны помочь ей пережить этот вечер.       «Всё будет хорошо», — напомнила она себе и сделала глубокий вдох перед тем, как покинуть залитую светом ламп спальню. Ткань её вычурного кимоно громко шуршала, но длинный коридор, по которому ей предстояло проследовать до огромного зала, был наполнен смехом и голосами мужчин. Если бы не одеяние, которое привлекало к юной девушке ненужное внимание самураев, она вполне могла бы пройти незамеченной: все были заняты своими разговорами. Осторожно шагая следом за Асакурой, который шел по коридору, гордо выпрямив спину, Юи старалась не смотреть по сторонам, опасаясь увидеть в толпе его, но чем ближе они подходили к залу, тем страшнее ей становилось.       Что она почувствует в тот миг? Почувствует ли вообще что-то? Её жизнь перевернулась с ног на голову с момента, как Такаги покинул дом её отца, разочарованный неудачей, так что, возможно, встреча с ним и вовсе не тронет её после всего пережитого?       — Что бы сегодня ни случилось, сиди смирно, — бросил через плечо Кэтсеро, видимо, чувствующий её нервозность.       — А что может случиться? — Такаяма с опаской посмотрела на спину мужа, жалея, что не может заглянуть ему в глаза. Он ведь не задумал ничего опрометчивого? — Господин…       Пренебрегая всеми правилами приличия, Такаяма ухватилась пальцами за плечо мужчины, надеясь, что он остановится или хотя бы повернется, однако тот даже не замедлился. Он продолжал пересекать коридор широким шагом, пока вдали не завиделись распахнутые перегородки зала, из которого доносился гул людских голосов и музыка. Удивлённая царящей внутри праздничной атмосферой, Юи вскинула брови и захлопала глазами, на мгновение позабыв о бурлящем внутри неё страхе. Откуда здесь взялись музыканты?       — А-а, вот и он! Будущий даймё Асакура!       Громкий мужской голос прорвался сквозь нарастающий шум торжества, оглушив отвлёкшуюся на секунду девушку. Вопреки надеждам, которые теплились в её груди, этот голос она узнала сразу. Не могла не узнать. Кэтсеро, судя по всему, тоже прекрасно помнил старого знакомого, поэтому в отличие от спешащего к нему навстречу Такаги, он резко затормозил и выкинул руку, приказывая идущей позади Такаяме остановиться. Впрочем, необходимости в этом не было: едва завидев разодетого во все шелка мира мужчину, на морщинистом лице которого сияла широкая улыбка, Юи оцепенела.       — Кэтсеро, сколько же лет мы не виделись? Даже считать страшно, — не прекращал посмеиваться гость, остановившись в полуметре от молодого воина.       — Так много пьёшь, что уже до двух сосчитать не способен? — донесся до Такаямы неестественно спокойный голос Асакуры.       Заслышав его, Такаги улыбнулся еще шире, отчего девушке стало жутко: настолько неестественно выглядела его маска дружелюбия.       — И сейчас я вспомнил, почему ни капельки по тебе не скучал, — заключил Рю, нисколько не огорченный грубостью самурая. — Знаешь ли, в наше время два года могут пролететь как десятилетие. Далеко не все наши общие знакомые пережили эти два года. Так что я рад, что ты в полном здравии, особенно после такой… провальной войны.       Даже оглушённая царящим вокруг праздником, Юи услышала, как шумно выдохнул муж, явно оскорблённый ненавязчиво брошенным в него камнем. Такаги же ничуть не смутился его реакции и перевёл взгляд на стоявшую позади мужчины Такаяму, которая распахнула глаза и еле удержалась от того, чтобы отступить от гостя подальше. Его глаза, чёрные и глубокие, посмотрели на неё с любопытством, за которым юной девушке удалось разглядеть и усмешку. Как и она, Такаги не забыл ни секунды, проведённой в её обществе.       Не желая стыдливо прятать взор, Юи отвечала на его заинтересованный взгляд, хотя в груди кипел ужас, почти что кричащий ей убегать. Как и тогда, в спальне, куда завёл её обрекающий на позор отец. Но нет, на этот раз она бежать не будет.       — А вот и наша госпожа Асакура, — почти что пропел немолодой мужчина и слегка наклонился, чтобы выразить своё почтение дрожащей в стороне девушке. Конечно же, всё это было представлением. — Позвольте выразить восхищение вашей красотой, госпожа. Кажется, с каждым годом вы расцветаете всё ярче и ярче.       Замершая от волнения, она не заметила хмурый взгляд, что бросил на неё Кэтсеро, но почувствовала, как его пальцы мягко обхватывают её оголённое запястье. В этом прикосновении не было грубости или раздражения, наоборот, оно внушило Такаяме спокойствие и чувство безопасности. Такаги здесь никто. Он не хозяин дома и даже не высокопоставленный самурай, которого все бы боялись. Он просто гость, причем не всеми желанный.       — Спасибо, — еле слышно ответила Юи, с трудом набравшись сил на это простое слово, и подняла глаза на Асакуру, который одобрительно моргнул ей. — Надеюсь, пребывание в этом доме не оставит вас… разочарованным.       Провал. Едва договорив, девушка поняла, что совершила роковую ошибку. Самая обычная вежливость превратилась в упрёк, от которого лицо Такаги на мгновение исказилось, а хватка на её запястье стала болезненной.       — Уверен, что нет, госпожа. Спасибо за вашу заботу, — почти что процедил сквозь стиснувшиеся челюсти Рю и одернул своё алое шелковое хаори настолько блестящее от золотой вышивки, что у собеседников заболели глаза. Однако это напряженное выражение продержалось на его лице недолго: спустя полминуты он снова расплылся в улыбке. — Что ж, давайте пройдём в зал. Там царит уже самый настоящий пир, да к тому же я привёз с собой музыкантов!       — Похоже, у нас здесь сегодня целая труппа шутов, — буркнул себе под нос Кэтсеро, следя за удаляющимся в зал мужчиной.       Судя по тому, как бодро веселились там вассалы, Комацу еще не занял своё место во главе стола. Юи же, в отличие от мужа, не разглядывала рассевшихся по местам самураев: её взгляд был прикован только к Такаги, который сел на ближайший к месту Сэйджи свободный дзабутон. Стоило ему отойти, как оцепенение исчезло, и она смогла выдохнуть, цепляясь пальцами второй руки за серое хаори Асакуры.       — Простите, — вымолвила Такаяма, испытывая вину из-за ненароком брошенной фразы. Впрочем, сам Кэтсеро только посмотрел на неё, приподняв бровь. — Я не подумала, как это прозвучит…       — Да, это точно, — согласился молодой мужчина, но вместо того, чтобы смерить её уже столь привычным для девушки осужающим взглядом, Асакура слегка улыбнулся. — С другой стороны, он заслужил слова и пожестче, так что не извиняйся. И не надо так его бояться. Здесь он тебе вреда не причинит.       — Я знаю, — кивнула Юи и сделала глубокий вдох, с трудом отвернувшись от кипящего жизнью зала. — Я просто не хочу, чтобы кто-то узнал о том, что творил мой отец.       Нахмурившийся самурай скривил губы, припомнив, что несколько человек в доме, включая Комацу и Иошито, довольно хорошо осведомлены о сделках, которые проворачивал Акира, а те же, кто не знал этого наверняка, явно догадывались, что семейство Такаяма не просто так удерживалось на плаву в течение года, невзирая на обрушившиеся на них неудачи. Однако для Юи, судя по её огорченному взгляду, было важно не уничтожить остатки чести и доброй памяти об отце, которым, впрочем, уже давно никто не восхищался.       — Если Такаги умён — а он умён, — он не проболтается. Спорю, ему тоже не очень хочется, чтобы все узнали о том, что какая-то слабая девчонка дала ему отпор, — хмыкнул Асакура и коснулся пальцами подбородка жены, которая готова была расплакаться от нахлынувших чувств и воспоминаний. — Ну, а если всё же проболтается, я отрежу ему язык. Твоей матери это здорово помогло.       Вопреки абсурдности и неуважению, с которыми прозвучали его слова, девушка тихо посмеялась и тут же устыдилась своей реакции. Однако на душе стало гораздо легче. Смахнув крошечные слезинки, уже спускающиеся по нарумяненным матерью щекам, Такаяма быстро кивнула и посмотрела на мужа. Тот стоял, оперевшись плечом о стену, и терпеливо выжидал, пока она успокоится.       — Вы стали добрее ко мне, — заметила Юи, хлопая ресницами, которые чуть слиплись от слёз. — Почему?       — Я всегда был к тебе добр. Просто раньше моё терпение заканчивалось быстрее, — Кэтсеро пожал плечами и наскоро огляделся, чтобы убедиться, что Комацу еще не пришел. — Со временем к твоим выходкам привыкаешь, знаешь ли.       — Не уверена, что дело только в вашем терпении. Вы стали добрее ко всем. Помирились с Иошито, позволили Камэ быть рядом со мной, даже матушке порой не отвечаете на её грубость, — говоря, девушка продолжала теребить пальцами плотную и очевидно дорогую ткань его хаори. — Что случилось?       — Начнём с того, что твоя мать поражает меня своей живучестью, так что вступать с ней в конфликт кажется мне плохой идеей, — ответил самурай, заставив Юи в очередной раз прыснуть. — А если серьёзно, я натворил достаточно и сломал жизни многим людям, включая тебя и Аску. С Иошито всё еще сложнее: он мой брат, и хотим мы того или нет, у нас с ним один путь. Без него я не справлюсь со всем, что грядёт.       Слушая его медленную речь, которая явно давалась Кэтсеро нелегко, Такаяма изучала взглядом лицо мужа, сбросившего ненадолго с себя маску. Безусловно, он наденет её вновь, как только они пересекут порог зала, но пока этого не случилось, она с интересом разглядывала каждую морщинку на его еще молодом лице. Каждая из них была немым доказательством того, что жизнь он прожил нелёгкую, но то, что он пытался сделать сейчас, давалось ему в сотни раз тяжелее, чем все отвратительные поступки из его прошлого.       — Что касается Камэ, я не слишком-то ей доверяю и не одобряю, что ты вечно якшаешься с прислугой, но так как мы скоро уедем отсюда, — развел руками мужчина, — ты можешь провести с ней столько времени, сколько тебе нужно, чтобы потом не тосковать.       — Не тосковать?.. — повторила вслед за ним юная девушка, совсем не понимающая, что он имеет в виду. Лёгкость внезапно исчезла, уступив место волнению. — О чем вы?       Однако ответа она не получила: Асакура шумно вздохнул, увидев, как по коридору движется высокая фигура, и выпрямился на месте.       — Комацу здесь. Пойдём, нет времени болтать.       — Но… — попыталась было возразить Юи, отчаянно желавшая выяснить, что имел в виду муж. — Но мы не договорили!..       Но Кэтсеро уже не слушал: стремясь занять место раньше ухмыляющегося вдалеке сюзерена, он потащил девушку в зал, уже набитый сотней воинов.       «Как же так?» — вздохнула про себя она, разволновавшись от кипящих в голове опасений, однако противиться было бесполезно. Шум и гам сотни человек, помноженный на скрипучую музыку троих музыкантов, которую сложно было назвать мелодичной, обескуражили Такаяму, стоило ей войти в помещение. Бесконечные ряды столов, придвинутых друг к другу, тянулись вдоль всего зала, а дымящаяся еда, которой они были заставлены, вынудили Юи пожалеть Камэ.       Не успев толком отдохнуть, она была вынуждена в спешке готовить на целую толпу, из-за чего теперь еле стояла на ногах в дальнем углу комнаты. Даже с такого расстояния девушка разглядела бледность и черные круги под её глазами и испугалась, как бы такое переутомление не стало для женщины роковым. Однако больше никто из присутствующих не обращал внимания на служанку: все ожидали прихода сюзерена, чтобы утонуть в яствах и алкоголе, который, была уверена девушка, сегодня будет литься рекой. Для этих людей, измотанных войной и боязнью будущего, этот ужин превратился в настоящий праздник.       — Камэ с трудом на ногах стоит, — пожаловалась Юи мужу, едва он усадил её в двух метрах от стола Комацу и опустился рядом. — Разве так можно?       Обеспокоенная состоянием женщины, она не заметила, что их и громко хохочущего над чем-то Такаги, который сидел почти напротив, разделял один-единственный широкий стол.       — Даже не начинай, — упредительно шикнул Кэтсеро, специально не смотревший на вымотанную прислугу.       Всё еще недовольная тем, как закончился их разговор в коридоре, Такаяма насупилась и опустила глаза в плошку с рисом, над которой продолжал стоять пар. От волнения весь аппетит пропал, так что она осторожно отодвинула от себя тарелку и на пару минут замолчала. Хитрый взгляд, прожигающий её насквозь, разочарованная происходящим Юи приметила не сразу: лишь когда вошедший в зал Комацу уселся на своё место во главе стола, она подняла голову и мгновенно замерла, наткнувшись на два черных глаза.       — Господа, я искренне рад видеть вас всех здесь и надеюсь, что сегодня вы сумеете хорошенько отдохнуть и повеселиться, тем более, что скоро нас ждет не менее важная работа. Считайте этот стол и эти угощения моим подарком вам за вашу преданность. Естественно, не последним подарком: как только мой статус правителя будет официально закреплён, я щедро одарю каждого по вашим выдающимся заслугам, — голосил во всё горло Сэйджи, хотя звуки музыки и разговоры стихли, едва он начал свою речь. — Сегодня я принимаю также у себя особого гостя, человека с большим сердцем…       — И слишком длинным языком, — пробормотал со своего места Асакура, неотрывно глядевший на наполненный до краёв кувшин с сакэ.       Такаги же, от острого слуха которого не ускользнула едкая реплика, перевёл взор с Юи на молодого самурая. На этот раз на его лице виднелась откровенная неприязнь.       — Мы все должны быть благодарны господину Такаги за то, что он приехал, чтобы помочь нам добиться справедливости, — продолжал тем временем Комацу, чьи глаза горели при взгляде на покорную толпу перед ним. — Он также привёз с собой артистов, чтобы поднять наш упавший дух, так что я надеюсь, что вы примете его с должным уважением. Такаги-сан?       Отвлечённый от своих недобрых мыслей гость поспешил нацепить на лицо самую яркую из своих улыбок и чуть привстал, чтобы принять благодарность солдат и будущего сёгуна.       — Благодарю за то, что приняли меня в своём доме, Комацу-доно. Я постараюсь сделать всё, чтобы вы заняли место, которое принадлежит вам, — с уверенностью в высоковатом голосе ответил Рю и поклонился: сначала своему новому сюзерену, а затем и бормочущим вокруг вассалам.       Несмотря на то, что он находился в обществе совершенно незнакомых ему людей, часть которых глядела на него с уважением, а часть — как Асакура — волком, Такаги держался с достоинством, которому могли бы позавидовать даже аристократы. Довольный вступительной частью, Сэйджи кивнул и хлопнул в ладони, разрешая вассалам приступить к трапезе. Зал в ту же секунду наполнился гамом, музыкой и хохотом, от которой юной девушке захотелось заткнуть уши.       К облегчению Юи, богато одетый гость больше не стрелял в неё взглядом: сидящие рядом с ним воины один за другим принялись убеждать его в том, что они ни в коем случае не оплошают и не разочаруют его. Наблюдавшему за происходящим Кэтсеро не оставалось ничего, кроме как схватить за горлышко кувшин и щедро плеснуть в свою чашу сакэ. Лицемерие, с которым соратники принялись обхаживать Такаги, его явно бесило.       — Господа, мне очень приятно ваше внимание, — смеялся Рю, чьи волосы с момента последней встречи с Такаямой стали полностью седыми, — но я добирался сюда трое суток, так что хотел бы наесться вдоволь, если вы не возражаете.       Он был идеально вежлив. Дружелюбен. Весел. Его маска не допускала ни единой трещины, очаровывая окружающих, и если бы не страшные воспоминания, понимала Юи, она бы тоже решила, что он хороший человек. И это могло бы стать смертельно опасной ошибкой.       — Почему ты не ешь? — прервал её поток мыслей голос мужа, вынудивший девушку оторвать взгляд от гостя.       Асакура сидел по левую руку от неё, опираясь локтями о стол, и изучал её напряжённую фигуру.       — Нет аппетита, — пожала она плечами и кивнула на его собственную тарелку, заполненную до краёв. — Вы тоже не едите.       В ответ мужчина усмехнулся и поднял чашу, из которой почти выплескивалось сакэ:       — Сегодня у меня немного другие цели, как видишь. Поешь, вечер будет долгий.       — Если честно, я не думала, что всё будет так… торжественно, — Такаяма осмотрела голосящих вокруг вассалов и нахмурилась. — Это кажется неправильным.       Не слишком ли вольно они себя ведут в то время, как некоторые их соратники еще носят траур по погибшим? Подумав о Фудзиваре, которого она не видела за столом, Юи огорчилась. Наверняка, ему неприятно подобное празднество, ведь он оплакивает свою семью. Однако Иошито ей отыскать удалось: тот сидел ближе к концу длинного ряда и занимался тем же, чем и старший брат — опустошал запасы алкоголя. Приметив на себе любопытствующий взгляд невестки, Асакура-младший приподнял бровь и махнул ей рукой, очевидно, веля не мешать.       — Людям нужен праздник, это ведь очевидно, — неожиданно раздался голос Такаги, привлёкший в один миг внимание и Юи, и Кэтсеро. — Они устали. Война — это всегда тяжелое бремя для армии, которую надо вовремя поощрять за страдания. Если не давать людям выпускать пар, они могут и взбунтоваться.       — Это праздник на костях, — тут же возразил молодой самурай. — И месяца не прошло, как мы сожгли тысячи трупов, кто знает, сколько еще разлагается там, в лесу. А мы здесь «празднуем». Праздновать надо, когда всё будет кончено.       — В этом твоя проблема, Асакура, ты судишь людей по себе, а этот путь всегда тупиковый, — дружелюбный тон Рю очень быстро сменился на высокомерный, из-за чего Такаяма шокировано распахнула глаза. Она еще никогда не слышала, чтобы с Кэтсеро так разговаривали. — Это ты будешь пахать днями и ночами, пока не добьешься результата, а им, — мужчина махнул на сидящих за столом воинов, — необходим отдых, веселье и, как ты сам уже понял, алкоголь. Ну и, конечно, женщины, но, увы, за всю дорогу мне не удалось найти даже парочки живых проституток. Спасибо вашей войне.       Судя по всему, последнее разочаровало Такаги больше всего, заставив его приложиться к сакэ вслед за старым знакомым. Тот, в свою очередь, глядел на седого воина со смесью презрения и иронии.       — Уж извини, так вышло. Немного увлеклись спасением собственных шкур, — саркастически заметил Асакура и со стуком опустил глиняную чашу на стол.       — Как и всегда.       Наблюдавшая за внезапно возникшей перепалкой девушка увидела, как вздулись желваки на скулах мужа, подсказав ей, что он начал медленно закипать. По всей видимости, события последних двух недель неустанно испытывали на прочность его нервы, из-за чего теперь Кэтсеро грозился взорваться. Такаги тоже это видел, отчего ухмыльнулся еще нахальнее, глядя ему прямо в глаза.       Он молчал, не произносил ни слова, однако молодой самурай становился всё мрачнее и мрачнее под этим взглядом. Как долго эти двое друг друга знают? Недоумевая, что за молчаливая битва происходит между ними сейчас, Юи опустила руку под стол и осторожно коснулась напряженного бедра мужа. Она не могла позволить Такаги выставить его в дурном свете.       От этого мягкого прикосновения, которым девушка попыталась его разбудить, Асакура вздрогнул и повернулся к ней, вопросительно приподняв бровь:       — Что ты делаешь?       — Мы с вами так и не договорили в коридоре, помните? — заворковала в ответ Такаяма, надеясь, что это отвлечет его от закипающей в груди ярости. — Вы собирались что-то сказать про Камэ.       Однако мужчина словно окаменел, сверля её недоумённым взглядом, пока тонкие пальцы поглаживали верхнюю часть его бедра.       — Юи… — сглотнул он, наклонившись ближе к её уху. — Убери руку, сейчас же.       С трудом выдавленные мужем слова прозвучали слишком угрожающе, так что девушка сиюминутно послушалась, а затем обиженно отвернулась. И что она снова сделала не так? Размышляя об этом еще пару минут, Такаяма ковыряла палочками уже остывший рис и боролась с желанием покинуть зал, пока понимание не окатило её ледяной волной стыда. Теперь краска на её щеках оказалась ярче той, что нанесла Аска, старательно собирающая её на ужин, из-за чего Юи захотелось спрятать лицо в ладонях. Почти в то же мгновение на другом конце стола раздался взрыв хохота, который девушка поначалу приняла на свой счет и зажмурилась, надеясь исчезнуть на месте. Ну почему она такая глупая?!       Впрочем, осуществить задуманное ей всё-таки удалось: ошеломлённый её нескромным прикосновением Кэтсеро и думать забыл про конфронтацию с Такаги. Всё его внимание теперь было сосредоточено на борьбе с самим собой. С надеждой на то, что сакэ хоть как-то поможет избавиться от усилившегося напряжения, мужчина выпивал одну чашу за другой и бросал на жену сердитые взгляды. И о чём только эта девчонка думала?       Такаги, тем временем, тоже переключился на общение с другими союзниками, что позволило Асакуре окончательно остыть. Казалось, их разговор исчерпал себя, но он продолжал то и дело ненароком скользить черными глазами по раскрасневшейся Такаяме, которая чувствовала себя не в своей тарелке. Так длилось не меньше часа, прежде чем громкий голос Комацу Сэйджи зазвучал прямо над ухом Юи, которая подпрыгнула на месте и уставилась на присевшего рядом с ней дядю: место справа от неё почему-то оказалось свободно.       — Юи, моя дорогая племянница, рад, что ты вновь почтила нас своим присутствием, — загрохотал старый самурай и зачем-то переглянулся с Такаги, чей взор вновь был устремлен на девушку.       Не понимая, что происходит, та с опаской оглянулась на мужа, который, в свою очередь, с недоверием смотрел на сюзерена.       — Ты не представляешь, какая для меня честь видеть тебя за этим столом, да еще и в таком чудесном наряде. Я счастлив, что он тебе подошел, — от опьяневшего взгляда Сэйджи ей стало совсем не по себе. — Когда-то давно он принадлежал моей жене, но с тех пор, как она умерла, это кимоно никто не надевал, а жаль. Такая красивая вещь не должна залёживаться в шкафах, ты согласна?       Сбоку от жены Асакура невесело хохотнул и, проведя языком по внутренней стороне щеки, стукнул чашей о стол, разворачиваясь лицом к сюзерену. Что бы ни вздумал сейчас произнести Комацу, он не собирался это ему спускать.       — Наверное, — в это же самое время пробормотала Юи с неуверенностью и поджала алые губы.       Весть о том, что надетое на ней кимоно и правда принадлежало Мэйко, заставила её кожу покрыться мурашками.       — В таком случае, я дарю его тебе. Считай это моей благодарностью твоему отцу за годы дружбы и моим извинением за то, что я не пришел к вам на помощь в трудную минуту. И еще, — понизил голос седоволосый самурай и к неудовольствию Кэтсеро наклонился к юной девушке, дотронувшись двумя пальцами до её изящного подбородка, — если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, только скажи. Скоро я буду могущественным и смогу выполнить любую твою просьбу.       Несмотря на приторно-доброжелательный тон, которым Сэйджи всё это говорил, и его лёгкую улыбку, Такаяма почувствовала себя не польщенной его вниманием, а наоборот, униженной. Почему он так себя ведёт? Зачем всё это говорит? Разве он не видит, как закипает прямо перед ним его вассал, которого подобные знаки внимания оскорбляют? Слыша, как шумно дышит взбешенный происходящим Асакура, Юи медленно отодвинулась от названного дяди и покачала головой:       — Простите, Комацу-сан, но я не могу принять ваш подарок. Это слишком дорого, и я сомневаюсь, что мой отец хотел бы, чтобы я принимала такой дар. К тому же, оно принадлежало вашей жене. Я не имею право носить его.       — Не говори глупостей, Юи. Еще как имеешь, ведь ты моя племянница, — продолжал настаивать на своём мужчина, несколько обескураженный её отказом, однако Такаяма не собиралась отступать.       Ей не нравилось, как Сэйджи пытается использовать память о брошенном им друге, чтобы заставить девушку принять подарок, который она ненавидела. Как смеет он отдавать кимоно его любимой жены, которую предал таким жестоким образом? Это было бездушно, неправильно.       — Я не ваша племянница, Комацу-сан, — вымолвила она, не без труда удерживая взгляд на испещренном морщинами лице, с которого постепенно начала спадать доброжелательность. — Нас с вами ничего не связывает. Вы — господин моего мужа, а значит, я должна относиться к вам с уважением, что я и делаю. Но не просите меня о большем. Вы предали моего отца, который доверял вам, как родному брату. Вы бросили Кэтсеро на поле боя, испугавшись проигрыша, так что не делайте вид, что вам есть до меня дело или что вы готовы мне помочь. В вашу помощь я не верю.       После того, как слова повисли между ней и будущим сёгуном, Юи поспешила отвернуться от мужчины, боясь видеть, как меняется при этом его лицо. Всё тело колотила дрожь, которая грозилась не затихнуть до самого утра, а внутренний голос повторял ей, что она обезумела и непременно поплатится за свою дерзость. Однако же она совсем не жалела, что сказала правду: терпеть лицемерие Комацу у неё больше не было сил.       — Если ты, дрянь, еще хотя бы раз заговоришь со мной в таком тоне, я схвачу тебя за волосы и разобью твоё красивое личико, — с угрозой начал цедить Сэйджи, пытаясь нагнуться к самому лицу Такаямы, чтобы поймать её взгляд, но не успел он приблизиться, как Асакура выбросил руку вперед, останавливая его.       — Может, хватит? — не менее грозным тоном произнес молодой самурай и оттолкнул сюзерена от жены. — Оставьте её в покое.       Растерявшая остатки храбрости девушка при этом прикрыла глаза и повернулась спиной к Комацу, чтобы не ощущать ни его пьяного дыхания, ни исходящих волн небывалой ярости. Ставшее уже привычным гудение, наполняющее торжественный зал, ничуть не угасло, но с соседних столов доносилось обеспокоенное бормотание, подсказавшее Юи, что за ними наблюдают.       — Снова защищаешь её, Асакура? Поощряешь её неуважение к твоему хозяину? — зашипел Сэйджи на этот раз на Кэтсеро, в груди которого клокотала не меньшая злость.       — Кто здесь и продемонстрировал неуважение сейчас, так это вы, Комацу-доно. Вы не имеете права говорить с моей женой без моего разрешения и уж тем более не можете ей угрожать, — Такаяма слышала, как мужчина с раздражением выплёвывал слово за словом, и не решалась даже пошевелиться, боясь навлечь на себя еще и его гнев.       Безусловно, ей серьёзно достанется по окончанию ужина, но пусть лучше её отчитает муж за оскорбление его сюзерена, чем она будет упрекать себя до конца жизни за то, что не сумела дать отпор столь отвратительному человеку, как Комацу Сэйджи.       — А не слишком ли дерзко ты себя ведёшь, Кэтсеро, если учесть, что именно от моей благосклонности зависит вся твоя дальнейшая жизнь? Или хочешь вновь оказаться ни с чем, когда я узаконю свою власть? Ты прекрасно знаешь, что я могу как возвысить тебя среди этой челяди, так и опустить на самое дно, где ты будешь просить милостыню!       «Как он смеет такое говорить? После всего, что эти люди для него сделали?», — возмутилась про себя Юи и подняла глаза, чтобы посмотреть на мужа, которого такие слова должны были окончательно вывести из себя. Однако Асакура сидел с совершенно непроницаемым лицом, только приподнятая бровь выдавала его скептицизм.       — Если я опущусь на самое дно, Комацу-доно, то непременно потащу вас за собой, — заговорил он так тихо, что слышать его теперь мог только старый самурай и девушка, замершая между ними. — Вы же не хотите, чтобы все ваши вассалы узнали, что вы едва не покончили с собой, решив, что проиграли? Или, быть может, их больше порадует весть о том, что хозяин, которого они так превозносят, сбежал, когда Токугава отдал приказ убить нас всех? А может… раскрыть им правду о том, что никто вас не ранил там, в лесу, а вы сами искалечили себя, чтобы не выглядеть совсем уж трусом перед своей армией?       Не понимая, о чем Кэтсеро говорит, Такаяма изумленно взглянула сначала на него, а затем на Сэйджи, внезапно побледневшего за её спиной.       — Ч-что ты несешь, Асакура? Что за бред? — переспросил седоволосый мужчина, но повысить голос не решился, что насторожило Юи еще больше.       Может ли это быть правдой? Или же Кэтсеро просто блефует в попытке противостоять хозяину? Не зная, чему верить, юная девушка хлопала ресницами и вжималась спиной в грудь мужа, который, в отличие от собеседника, дышал спокойно.       — Бред — это то, как быстро вы встали на ноги после стольких ран. Какая удача, что ни одна из стрел, которые в вас «вонзили» прихвостни Токугавы, не нанесла вам серьёзного вреда. Ваши вассалы погибали на месте, истекая кровью от одной стрелы, а вы, буквально продырявленный восемь раз, сидите здесь и, судя по всему, брызжете здоровьем, в отличие от нас всех. Бросьте, Комацу-доно. Вы либо настоящий любимчик богов, либо самый обычный мошенник.       Договорив, молодой воин поднял со стола чашу с сакэ и в одну секунду опустошил её, после чего между мужчинами на пару минут воцарилось молчание. Другие гости за столом продолжали веселиться, набивать животы и пить, и даже те, кто поначалу с опаской оглядывался на Комацу и его вассала, вернулись к празднованию, боясь влезать в конфликт. Единственным, кто продолжал сверлить их подозрительным взглядом был Такаги Рю, до которого так и не донесся едкий ответ Асакуры, чем важный гость был явно недоволен.       — Ты не сможешь этого доказать, Кэтсеро, — промолвил наконец Сэйджи, смотревший теперь на самурая исподлобья. — Тебе никто не поверит.       — Хотите рискнуть и проверить? — усмехнулся тот в ответ. — Вперёд. Попробуете оставить меня ни с чем — я оповещу всех князей, которые сейчас оспаривают ваши права, о том, какой вы на самом деле «достойный» правитель. Не думаю, что трусость и подлость они сочтут благородными чертами. То же самое случится, если вы еще хотя бы раз посмеете угрожать моим родным.       От каждого слова, слетающего с острого языка молодого воина, Комацу то бледнел, то багровел: страх и гнев поочередно одолевали его. Юи поняла, что если не прервать их перепалку сейчас, вечер вполне может закончиться трагедией, а потому повернулась лицом к мужу и успокаивающе коснулась его груди. Тот, однако, быстро скользнул по её лицу равнодушным взглядом и вернулся к кипящему сюзерену.       — Ты роешь себе могилу этим шантажом, Асакура. Я не прощу тебе подобного, — ответил тот сквозь стиснутые зубы.       — Мне не нужно ваше прощение, Комацу-доно. Мне нужно то, ради чего я предал Токугаву, и что вы мне пообещали — деньги и власть. Если я этого не получу, вы сильно пожалеете.       — Господин, — прошептала юная девушка и поджала губы, огорченная сказанным. — Не нужно так, никому от конфликтов не будет лучше…       — Умолкни, — огрызнулся мужчина в ответ и скинул её руку. — Женщинам слова не давали.       Не дожидаясь ничьего ответа, Кэтсеро шваркнул о стол чашу и поднялся с дзабутона, по всей видимости, дойдя до предела. Такаяма при этом сидела на месте, наблюдая за мужем с обидой и непониманием, но остановить его больше не пыталась.       — Кэтсеро, ты уже уходишь? Ты ведь даже не поел толком! — единственным, кто окликнул разъярённого самурая, стал Такаги, от голоса которого Юи вновь вздрогнула.       — Я сыт, — бросил ему Асакура, едва заметно покачивающийся от количества выпитого.       Стоя под пристальными взглядами сразу десятка зрителей, он подозвал к себе сидевшую вдалеке Камэ и всё время, пока она, вымотанная, пересекала широкий зал, не смотрел ни на кого из сидящих за столом. Как только служанка подошла, мужчина, не дожидаясь её поклона, жестом указал на жену и что-то наскоро пробормотал. Юи видела, как непонимающе захлопала глазами Камэ, но, не решившись ничего уточнить, глубоко кивнула в ответ на приказ. Закончив с прислугой, молодой самурай направился к выходу.       Вслед за ним с места сорвался и оскорблённый Комацу, но вместо того, чтобы пойти за вассалом, будущий сёгун поспешил к своему месту в начале стола, оставляя Такаяму в окружении незнакомцев.       — Юи-сама, господин Асакура попросил проводить вас в ваши покои, когда вы закончите, — с беспокойством и свойственной ей добротой в голосе проговорила Камэ и опустилась на подушку рядом с госпожой.       Та, в свою очередь, чуть не плакала, глядя на захлопнувшиеся с глухим стуком сёдзи. Всё это произошло из-за неё. Если бы она не вздумала проявить силу, которой у неё совсем нет, Кэтсеро не попал бы в такую ужасную ситуацию.       — Госпожа, вы в порядке? Я могу для вас что-нибудь сделать? — служанка с жалостью в глазах погладила расстроенную девушку по щеке, но Такаяма только покачала головой. — Ох, Юи-сама, не плачьте, пожалуйста. Всё будет хорошо.       «Сомневаюсь», — сказала про себя Юи и, не желая больше находиться посреди странного торжества, встала с мягкой подушки. Здесь ей больше делать нечего.       — Пожалуй, мне тоже лучше уйти. Я очень устала, — пробормотала она, не имея сил и смелости посмотреть на выражения лиц Комацу и Такаги.       — Пойдемте, госпожа, я вас провожу. И напою успокаивающим чаем, чтобы вам крепче спалось.       Приобняв девушку за плечи, Камэ направилась к выходу, через который еще каких-то пять минут назад вылетел глава клана Асакура.

***

      Лежа на спине в своих покоях, которые были пропитаны прохладным ночным воздухом, Кэтсеро сверлил пустым взглядом потолок, не испытывая ничего, кроме фундаментальной ненависти к своему сюзерену и чувства вины, которое относилось к брошенной им в зале жене. Потушить последнее не удалось даже после того, как Камэ пришла в его спальню, чтобы сообщить, что «госпожа Асакура уже у себя». Из короткого разговора со служанкой он понял, что Юи была очень расстроена, и чтобы она смогла выспаться, женщина заварила ей чай, который вскоре и усыпил её.       Однако в отличие от Такаямы, перед которой Кэтсеро пообещал себе извиниться с утра, самому самураю отдых и сон не грозили. В его голове метались тысячи мыслей, одна мрачнее другой. С прошлой ночи он не переставал думать об отце, который, словно провидец, предупредил его об опасности союза с Комацу. Шиджеру был прав. Они все его ненавидят и никакие подвиги не изменят этого. Ему просто нужно смириться с тем, что своим он не станет нигде, кроме собственной семьи. Только там его смогут принять и понять.       «Не слушай никого. Не теряй себя. Не позволяй этим мразям отнять то, что ты заслужил», — эти слова, произнесённые во сне его отцом, всплыли в его памяти как раз в то мгновение, когда Комацу принялся угрожать оставить его ни с чем. Одновременно с кипящей в груди ревностью, проснувшейся, как только старый самурай сел рядом с Юи, эта угроза стала последней каплей в чаше его терпения. Взорвавшись, мужчина потерял над собой контроль.       «Да, расхлебывать мне это теперь придётся долго», — вздохнул он и прикрыл веки, надеясь исчезнуть из мира хотя бы на несколько часов. Но сон всё так и не шел, зато вместо него в голове всплывали самые ненавистные ему сцены ужина: самодовольное лицо Такаги, которого представили как «последний шанс на спасение», презрительный взгляд Комацу и опущенные ресницы девушки, которую он обидел ни за что. Да уж, надеяться на то, что идиллия в его семье продлится долго, было действительно глупо.       Вопреки его ожиданиям, приезд Такаги Рю оказался не самым разочаровывающим событием дня. По своему обыкновению, немолодой самурай ни во что не вмешивался, предпочитая наблюдать со стороны, и уж сегодня он увидел достаточно, чтобы понять, как зыбко мирное сосуществование между ним и Комацу. Не исключено, что он также приметил и отнюдь не родственный интерес старика к Юи. Подумав об этом, Асакура тихо простонал и потёр лицо ладонями, не желая даже представлять, как выглядел в таком случае в глазах Такаги.       «Как полный идиот», — подсказал молодой мужчина сам себе и раздраженно выдохнул. О том, с чем ему придётся столкнуться с утра, было даже страшно подумать. В принципе, если Сэйджи прикажет ему завтра выметаться, он не сильно удивится.       От очередного потока самоуничижительных мыслей Кэтсеро спасло тихое шебуршание возле двери, заставившее его разлепить глаза и с подозрением взглянуть на сёдзи. Насторожённый воин тут же протянул руку к лежавшей у изголовья футона катане и приподнялся на локте, выжидая, когда непрошеный гость явит себя. Даже кувшин крепкого сакэ и внутренние метания не могли помешать ему сфокусироваться в случае опасности, так что он начал спешно прикидывать, как можно быстро оглушить противника. Можно, конечно, вскочить с места прямо сейчас, распахнуть перегородку и огреть его рукояткой катаны, но на подобный манёвр не было уже никаких сил, так что Асакура просто наблюдал за тем, как в темную комнату проскальзывает чья-то фигура.       Для убийцы ночной гость двигался слишком медленно и неосмотрительно: войдя в спальню, он затворил за собой сёдзи, которые громко скрипнули в тишине, и уселся прямо возле двери. Приближаться фигура не спешила, так что удивлённый происходящим Кэтсеро всё-таки присел на футоне и несколько раз моргнул, надеясь, что это поможет ему разглядеть вошедшего.       — Простите, что побеспокоила, — раздался тихий девчачий голос, услышав который мужчина выдохнул и выпустил из рук катану.       — Какого чёрта ты тут делаешь? — цокнул он, испытывая одновременно и облегчение, и раздражение.       Тонкий силуэт Юи был едва различим, но благодаря бледному лунному свету, который с трудом проникал сквозь густые облака, самурай смог разглядеть её белый дзюбан и распущенные волосы, уложенные на правое плечо.       — Камэ сказала, что ты спишь, — приметил Асакура, всё еще не понимая, что происходит.       — Спала, но… проснулась, — прерывисто пробормотала Такаяма, выдавая волнение.       С трудом на это решившись, девушка осторожно подползла на коленях к хмурому мужчине, что позволило ему увидеть тень огорчения на красивом и действительно сонном лице.       — Если честно, я надеялась, что вы не спите, потому что хотела извиниться, — она остановилась у самого края футона и подняла на мужа глаза.       — За что? — медленно поинтересовался Кэтсеро, наклоняясь вперёд.       Несмотря на самоедские мысли, которые одолевали его полночи, сонливость всё-таки мешала ему хорошо соображать. Юи же, видел он, стыдливо опустила глаза и принялась по привычке мять ткань ночного одеяния:       — За то, что произошло на ужине, конечно. Я не сдержалась и разозлила Комацу, из-за чего вы с ним поссорились. Я не хотела, чтобы так всё закончилось, правда, просто… не знаю, на меня накатила такая обида, когда он сел рядом, что я не смогла промолчать, как ни старалась, и…       — Так, — от её быстрого бормотания Асакура начал терять нить, поэтому поспешил поднять ладонь, чтобы остановить девушку. — Во-первых, не тараторь, я ничего не понимаю. Во-вторых, мне не нужны твои извинения. В нашей с ним ссоре ты не виновата, так что успокойся.       — Но… — Такаяма вскинула на него большие глаза и несколько раз моргнула. — Но вы были в гневе… И вы ушли…       — Я ушёл, потому что не хотел наговорить еще чего-нибудь, что закопало бы меня с головой. Если думаешь, что я взбесился из-за того, что ты высказала что-то там Комацу, то ты ошибаешься. Если бы ты не воспротивилась его «безмерной щедрости», я бы сделал это за тебя, — мужчина пожал плечами в ответ на её недоуменный взгляд. — И мы с ним всё равно пришли бы к взаимным оскорблениям.       Договорив, он улёгся обратно на подушку, чтобы не видеть, как продолжает хлопать ресницами жена. Тем не менее, на душе немного полегчало.       — Вот оно как, — промолвила девушка спустя полминуты, однако теперь в её голосе слышалась лёгкая обида. — Значит, дело только в том, что вы разозлились из-за его угроз?       Луна медленно выползла из-за облаков, осветив комнату Асакуры холодным светом, благодаря чему ему удалось поймать на себе взгляд медовых глаз, которые даже ночью оставались тёплыми. Покрывающий её фигуру дзюбан был, как и всегда, полупрозрачен из-за тончайшей ткани, и на этот раз Кэтсеро не захотел отказывать себе в удовольствии: осторожно выбирая слова, он скользил взглядом по плечам, груди и животу Такаямы. Желание проснулось мгновенно, сумев затмить все прочие опасения, которые крутились до этого в голове.       — Я разозлился из-за его наглости, — хмыкнул он, закидывая руки за голову, — а угрозы стали последней каплей. Ты же слышала его. Когда говорят такое, удержаться практически невозможно.       Лежа на спине, он следил за тем, как Юи, немного помедлив, согласно кивнула и опустила глаза в пол. Длинные ресницы слегка подрагивали, как и наполненные цветом розоватые губы, на которых мужчина задержал взгляд. Без ярких красок на лице она была куда красивее.       — И всё же… Сомневаюсь, что он простит вас. Что теперь будет? — на смену одному страху, который Асакура быстро развеял, пришел другой, из-за которого он и не мог уснуть.       — Мне терять нечего, так что если вышвырнет меня, я выполню свою угрозу. Выбор за ним.       — Но как это может быть правдой? Вы действительно считаете, что он ранил себя сам? Это невозможно, — тут же возразила она, снова заглядывая в глаза мужа. — Восемь ран… Никто бы своём уме не нанес себе столько ран, тем более стрелами!       — А возможно ли выжить после стольких стрел? Возможно ли, чтобы ни одна из них не нанесла вреда? — вопреки нежеланию вступать в спор вновь, Кэтсеро повысил голос, отчего девушка сжалась на месте. — Солдаты Токугавы, конечно, не отличались блестящим умом, но использовать стрелы в густой чаще, в ближнем бою… Для такого надо быть совсем идиотами. Никто не стрелял в него, он сам всё сделал, как только понял, что подоспевшая подмога заметит его трусливое бегство.       — И тем не менее, — Такаяма всё не желала униматься, что заставило мужчину невесело усмехнуться: её наивность просто поражала. — Восемь стрел. Не одна, не две, а восемь. Он должен был испытывать нечеловеческую боль, да и зачем так рисковать жизнью, когда всё уже было решено?       — Чтобы выставить себя потом героем? Чтобы никто не мог упрекнуть его в трусости? Чтобы все восхитились его живучестью и прозвали избранником богов? — самурай сел на футоне, чувствуя, как начинает закипать вновь, и на этот раз причиной действительно была Юи. — Я не знаю, что было в его голове, зато точно знаю, что Комацу изворотлив. Почему ты его защищаешь?       Лёгкий ветерок проскользнул в спальню, обдав холодом не только сидевшего у распахнутой перегородки мужчину, но и девушку, которая поспешила обнять себя за плечи.       — Я никого не защищаю, я пытаюсь понять, как можно так поступить с самим собой, — пролепетала она через пару мгновений, в течение которых Кэтсеро сверлил её взглядом. — Вы знаете, что Комацу-сан — последний человек, которого я стала бы защищать. Однако это кажется самым настоящим безумием…       — Люди, которые жаждут власти так, как жаждет её Комацу, и есть безумцы, — произнес Асакура, относя эти слова не только к сюзерену, но и к самому себе. — Они готовы на всё, чтобы занять своё место под солнцем. Ложь — самая безобидная часть их представления. Вспомни Токугаву, вспомни своего отца. Деньги и власть для таких людей всегда на первом месте, и за них они способны перегрызть глотку не только врагам, но и самим себе, как бы невероятно это ни звучало.       Оставив Юи обдумывать его слова, мужчина встал с футона и захлопнул сёдзи, однако обратно лицом к девушке он не повернулся. В груди кипели самые разнообразные чувства — от злобы до сожаления, — и обуздать их было так же непросто, как перекроить все порядки в стране. Причём последнее казалось более осуществимым. Выбросить из головы слова отца не получалось, что постепенно отравляло мысли Кэтсеро, который почти готов был поверить в его наставления. Опять.       Если все вокруг так ненавидят его, не лучше ли отвечать на их ненависть соответственно? По крайней мере, это было бы справедливо и не плодило бы ложные надежды на то, что клан Асакура смогут хоть где-то принять не как клятвопреступников. Они сделали всё, чтобы общество смогло их принять, чуть не умерли, осуществляя переворот ради лучшей жизни, а в итоге останутся там же, откуда начали своё восхождение — на самом дне. Разве же это честно?       Смотря уничтожающим взглядом на запертые сёдзи и варясь в собственных мыслях, которые раз за разом возвращались к наставлениям Шиджеру, он не сразу почувствовал, как к его спине прильнула Такаяма, обхватив его торс руками.       — Я знаю, что вам сейчас непросто, но не сдавайтесь, пожалуйста, — зашептала она так тихо, что самурай с трудом её расслышал. — Не становитесь таким, как Комацу или Токугава в погоне за влиянием и богатством. Я верю, что вы гораздо лучше и выше них.       — Только ты в это и веришь, — фыркнул он, не шевелясь, пока жена медленно дышала ему в спину. — Даже я сам не знаю этого наверняка.       — Иошито-сан тоже верит, что у вас всё получится. И Кичи, — услышав имя сына, Кэтсеро не сдержал усмешку, а перед глазами возник образ спящего в своей кроватки ребенка. — Ваш дедушка тоже верил в вас, я знаю точно.       — Дед считал меня тем еще выродком, — покачал головой мужчина, но улыбку с губ не стёр. Упоминание дедушки странным образом утихомирило кипящие внутри гнев и обиду на мир. — Меня он лупил палкой втрое усерднее, чем моих братьев.       Юи позади него тихо посмеялась и еще крепче прижалась к широкой спине, с которой постепенно начало спадать напряжение.       — Он делал это именно для того, чтобы вы не вздумали уподобляться таким, как Комацу. Не разочаровывайте его, уверена, он пристально за вами наблюдает.       — Боги, надеюсь, нет, — простонал Асакура, всё-таки разворачиваясь лицом к жене. — Если бы он всё еще был жив, он бы забил меня до смерти своей палкой. И был бы совершенно прав.       Юная девушка расплылась в улыбке, заметив, что тень ненависти всё-таки сошла с лица мужа, и приподнялась на носочках, чтобы обвить руками его шею. Для Кэтсеро, который еще полминуты назад горел намерением послать к черту всё свои благие намерения, это стало неожиданностью, вынудившей его замереть и вопросительно приподнять бровь.       — Но его здесь больше нет. Теперь вы отвечаете только перед собой, — зашептала Такаяма и мягко коснулась пальцами его заострённых скул, отчего мужчина ухмыльнулся и обвил рукой её талию.       Он чувствовал тепло кожи под дзюбаном и слышал, как взволнованно колотится её сердце: соблазнение было для неё в новинку и лёгкая дрожь в пальцах выдавала её стеснение, но наблюдать за её попытками было интересно и слишком возбуждающе, чтобы брать дело в свои руки.       — И передо мной, — длинные ресницы задрожали, когда Юи неспешно приблизилась к губам Асакуры, а на её щеках выступил румянец. — Вы же не подведёте меня?       Словно ответ на её вопрос, заданный пугливым тоном, ухмылка Кэтсеро чуть померкла. Не подведёт ли? Такой гарантии он не мог дать самому себе, не то что ей. Однако она ждала ответа, глядя на него с такой надеждой в медовых глазах, что даже за своё промедление ему стало стыдно. Если Юи верит в него, значит, он и правда сможет вынести всё, что готовила ему судьба? Хватит ли у него сил противостоять презрению нового общества, которое способен взрастить в последнем Комацу, и не выжечь его дотла?       — Что, если меня снова сбросят на самое дно? — тихим голосом поинтересовался самурай, наклоняясь к самым губам девушки. Их разделял какой-то миллиметр, но без её ответа он не решался пересечь эту границу. Он должен знать, что она будет на его стороне, если его осмелятся оставить ни с чем. После сегодняшнего ужина такой исход был вполне возможен. — Если я снова превращусь во всеми ненавидимого наёмника? Быть женой изгоя общества, знаешь ли, не самая завидная роль.       На короткое мгновение, которое для самого Асакуры показалось вечностью, Юи опустила глаза и задумалась. Её изящные брови немного нахмурились, пока взгляд блуждал по вороту серого хаори, которое он так и не снял после ужина, а подушечки пальцев, поглаживающие до этого его шею сзади, замерли. Он обещал ей другую жизнь, лучшую. Светлую. Радостную. Счастливую. Он обещал ей другую страну. Он столько всего ей успел пообещать, что давать очередную клятву не решался, и она это чувствовала. Обвинив Комацу в обмане, Кэтсеро лишил себя возможности контролировать происходящее и передал, сглупив, свою жизнь в руки разъяренного сюзерена.       — Для меня важнее, чтобы вы не теряли себя в этой борьбе за титулы и власть. Знаете, я бы, наверное, очень расстроилась, если бы вы не вступились за меня сегодня из страха разозлить вашего господина, — очень неуверенно и робко призналась Такаяма, вновь заглядывая в тёмные глаза мужа. — А ведь именно так и поступают те, кому чужое уважение важнее близких. Так поступала моя семья. И господин Комацу делал то же самое со своей семьей. Разрушал её в угоду сюзерену.       Молодой мужчина свёл брови, с трудом припоминая рассказы о семье Сэйджи. Какой она была? В воспоминаниях, которые покоились глубже, чем память о его отце, удалось отыскать только слова сюзерена о том, что он предпочел долг своей любви к жене. Неужели это и разрушило его идеальную жизнь? Жизнь, к которой так отчаянно стремился сейчас Кэтсеро.       — Я уже побыла дочерью великого самурая, и счастливой это меня не сделало. Скорее, наоборот. Так что я не против быть женой изгоя при условии, что он будет выше тех гордецов, которые будут править страной, — договорив, Юи вздохнула и снова привстала на носочки, возвращаясь к его поджатым губам. — Мне этого будет достаточно. А вам?       На этот раз устный ответ ей не потребовался: приметив улыбку, которая всё-таки тронула уголки губ Асакуры, девушка подалась вперёд и осторожно поцеловала его. Её поцелуй был кротким, скромным, сдержанным настолько, насколько стыдливой была она сама, но и этой слабой искры оказалось достаточно, чтобы разжечь огонь внутри мужчины. Неконтролируемое, обжигающее, болезненное желание накрыло его с головой, заставив поймать её губы и впиться в них горячим поцелуем, в котором чувствовалась вся страсть, сдерживаемая им на протяжении всего времени. Такаяма же отвечала на поцелуи неуверенно и смущенно, однако её часто вздымающаяся грудь и впившиеся в хаори пальцы подсказывали Кэтсеро, что она желает этого не меньше.       Углубляя поцелуй всё сильнее и сильнее, молодой самурай сбросил с себя надоевшие за вечер хаори и белое косодэ, позволив прохладному воздуху, прорывающемуся сквозь щели в перегородках, коснуться обнаженного торса. Оставшись в одних хакама, мужчина почувствовал, как по его плечам и спине забегали теплые пальцы, отчего по коже пробежали мурашки. Прикосновения Юи были мягкими, но она сама цепенела в его руках всякий раз, натыкаясь на вздувающиеся на коже крупные шрамы. Было ли ей противно? Или жутко? Или, как ему самому, тошно от воспоминаний о битве, свидетельствами которой они являлись? Он не желал знать ответ. Не всё ли равно?       Обхватив тонкую талию, Асакура потянул жену за собой на толстый футон и, присев на него, прислонился спиной к практически заледеневшей стене. Или же он был настолько разгорячен, что ему померещился этот холод? Не прерывая дурманящий поцелуй, мужчина усадил лёгкую фигуру девушки на свои окаменевшие бёдра и, не удержавшись от довольного смешка, приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на её раскрасневшееся лицо.       — Обычно я не люблю, когда девушка сверху, но для тебя сделаю исключение, — ухмыльнулся Кэтсеро, нащупывая пальцами узел на дзюбане Такаямы.       Как он и ожидал, та вспыхнула еще ярче и разомкнула было губы, явно намереваясь поспорить, но Асакура опередил её, запечатав их очередным крепким поцелуем. Сопротивление, с которым она встретила его наглость, не продлилось дольше пары секунд, в течение которых мужчина развязывал узел на её ночном одеянии. Когда длинный пояс полетел вглубь комнаты, а огрубевшая от меча ладонь скользнула под тончайшую ткань, он ощутил, как пальцы девушки затрепетали на его плечах. В то же время из её груди вырвался тихий прерывистый вздох, как будто прикосновение пронзило её яркой вспышкой.       Пряди шелковистых волос упали на почти что пунцовое лицо Юи, когда та прильнула к нему всем телом и, нависнув над губами Кэтсеро, которые ловили её робкие поцелуи, позволила его рукам подняться вверх по узкой талии. Почти прозрачная кожа дребезжала под пальцами Асакуры, выдавая всё возбуждение, которое скрывать было уже бесполезно: сама того не понимая, Такаяма отвечала на все его прикосновения и движения, едва покачивая бедрами. Неспешные, ритмичные движения, уговаривающие мужчину отбросить самообладание и, прервав ласки, слиться с её телом, сводили его с ума. Однако вопреки требовательной боли, наполнившей его естество вместе с прилившей кровью, самураю нравились её неловкие попытки.       Спустив с узких плеч белый дзюбан, он скользнул губами по тонкой шее и, услышав, как взволнованно сглотнула Такаяма, принялся покрывать поцелуями ключицы. Тонкие и хрупкие, они выступали из-под белоснежной кожи, создавая у Асакуры впечатление, что перед ним фарфоровая кукла, а не женщина из плоти и крови. Лишь один нюанс портил идеальную картину — небольшой шрам, который постепенно бледнел под ключицей, исчезая. Еще через месяц он станет совсем незаметным, но сейчас, лицезрея его так близко, самурай почувствовал себя так, как если бы ему дали пощечину.       Все уродливые шрамы, собранные на его теле, казались ничем по сравнению с этой узкой полупрозрачной полоской, едва заметной под светом луны, и именно её он возненавидел всеми фибрами души. Если его собственные шрамы были доказательствами его отваги, то этот являлся молчаливым свидетельством его неосмотрительности. Следя за ним взглядом в то время, как губы и язык ласкали плечи девушки, Кэтсеро не заметил, как с силой сжал её бедра и принялся их направлять, отчего Юи прикусила нижнюю губу.       Двигаясь так, как велели его руки, Такаяма чуть выгнулась и упёрлась ладонями о стену позади мужа, чей разум вмиг опьянел от возбуждения и злости на самого себя. Он был так пьян и одурманен, что не заметил, как за дверью, ведущей в коридор, появилась неприметная тень. Незаметный словно дымка, некто прильнул к щёлке между стеной и старой перегородкой, наблюдая за тем, как молоденькая девушка опускает руку к поясу на брюках мужчины, помогая скорее избавиться от него. Это длится не больше пары мгновений, после чего заведённый до предела Асакура бросает пояс в сторону и, приобняв жену за поясницу, медленно усаживает Юи сверху.       Уже совсем не такая скромная, как во время ужина, она издаёт тихий стон и сжимает пальцами плечи самурая, по телу которого прокатилась волна удовольствия. Прячась в ночной тьме, непрошеный гость нервно сглатывает, когда его взору предстаёт изящное женское тело, полускрытое под длинным дзюбаном. Однако узких плеч, ровного стана и медленно колышущейся от толчков груди оказывается достаточно, чтобы человек за перегородкой распахнул шире глаза, ощущая поднимающееся внутри желание.       Если бы Кэтсеро в ту секунду бросил хотя бы краткий взгляд на сёдзи, он бы непременно заметил невысокую фигуру, наблюдавшую за ними, но молодой самурай был полностью поглощен Такаямой. Неторопливо двигаясь внутри неё, он продолжал покрывать поцелуями мягкую грудь и живот, пока девушка повторяла его движения, дыша с каждой секундой все громче. Молчаливый зритель видел, как мужчина то и дело проскальзывает к уху изнывающей Юи, чтобы что-то прошептать, и пытался жадно вслушаться в ночную тишину.       О чем он говорил с ней в этот миг? Шептал, что она восхитительна? Наблюдатель, у которого в горле всё слиплось от вожделения, сказал бы именно это. И не просто сказал бы, а довёл её до неистовства своими резкими и мощными движениями. Однако движения Асакуры совсем не соотносились с тем острым желанием и той страстью, которые выдавал его жадный взгляд и выступающие на руках вены. Он двигался осторожно и ускорялся постепенно, по всей видимости, подстраиваясь под неторопливый ритм жены.       Еще один глубокий толчок, который Такаяма встретила отнюдь не тихим стоном, заставил Кэтсеро расплыться в улыбке и в очередной раз подняться к её уху. Снова неразличимый шепот. Но на этот раз девушка коротко кивнула и уткнулась носом в мужскую шею. Лишая все еще невидимого гостя удовольствия лицезреть обнаженную фигуру Юи, самурай опустил её спиной на футон и, избавившись от черных хакама, навис над дрожащим телом. Она встретила его глубоким, чувственным поцелуем, от которого у наблюдателя заскрипели от досады зубы: она вела себя непозволительно для благовоспитанной девушки.       Впрочем, сама Юи в этот момент совсем не думала о том, чтобы казаться благовоспитанной. Лежа на мягком футоне, она закрыла глаза, погружаясь в пучину наслаждения, пока нависающий над ней Асакура наращивал темп между её бедер. Если бы она, повернув набок голову, посмотрела на плохо закрытые перегородки, то наверняка охнула бы от ужаса, приметив следящий за ней глаз. Но она не поворачивалась. Всё, что она делала — это отвечала на страстные поцелуи, впиваясь ногтями в широкую спину мужа, и выгибалась, когда тело накрывала очередная горячая волна.       Казалось, она и правда любила его. Любила настолько, что позабыла не только о том, кем являлся Кэтсеро еще в недавнем прошлом, но и о своей скромности. Её прерывистое дыхание было слышно даже за пределами широкой спальни и расползалось по темному коридору, вынуждая наблюдателя впиваться в деревянный выступ до побеления костяшек. Вот значит, какая она скромница? Совсем не то, что в доме её отца… Не желая больше наблюдать за подобным, ночной гость отвернулся от супругов и упёрся горящим взглядом в стену напротив.       В то время, пока Такаяма тонула в удовольствии, которое заставляло её закусывать губы в попытке сдержать очередной стон, молодой мужчина тяжело дышал, сжимая её бедра. Теперь он двигался быстрее с каждым мгновением, желая разорвать тот натянутый внутри него болезненный узел, который вот-вот должен был лопнуть. Словно подразнивая Асакуру, Юи прикусила его нижнюю губу и посмотрела на него из-под опущенных ресниц.       Несмотря на чувственность, с которой она, не стесняясь больше, отвечала на его прикосновения, взгляд её был всё тем же: робкий и кроткий. Именно за этот взгляд он её полюбил во время торжества. Именно эти глаза, отчаянно искавшие поддержку и защиту, привлекли его в тот день. И именно эти губы, что так дрожали тогда, приоткрылись в очередном чувственном выдохе, когда Кэтсеро совершил несколько резких и сильных толчков, оборвавших внутри него всё напряжение. Как и жена, он не удержал вырвавшийся из самой груди громкий стон, который больше напомнил прячущемуся за стеной шпиону животный рык.       На несколько минут в тёмной спальне воцарилась тишина, нарушаемая только хриплым дыханием молодого самурая и звуками поцелуев: дрожащая под мужем Юи с нежностью касалась губами его подбородка и уголков губ, пока тот скользил взглядом по её красивому лицу. Чувство облегчения накрыло не только его тело, но и сердце, благодаря чему он смог позволить себе наконец расслабиться. Поцеловав девушку в последний раз, мужчина опустился на подушку рядом и посмотрел на нависающий над ними деревянный потолок.       Краем глаза он видел, как Такаяма вновь смущенно прикрывает обнаженную грудь длинным дзюбаном и спешит забраться под тёплое покрывало, однако его собственные мысли были где-то слишком далеко. Они блуждали далеко за пределами этой спальни, навевая сонливость и желание провалиться наконец в сон, так что он не сразу услышал тихий, едва различимый шепот Юи:       — Спасибо вам.       Слова дошли до него не сразу, но как только они пробились сквозь одурманивающий туман в голове, Кэтсеро повернулся к ней с удивлением за лице.       — За такое обычно не благодарят. Ну, разве что в Весёлых кварталах. Но и там благодарность выражают не словами, — произнес он всё еще охрипшим голосом, заставив девушку стыдливо улыбнуться и покачать головой.       — Да нет же. Спасибо за то, что заступились за меня на ужине, — пояснила она и заботливо укрыла Асакуру покрывалом. — По правде говоря, я выдохнула от облегчения, когда вы вмешались. Не представляю, как бы справлялась с гневом Комацу-сан…       Припомнив разозлённое лицо Сэйджи, которое ему непременно придётся лицезреть, как только взойдёт солнце, молодой самурай хмыкнул, но никакого напряжения или страха перед грядущим не испытал. Казалось, теперь он может вытерпеть даже самый жуткий разнос, на который только был способен его сюзерен.       — Скорее всего, ты бы не справилась, а просто разозлила бы его еще больше. Уж я-то знаю. Не важно. Забудь. Я не хочу говорить о нём, тем более сейчас, — ответил мужчина и широко зевнул, бросая взгляд на сёдзи, за которыми всё еще стояла ночь. — С утра меня и так будут линчевать.       Вопреки угрожающим последствиям, которые виднелись уже где-то на горизонте, Юи лишь улыбнулась и, приподнявшись на локте, наклонилась к щеке мужа, чтобы поцеловать.       — Всё будет хорошо. В любом случае, — прошептала она, завернувшись в покрывало и опустив голову на вторую подушку. — А если нет, я подниму вам настроение.       Сквозь подступающий сон Асакура тихо посмеялся и закрыл глаза, готовый отдаться в его власть. Тело и мысли молили об отдыхе. Засыпая, он почувствовал, как Такаяма положила руку ему на грудь и что-то тихо пробормотала, но смысл сказанного ускользнул почти мгновенно. Вслед за утомлённым Кэтсеро улыбающаяся девушка прикрыла глаза и сделала глубокий вдох, зная, что теперь будет спать сном младенца. Однако прежде чем покориться подступившей сонливости, она успела заметить невысокую тень, прячущуюся за второй перегородкой, но понять, была эта тень реальностью или же окутавшим её сознанием сном, не успела.